У драконов молчаливые глаза

В жилищах наших

Мы тут живём умно и некрасиво.

Справляя жизнь, рождаясь от людей…

(Н. Заболоцкий)

Hugo Kant — It’s an Unknown Jungle

      Наутро, когда они просыпаются и садятся завтракать, Намджун сообщает, что решил, какой в этот раз будет план. Юнги на это лишь ухмыляется, Манволь, перегоревшая активным сопротивлением ещё вчера — только удивлённо поднимает бровь: неужели так быстро и так просто? Хитрые драконьи глаза горят удовольствием от произведённого эффекта, ведь план и правда крайне прост. Хоть и несколько опасен. Об этом стоит знать не всем его участникам. Маленькой Ли — не стоит. По крайней мере, целиком. В бóльшую часть она, конечно же, будет посвящена.       Суть изящна и проста: разделить противников и властвовать. Для этого необходим обман. Даже не то чтобы обман, так, немного умолчать, много приукрасить и посыпать сверху метко пущенными слухами. Оба врага пойдут в активные действия и сами помогут загнать их в ловушку.       Первое: Манволь должна исчезнуть. Сразу после завтрака они с Юнги собираются и уезжают в тайное место, не высовываются, пока не будет дан сигнал об успешном завершении. Ребята ДжейКея пустят слух, что её всё-таки подстрелили после благотворительного бала и она не смогла пережить это ранение. Никакой официальной информации, но это не помешает старику Чхве поверить, что его затея удалась. Слишком сильно он этого хочет и слишком давно об этом мечтал.       Второе: ждать. Джисону стоит затаиться и не отсвечивать. Скорее всего, следующий удар придётся на Джихёка. Чхве вряд ли осмелятся на его ликвидацию, вероятнее всего решат, что и без того помутившийся разумом отец совсем съедет с катушек и своим неадекватным поведением, а может и бездействием, принесёт бизнес Ли в лапки соперников. А вот Манобан, узнав, что любимая и нежно обожаемая племянница неведомым образом погибла, придёт в бешенство и виноватым, без сомнения, сделает сначала старшего Ли, которого ненавидит и без этого достаточно. А потом переключится на Чхве, с целью отомстить бывшему союзнику. На этой стадии им необходимо тщательно следить за Джихёком и предупредить худший исход, не дать чокнутому родственничку совершить непоправимое. В отношении старика Чхве — наоборот, всячески поспособствовать усилению конфликта вплоть до устранения одного другим. Нет ничего прекраснее, чем стравить врагов и наблюдать, как чужими руками решается твоя проблема.       Третье: если выживет Чхве — всё будет просто, в заморозке у Хосока уже есть одно тело, к которому придумана прекрасная история. В ней не хватает лишь второго участника. Если выживет Манобан — сложнее. Его нужно сначала выманить, потому что он по-прежнему неуловим, как серая кошка в сумерках. А вот как Намджун собирается выманивать сбрендившего дядю Манволь, ей знать уже необязательно. Поэтому в этой части рассказа он ловко сворачивается и говорит о «незавершенности» и «необходимости доработки ещё пары небольших деталей». Она, к счастью, верит. По крайней мере, делает вид.       Наступает время собираться: минимальный набор вещей, телефоны остаются в квартире, лица спрятаны под капюшонами объёмных худи. Юнги с Манволь спускаются на подземную парковку и выезжают на её автомобиле. Девушка лежит на заднем сидении, не высовываясь. Никто из них не знает, следят ли за ними и насколько серьёзна слежка, но проколоться нельзя. Поэтому меры предосторожности максимальные. Мин петляