У драконов молчаливые глаза

…И я, в отчаянье поверженный,

с тоской и ужасом следил

за тем, как музыкант помешанный

опять к роялю подходил.

(Юрий Левитанский, 1995)

      Намджун стоит перед пылающим особняком, слышит крики людей, треск огня, но в глазах будто двоится. Сквозь пелену накатывающих против воли слёз накладывается другая картинка, другое здание: падающие стеллажи магазинчика, обваливающиеся потолочные балки… и задыхающиеся в дыму родители. А он ничего не может с этим сделать. Он может лишь стоять. Он бесполезен. И тогда, и сейчас. Он не реагирует, когда Джисон трясёт его за плечо и кричит о том, что нужно уходить, что они ничего не могут сделать, что здесь находиться опасно.       Но Намджун не может. Он должен. Себе, родителям, Юнги, Манволь. Ради них ему нужно собраться с силами. Он больше не пухленький подросток, он взрослый и сильный мужчина. А в горящем доме — Джихёк. Отец Манволь. Её семья. А значит, и его семья тоже.       А семью не бросают.

Тремя неделями ранее

      Высокий мужчина с длинными волосами, убранными в низкий хвост, окинув высокомерным взглядом двух телохранителей у дверей, входит в приватную комнату ресторана Sabiru.       — Господин Чхве, — холодно.       — Мори, говори, что хотел, и освободи меня от своего общества. Я обедаю.       — Вы забыли добавить к моему имени «господин».       — Какой из тебя господин, Мори? Раньше я обращался к тебе вежливо только по доброте собственного сердца, — из уст старика Чхве сочится неприкрытый сарказм и презрение.       — А что же произошло теперь? Вы вдруг решили перестать быть вежливым? Может быть, вам показалось, что в ваших руках наконец-то появилась власть? — холод и усмешка на когда-то красивом лице.       — Не язви, Мори, пока я тебя не выгнал отсюда. Я делаю тебе одолжение, даже просто слушая, помни об этом.       — О, а я помню другое, как вы умоляли меня о помощи с уничтожением клана Ли.       — Дела минувших дней. Сейчас клана Ли больше нет. Джисон с трудом оправляется от ранения, девчонка мертва, а Джихёк, говорят, совсем невменяемый стал. Так что да, власть теперь в моих руках.       — Именно этот вопрос я и хотел поднять: уговор был на то, что Манволь отдадут мне, живой и невредимой.       — Вышла небольшая накладка, — Чхве неопределённо взмахивает палочками для еды и пожимает плечами.       — Её пристрелили ваши люди по вашему приказу.       — Нет, что ты! Скажешь тоже, Мори. Не было такого приказа, это досадная случайность, поверь. Мне жаль, что твоего воссоединения, — старик делает многозначительное выражение лица, — с любимой племянницей теперь не произойдёт.       — А вот руководитель вашей службы охраны и те двое выживших в перестрелке ребят сообщили мне совсем другую информацию.       — Что ж, не в меру болтливых моих сотрудников придётся уволить, — с сожалением вздыхает Чхве.       — Мёртвых нельзя уволить.       — Что ты сказал?       — Я сказал, господин Чхве, что вы вновь неверно оценили сложившиеся обстоятельства.       — Охрана! — когда из-за дверей не появляются телохранители, старик начинает паниковать. — Охрана! Да твою мать! — он бросается к дверям, но они закрыты.       — Присядьте на место, — льдом в голосе Мори можно резать металл, — и не позорьтесь, господин Чхве.       — Что тебе нужно?       — Мне нужен был партнёр, соблюдающий договорённости. Человек, их не соблюдающий — мне не нужен.       — Господин Мори, я думаю самое время вернуться к переговорам и попытаться разрешить ситуацию мирным путём, — Чхве меняет тон на заискивающий.       — Мирным путём… Мир, господин Чхве, это противоположность войне, а война предполагает открытый вооружённый конфликт. Между вами и мной нет открытого конфликта. Между нами было, как вы выразились: небольшое непонимание.       — Было? — с надеждой переспрашивает Чхве. — Значит, сейчас его нет?       — Конечно, — Мори отвечает ему снисходительно, — ведь для непонимания нужны двое людей. А здесь только я.       — Н-не понимаю вас… — начинает запинаться старик.       — Какие вы, корейцы, надменные и самовлюблённые. Всегда замечал это, но не мог понять, — он осматривает интерьер ресторана, в традиционном стиле эпохи Чосон, — вы пригласили меня именно сюда, хотя на Итэвоне есть восхитительный ресторан Wang Thai.       — Но, господин Мори, он же для молодёжи, да и там… тайская кухня…       — Именно об этом я и говорю. Тайская еда прекрасна. И ею нельзя отравиться, в отличие от рамёна, — после его слов Чхве с ужасом смотрит в свой рамён.       — Вам осталось, — Мори изящным движением освобождает запястье и смотрит на часы, — около двадцати минут. Мы успеем с вами ещё немного поговорить, но давайте поторопимся, не хочу присутствовать, когда начнутся необратимые изменения и выделения из организма, ну вы понимаете, о чём я.       Чхве медленно зеленеет. Сглатывает, не в силах вымолвить ни слова.       — Как я уже сказал, господин Чхве, я не люблю, когда партнёр не сдерживает обещаний. Вы убили мою девочку. Она была моей единственной семьёй. Я думаю, будет равноценным обменом, если за ваш обман я вас убью, а за уничтожение моей семьи — уничтожу вашу.       — Нет, господин Мори…       — Вот я уже и «господин Мори». Люди — такие двуличные создания. Кажется, что они вас любят, а они спят и видят, как избавляются от вас и забирают все ваши достижения себе. Понимаете, о чём я?       — Н-нет, — Чхве начинает хрипеть и чувствовать, как задыхается.       — Я о ваших чудесных сыновьях.       — Нет!       — Да, господин Чхве. Да. Смотрите, прямо сейчас я отправляю каждому из них сообщение с информацией о вашей близкой смерти и выгодным деловым предложением. Тот, кто первым убьёт брата, получит власть в клане Чхве. Ведь все необходимые документы и сведения теперь у меня, и я могу распоряжаться ими, как моей душе угодно.       — Нет… как… — еле слышно шепчет Чхве.       — Да. Именно вот так. А я, пожалуй, пойду. Прощайте. Мой недальновидный «господин» Чхве.       Мори стучит в двери два раза, делает паузу и стучит ещё трижды. Телохранители отпирают замок и послушно выпускают мужчину, после чего, немного постояв снаружи и убедившись, что старик не покинул комнату, тоже уходят.       Через пятнадцать минут те же двери распахиваются и пропускают перепуганного Мингю. Он весь растрёпан и сорванно дышит.       — Папа, нет! Нет-нет! Папа, пожалуйста!       Он бросается к лежащему лицом на столе отцу, проверяет пульс, пытается услышать дыхание. На удивление, спустя несколько мгновений ему это удаётся. Старик приоткрывает глаза, с трудом фокусируется на сыне. Мингю хватает его за руку. Та еле ощутимо сжимается на его пальцах, и сердце главы клана Чхве останавливается навсегда. Почти целый час Мингю сидит неподвижно возле тела отца и плачет. Он не знает, что ему делать, он никогда не умел убивать. А теперь ему некуда возвращаться и некого просить о помощи. Ведь других родственников у него не осталось, а все старые дружеские связи он уже разорвал. Он искренне любил и отца, и брата. Вот только он не был глуп и прекрасно понимал, что оба вряд ли отвечают ему взаимностью. Для отца он был лишь временной прихотью, чтобы повлиять на клан Ли, а для брата — соперником и надоедливой мошкой. Зачем он вообще приехал в этот ресторан? Ведь в сообщении было чётко сказано: кто первым убьёт. А он сидит тут, горюет по отцу, вместо того, чтобы прятаться или планировать убийство. Хотя какое убийство, конечно, ему придётся прятаться. Всю свою оставшуюся жизнь прятаться. Вряд ли она будет долгой. Минсок — официальный наследник клана, а он лишь жалкий бастард, ублюдок, которого отец согласился приютить. У Минсока в руках все возможности семьи, ему без возражений подчинятся все сотрудники, а что Мингю? Просто мелкая крыса, никому не нужный предатель. Наконец, дрожащими пальцами он набирает единственного человека, который не откажется ему помочь.       — Алло, Джексон? Нет! Не бросай трубку, пожалуйста! Я умоляю тебя, пожалуйста! Мне нужна твоя помощь… Да, я в Sabiru, в шестой комнате… Я знаю. Я понимаю. Я умоляю тебя помочь мне… Мне больше некого просить… Хорошо.       — Алло, Намджун? Это Джексон. Манобан сделал первый ход. Планы немного меняются. Встречаемся через час в нашем месте.       Заброшенный ангар гостеприимно принимает троих гостей: расслабленно курящего у неприметного входа Джексона, сливающегося с темнотой, как обычно мрачного ДжейКея и сосредоточенного Намджуна в неизменном строгом сером костюме. В этот раз оттенка маренго. Им предстоит принять последние решения. Расстановка сил почти завершена, все главные фигуры сделали свои ходы, остались маленькие незаметные пешки и спрятанные в рукавах тузы: Намджун никогда не брезговал смешивать правила разных игр. Так интереснее. Острее. Надёжнее.       — Ты начинаешь, Джексон, раз собрал.       — Чхве мёртв.       Намджун бросает взгляд на ДжейКея. Тот кивает.       — Где? Как?       — Ресторан Sabiro. Его отравили. Манобан. Затем отправил обоим братьям сообщение. Кто первым убьёт брата — получит все сведения и документы по бизнесу Чхве. Пока старик праздновал мнимую победу, этот тайский проныра умудрился подкупить или угрозами заставить большую часть парней Чхве перейти на его сторону.       — Что мы можем из этого извлечь?       — Всё, Джун. У меня Мингю.       Намджун заинтересованно поднимает бровь. Неожиданно. Лишние козырные карты ещё никогда не мешали игре в шахматы. Прекрасно.       — Он же, считай, смертник. Надёжно спрятан?       — Обижаешь. У моих.       — Какие у него планы? Хочет возглавить клан после отца?       — Если честно, парень напуган до усрачки и похож на ребёнка, потерявшегося в торговом центре. У него нет связей, нет других родственников. В настоящий момент я и ты — его единственная защита. Как бы иронично это ни звучало.       ДжейКей хмыкает из своего угла.       Намджун доволен.       — ДжейКей, что у тебя? Есть хорошие новости?       — Да. Ваш неуловимый Мори спалился, сунувшись на встречу к Чхве. Мои дети следили за Чхве и смогли подцепиться к Мори после ресторана. Слежка установлена.       — Наконец-то. Место?       — Зафиксировали. Теперь нам будут известны все его перемещения, куда бы он ни пошёл. Но самим сунуться туда вряд ли получится. Слишком хорошо охраняется. Япошки.       — Значит, остаётся ждать и выманивать. И стоит кинуть ещё ребят на Минсока. Нам не надо, чтобы он испортил мне планы.       — Будет сделано.       Трое расходятся. Теперь им остаётся только ждать. Связываться с японцами напрямую — верная смерть. Пытаться выловить Мори-Манобана открыто — верная смерть. Для плана Намджуна жизненно необходимо, чтобы вокруг чертового тайца не было ни единого всплеска волнения, который могли бы отследить органы, японская мафия или общественность.       Для них наступает эфирная тишина.       Ежедневные отчеты ребят ДжейКея. Один за одним. Одинаковые: Мори в доме, Мори покинул номер и был в ресторане таком-то, Мори вернулся в дом.       Намджун молча пьёт свежесваренный кофе. В его ладони красная флешка. Он задумчиво вертит её между пальцами. В пустоте квартиры тишина особенно тяжела. Он опускает флешку в верхний карман пиджака и вызывает такси.       — Доброго дня, помощник прокурора.       — И тебе, Намджун. Что тебя сподвигло на встречу?       — У меня есть новости и предложение, которое очень обрадует госпожу Чон.       — Бывшего прокурора? — сказать, что Чимин удивлён — не сказать ничего.       — Её самую.       — Что же за новости?       — Я могу вернуть ей её любимого подопечного Мингю. Он как раз созрел для наставления на путь истинный.       — Мингю? Что случилось?       — Вот этого я тебе рассказать не могу.       — Я уже заинтригован. Почему нет? Теперь у тебя есть секреты от меня? После всего, что между нами было?       — Теперь твоя жизнь для меня имеет ценность и немаленькую пользу. Тайна останется со мной, а ты спи крепко и живи долго, помощник прокурора Пак. Я отдам Мингю только лично госпоже Чон, пусть готовит для него программу защиты свидетелей и новую личность.       — Но…       — Никаких подробностей, Чимин. Мне нужны эти гарантии для Мингю и личная встреча с госпожой Чон.       — Хорошо. Как скоро?       — Чем быстрее, тем лучше.       — Торопишься?       — Не уверен.       — В чем не уверен, сумасшедший ганпхэ?       — Как долго ещё проживу.       Намджун хлопает ошарашенного Чимина по плечу, допивает последний глоток холодного кофе и выходит из кафе.       Продолжается одиночество.       Тяжело быть одному, когда привык много лет быть единым целым с кем-то другим. С кем-то важным и нужным. Но ему нельзя связываться с Юнги и Манволь. Они должны быть в безопасности. Каждый раз, садясь в такси, он вспоминает, какой ценой ему досталась та красная флешка и в игры какого уровня он опрометчиво влез.       Продолжается тишина.       Не происходит ничего. Каждый из заговорщиков выполняет свою часть договоренности. И ждёт. Весь план целиком знает только Намджун и теперь — госпожа Чон. Ради мальчика, который дорог ей как сын, она согласна на всё. Семья — сильный козырь. Всегда. Никчёмная крыса Мингю с лёгкой руки судьбы вмиг стал самым важным человеком. И залогом хорошего будущего, если план выгорит, и они все выживут.       Продолжается страх.       Пусть всего плана не знает никто, кроме двух человек, и никто не может слить информацию врагу — от сбоев не застрахован никто. Каждый день, один за одним, Намджун думает и анализирует. Что может пойти не так, где нужно предусмотреть запасной вариант действий. Он знает, что умён. Он в себе уверен. Но не уверен, что хоть кто-то в этом мире может правильно оценить больной мозг Манобана. А уж в чём-чём, а в том, что у этого психа не всё в порядке с крышей — Намджун не сомневается.       Дни утекают сквозь пальцы.       Пока в один из дней не раздаётся звонок и сразу за ним — ещё один.       — ДжейКей?       — Мои дети его потеряли. Сучёныш заметил слежку. Или знал о ней с самого начала. Исчез, как сквозь землю провалился.       Чёрт-чёрт-чёрт.       — Когда?       — Полчаса назад.       — Алло, Джисон?       — Намджун, мне позвонили наши люди в особняке. Он, блядь, горит!       — Джихёк?       — Он там. Он не выбрался. Он внутри, Намджун…       Намджун срывается. Когда он добирается, весь дом охвачен огнём. Джисон что-то кричит ему в ухо про то, что спасатели уже подъезжают, что нужно надеяться на лучшее. А Намджун стоит перед пылающим особняком, слышит крики людей, треск огня, но в глазах будто двоится. Сквозь пелену накатывающих против воли слёз накладывается другая картинка, другое здание: падающие стеллажи магазинчика, обваливающиеся потолочные балки… и задыхающиеся в дыму родители. А он ничего не может с этим сделать. Он может лишь стоять. Он бесполезен. И тогда, и сейчас. Он не реагирует, когда Джисон трясёт его за плечо и кричит о том, что нужно уходить, что они ничего не могут сделать, что здесь находиться опасно.       Но Намджун не может. Он должен. Себе, родителям, Юнги, Манволь. Ради них ему нужно собраться с силами. Он больше не пухленький подросток, он взрослый и сильный мужчина. А в горящем доме — Джихёк. Отец Манволь. Её семья. А значит, и его семья тоже.       А семью не бросают.       И он делает шаг вперёд.       — Ты, блядь, куда?! Ты с ума сошёл? Что я скажу Манволь? Стой!       Но он не останавливается. Это был его план. Он знал, что псих опасен. Он должен спасти старика из горящего дома. Если тот ещё жив. Намджун стягивает с себя пиджак и окунает в воду в чаше маленького фонтанчика у крыльца, закрывает им голову и лицо, и входит внутрь. Нестерпимо жарко, сердце стучит как бешеное. В огне и дыму почти ничего не видно, он передвигается наощупь. Слева раздаётся ужасающий треск и лестница, медленно проседая, обрушивается. Хорошо, что спальня Джихёка и библиотека находятся на первом этаже, остаётся надеяться, старик не изменил своим привычкам и не вздумал в последний момент спрятаться на втором этаже. Тогда надежды не останется.       Поворот направо, поворот налево, пнуть ногой тлеющие двери комнаты — пусто.       Назад. Пять метров прямо, в дыму. Дышать уже тяжело, перед глазами начинает плыть. Намджун сгибается вдвое, чтобы не дышать угарным газом. Становится чуть легче. Поворот налево, дверь в библиотеку направо. Открыта. Он заглядывает внутрь. Плохо. Здесь огонь сильнее: книги горят. В глубине помещения открытое пламя и не пройти. Он пытается осмотреться и замечает Джихёка, лежащего под старым дубовым столом у окна. Видимо, старик пытался спрятаться, испугавшись. Намджун опускается на четвереньки и подползает к нему. Проверяет пульс, тот еще жив. Из последних сил он тащит его до двери, вздрагивая от грохота падающих стеллажей за спиной, затем сворачивает в сторону кухни: тем же путем, что он пришёл, им уже не пройти, на выходе из гостиной обрушились балки баллюстрады. Он доползает до чёрного входа. Слишком медленно. Осталось буквально пару метров, но сил уже нет, воздуха тоже. Пиджак давно высох и жгёт кожу, как и рубашка. Но скидывать их — глупость, будет только хуже. Он пытается помнить об этом, толкая дверь. Заклинило. Ещё раз. Не помогает. Он отпускает Джихёка, подтаскивает поближе сервировочный столик и опрокидывает его прямо перед собой, так, чтобы столешница прикрывала их двоих. Затем прикрывает старика сверху, сам пригибается к самому полу и разворачивается к двери ногами. С пятой попытки ему удаётся выбить дверь, и над ними проносится с жутким свистом пламя. Столешница спасает их от него, но сама загорается. Он отползает, не поднимаясь высоко от пола, пытаясь в таком положении тащить Джихёка. Достигнув выхода, он просто подтягивает старика к себе, обнимает его и, повернувшись, падает с крыльца чёрного входа набок, на траву у каменной кладки основания особняка.       Он проверяет пульс Джихёка. Слабый, но есть. Он смог. Они смогли. Старик тоже молодец, живучий.       Остатки дня проходят почти в беспамятстве. Джисон везёт их в больницу. Там у Намджуна берут какие-то анализы, ставят капельницу, а затем оставляют в покое. А Джихёка забирают в реанимацию. Джисон уходит с ним, несмотря на сопротивление врачей: неизвестно, как далеко способен зайти Манобан и насколько широки его возможности. Было бы глупо вытащить Джихёка из огня и потерять его из-за действий продажного медбрата.       Они уходят. Намджун остаётся в тишине. Несмотря на то, что вокруг снуют люди, пищат кардиомониторы, в его восприятии мир молчит. Или настолько сильным был стресс, или настолько громким треск огня. Или и то, и другое. Он слышит чужие разговоры, стук каблуков по кафельной плитке, скрип дверей, но внутри будто оборвалось что-то. Эти звуки такие… неправильные. Бессмысленные. Они не имеют значения. Они не стоят того, чтобы обращать на них своё внимание. Теперь.       — Как ты? — взявшийся из ниоткуда Хосок даже не раздражает своей вечной улыбкой.       — Жив.       — А Джихёк?       — Тоже.       — Это хорошо.       — Да.       — Ты молодец.       — Да. Знаю, — а в душе всё ещё полное безразличие.       — Мне Джисон позвонил, вот я и приехал.       — Ммм… Ок.       — А ты знаешь, мы с ним учились вместе. В старшей школе.       — Он не говорил.       — Он был моим другом.       — Ммм.       — А ещё меня постоянно били. И травили, — Хосок в кои-то веки перестаёт идиотски улыбаться.       — Ну я не удивлён, — Намджун хмыкает.       — Ещё и угадаешь, за что?       — Ты педик и вечно лыбишься, как придурок, — грубые слова почему-то звучат дружелюбно, когда они успели стать друзьями?       — Точно, хитрожопый мелкий ганпхэ, — Хосок не остаётся в стороне в обмене саркастическими замечаниями. — А ещё мне нравилось одеваться поярче, волосы красить, ногти. Рисовать на них такие, знаешь, милые смайлики. А Джисон вступался потом за меня. И ходили мы вдвоём с расквашенными носами. Хорошее было время…       — Да ты что, — Намджун хмыкает снова.       — Да. Честно всё было. Открыто.       — А сейчас? — глупый неуместный разговор вдруг кажется правильным и нужным, а взаимные грубые шутки — единственно верными.       — А сейчас одно враньё. Но Джисон меня научил. Ещё тогда научил, как это: врать. Какую из лжи можно извлечь пользу. Как заставлять людей поступать так, как хочется тебе.       — Это ты умеешь, я заметил.       — Да.       — Зачем ты мне рассказал это?       — Ты хороший парень, Намджун.       — Думаешь?       — Уверен.       — И что теперь?       — Теперь ты — член этой семьи. Здесь не врут друг другу. И помогают. Всегда.       — Спасибо, Хосок.       — Да.       И вот Намджун снова один в пустой квартире. Но теперь ему не нужно ждать. Теперь его очередь делать ход. Пешка, которая пойдёт в расход — Минсок. С помощью сведений и контактов, полученных от Мингю, Джексон сливает ему информацию о местонахождении Джихёка. На совершение недальновидного поступка у Минсока уходит буквально несколько часов: в 17:03 он входит в здание госпиталя. Без охраны.       В 17:05 к его горлу приставлен нож, а руки скручены за спиной.       — Блядь, я всё скажу и сделаю, как вам надо, только не трогайте меня!       — Нам нужен Манобан.       — Кто?!       — Мори. Ты знаешь его как Огая Мори.       — Боже, да всё, что угодно. Мне этот чокнутый самому жить мешает.       — Этот чокнутый — единственный, кто может обеспечить тебе власть в клане отца.       — Да не нужен мне этот клан! Я вам клянусь! Мне нужны деньги. Деньги я люблю. А эти проблемы с бизнесом и наркотой мне не всрались.       — Сложно поверить.       — Эй-эй, осторожнее с моей шеей! Ребята, вы чего такие нервные? Давайте договоримся? А? Жизнь и деньги мне важнее вот этой вашей мафиозной ерунды, окей? Поверьте, я не секу в бизнесе, отец меня к нему не подпускал. И денег не давал, старый козёл! Хорошо, что сдох. Мне это всё не надо, можете отдать Мингю, забрать себе, мне нужен процент. Бабки. Окей? А я постараюсь быть сильно полезным парнем, окей?       — Сообщи Мори, где Джихёк. Так, чтобы было не подозрительно.       — Чё? Да вы с ума сошли? Он же припрётся его убивать со своими япошками!       — Твоего мнения спросили?       — Нет-нет. Понял. Сейчас всё будет в лучшем виде. Вот. Отправил ему, довольны? Я могу идти?       — Иди. И помни о своих обещаниях.       — Да вас хер забудешь.       Кто помнит правила детской игры «пол — это лава»? В целом, правило одно: не наступать в лаву. Балансируй сверху, не дай себя столкнуть.       Первый прыжок.       Дети ДжейКея сообщают, что Манобан отреагировал на приманку и покинул охраняемый дом. Один.       Он приезжает в больницу, поднимается на этаж. Держится под камерами, рядом с людьми, не покидает открытые коридоры. Подойдя к палате Джихёка, он не входит внутрь, лишь долго стоит и смотрит через окошко на мирно спящего старика. Ему нужно отдать должное, он держит себя в руках. Эмоции на его лице сменяются одна за другой: от удовлетворения от внешнего вида обожженного Джихёка до яростной злобы от того, что тот всё-таки выжил. Полчаса проходят в сомнениях, затем он разворачивается и уходит. Воспитанный японцами, даже на пределе он помнит о безопасности. Но он не знает о джокерах в рукавах пиджака Намджуна.       Второй прыжок.       Манобан выходит из лифта и навстречу ему идёт Манволь. С распущенными волосами, в тёмных очках, явно пряча лицо, но это она. Он узнаёт племянницу по одежде, по походке, по жестам — он так давно следит за ней, с момента приезда в страну больше года назад. Да и у входа стоит её автомобиль, пропавший из виду три недели как. Вот он, его шанс. Она пряталась, но не выдержала и приехала навестить отца. Всё-таки его старания не пропали зря. Ему нужно лишь переговорить с ней. Но он не успевает войти за ней в лифт, тот закрывается и уезжает. Манобану приходится ждать следующий, он нервно и нетерпеливо жмёт кнопку нужного этажа, его раздражают все эти люди, заходящие внутрь с ним, задерживающие его. На этаже её уже нет, наверно, она уже в палате. Сейчас он сможет закончить начатое много лет назад. Его глаза горят воодушевлением, он распахивает дверь палаты и закрывает её за собой, поворачивается к Манволь и чувствует укол.       Последнее, что он видит: круглые пятна сигаретных ожогов на шее девушки с короткими волосами и пустыми, холодными глазами, склонившейся над ним с пятикубовым шприцем.       Манобан приходит в себя под тусклым светом металлической потолочной лампы на заброшенном складе. Он плотно прикован стяжками к высокому стулу с железной литой решетчатой спинкой. Слева от него в низком кресле с потрёпанной, видавшей виды обивкой дымит какой-то скруткой Юнги. Обнаружив, что Манобан очнулся, он пинает его в колено кроссовком, тот закашливается и издаёт нечленораздельный стон: горло пересохло. Перед ним появляется Манволь, она хлопает его по щекам ладонями и обеспокоенно смотрит в лицо.       — Дядя! Дядя! Очнись? Что с тобой произошло? Что с тобой?       Манобан с глазами, загоревшимися искрой надежды, поднимает голову и вглядывается в лицо племянницы.       — Манволь? — шепчет хрипло. — Милая, помоги, пожалуйста…       Затем он замечает улыбку на женском лице, циничный холодный взгляд, мозг улавливает общую неуместность происходящего. Он дёргается назад.       — Простите, господин Мори, не удержалась, — Манволь холодно усмехается. — У меня к Вам есть пара вопросов.       — Манволь, девочка моя! Это же я!       — Кто? Я вас не знаю.       — Ну как же, ты, наверно, меня просто не помнишь. Я твой дядя, Пайтхун.       — У меня только один дядя. И его зовут Ли Джисон, — Пайтхуна при упоминании имени корежит, но он продолжает гнуть свою линию.       — Нет, я брат твоей мамы. Пайтхун Манобан.       — Но дядя, моя мама умерла восемнадцать лет назад.       — Да, я знаю. Я так сожалею…       — О чём? — перебивает его Манволь.       — О чём… о том, что не мог быть рядом с тобой эти годы.       — А кто тебе мешал?       — Твой отец! Он выгнал меня. Он сказал мне не приближаться к тебе.       — И ты не приближался?       — Да, я же не мог!       — Какой послушный! — с наигранным сарказмом восклицает Манволь. Рядом хмыкает Юнги, и невозмутимо поднимает бровь стоящий за спиной девушки Намджун. — А теперь смог?       — Да, теперь я могу забрать тебя с собой! Я твоя семья! — продолжает Пайтхун, ещё не уловивший издёвки.       — А зачем ты мне? — огорошивает его неожиданным вопросом Манволь.       — Как з-зачем?       — У меня уже есть семья, господин Мори. У меня уже есть дядя. И у меня уже есть послушный мужчина рядом, — говорит она, поглаживая за ухом Намджуна, надменно смотрящего на Манобана сверху вниз.       — Но…       — У меня уже есть друзья, родственники, верные люди. И все они были рядом со мной много лет. А что ты?       — Я…       — А ты припёрся в мою страну, никчёмная тайская шавка, решил, что можешь убивать и калечить всех этих людей? Они мне дороги, господин Мори. И я не люблю, когда обижают дорогих мне людей.       — Всё не так…       — Не так? Ты настолько убог, что даже не смог обеспечить моей матери достойную жизнь. Ты не нашёл работу, не нашёл жилья, всё это сделала она, а ты только ошивался около неё, пытаясь устроиться поудобнее. Вместо заботы о ней, а потом заботы обо мне, ты бросил нас, а теперь вернулся и попытался убить мою семью?! Тех, кто заботился обо мне и любил меня двадцать шесть лет?! — Манволь почти не повышает голос, но от её тона у всех в ангаре создаётся ощущение, что ощутимо похолодало, настолько резко, бесчувственно бьют они наотмашь по растерянному Манобану.       — Нет! Нет, не так, — Пайтхун бегает глазами, судорожно пытаясь придумать, как ему выкрутиться, ни один из окружающих его людей не внушает надежды на хороший исход. Он психует. — Ты! Это всё ты! — Он с ненавистью смотрит на Намджуна. — Мелкий ганпхэ! Если бы не ты, мне бы всё удалось! Ты попутал мне все планы, да чтоб ты сдох, сучёныш… — он давится фразой от злости.       Намджун смотрит на это с безразличной ухмылкой человека, у которого гипотеза успешно сошлась с доказательством, а левая сторона уравнения оказалась, как и задумано, равна правой. Манволь ловит взгляд Юнги, улыбается, поднимает руку и указывает пальчиком на Манобана. После чего разворачивается и идёт к выходу. Намджун бросает короткое: «Только без повреждения костей», и следует за ней, слыша сзади глухой хрипящий звук. Уже в дверях она оборачивается, бесстрастно смотрит в угасающие глаза дяди, отворачивается и выходит наружу. Вслед ей из своего угла в темноте одобрительно ухмыляется ДжейКей.       Намджун смотрит на свои обгоревшие руки, дёргающегося в последних судорогах Манобана, на улыбку Юнги и Манволь, ухмылку ДжейКея, которая раньше вызывала у него лёгкий страх. Поднимает голову, оглядывает тёмное мрачное помещение, единственную лампу, вдыхает поглубже — и не чувствует ничего, кроме спокойствия и удовлетворения. Ни единого проблеска цвета, только умиротворяющий чёрный. Честный. Правдивый. Надёжный. Постоянный.       И открывает дверь.       На улице, оперевшись о железную стену и постукивая по асфальту носочком туфли, его ждёт Манволь. Она смотрит на него с лёгким прищуром, отчего становится ясно, что его тайное оружие ею раскрыто, и она, ожидаемо, недовольна.       — А теперь, Дракончик, ты мне объяснишь, почему приманкой для этого психа стала Джису?       — Я не мог поставить тебя.       — Почему это?       — Во-первых, я думал о твоей безопасности. Что угодно могло пойти не так.       — А о безопасности Джису ты не думал?       — Она сама вызвалась, это была её идея изначально.       — И ты ей не запретил?       — Это не моя женщина, чтобы я ей запрещал, — возмущается он.       — Ах так, а что Джексон?       Тишина.       — А Джексон не знал об этой части плана… — с повинным, но всё ещё наглым, видом Намджун опускает глаза.       Манволь встаёт напротив него впритык.       — А во-вторых?       — Что?       — Ты сказал «во-первых, безопасность», а «во-вторых»?       — Да это уже неважно, детка… — пытается съехать с темы Намджун.       — Говори, — она втыкает ноготок ему под подбородок и прижимается вплотную.       — Я не хотел, чтобы твои возможные эмоции по поводу дяди испортили мой план.       — То есть я истеричка?       — Нет.       — Психованная?       — Нет.       — Ненадёжная?       — Да нет, ну детка, я не это имел в виду…       — Дракончик плохой, — выдыхает ему в губы Манволь, — он будет наказан.       — Нет, нет! Детка, я больше не допущу такой ошибки, — бессовестно лжёт Намджун, и она это тоже прекрасно понимает, — как я могу загладить свою вину?       — Можешь зализать.       — Как прикажешь, детка, — Намджун улыбается, послушно перехватывает её палец губами и многозначительно смотрит в глаза.       — Тогда поехали, чего ждать. Где твоя машина?       — О…       — Что значит «о…»?       — Поедем на твоей.       — Куда ты дел машину?       — Продал.       — Зачем?       — Записи с камер оказались несколько дороже, чем я рассчитывал.       — Настолько?!       — Да.       — Они хоть того стоили?       — О, да!       Намджун улыбается. Широко, счастливо. Красная флешка, стоившая ему драгоценного автомобиля, и взломанный телефон Манобана обеспечили ему власть в бывшем клане Чхве и долгосрочное сотрудничество с прокуратурой. Теперь у него в руках все ниточки, чтобы ни Мингю, ни госпожа Чон, ни Минсок не смогли и слова сказать в сторону клана Ли. Теперь они неприкосновенны. Переоформить официальные бизнес-источники дохода на себя — и они с Юнги никогда в жизни больше не вспомнят о существовании слов «дорого» или «недоступно». А слив часть информации помощнику прокурора Паку, он подарил тому неплохой задел на роскошную карьеру. Иметь в должниках прокуроров — полезно и выгодно.       Дракон расправляет крылья, затмевая небо.       На следующий день в СМИ коротко и сухо сообщают о несчастном случае: ночью автомобиль некоего Огая Мори, гостя из Японии, столкнулся на пригородной трассе с внедорожником господина Чана, возвращавшегося из командировки в Китае. Оба скончались на месте. От столкновения бензобак внедорожника воспламенился, огонь уничтожил оба автомобиля вместе с водителями. Личности погибших установлены с помощью дентальной идентификации. Все выражают соболезнования жене погибшего господина Чана, известной драматической актрисе Ким Чонхи и её дочери Ким Джису, падчерице господина Чана. По сведениям, полученным из японского посольства, родственников у господина Огая Мори — нет.

Месяц спустя

      Намджун идёт по гравийной дорожке мимо бывшего особняка Чхве, направляясь к гаражу. Охранники и дворецкий кланяются ему, он с улыбкой кивает им в ответ. Он останавливается перед высокими белыми гаражными воротами, нажимает кнопку электронного ключа, и горизонтальные створки медленно начинают ползти наверх. Перед ним открывается просторное помещение с десятком разных автомобилей. Намджун, не торопясь, проходит мимо них и останавливается напротив чёрного Lamborghini. Он с нежностью ведёт по изящным изгибам линий капота.       — Ну привет, моя новая детка. Давай знакомиться поближе.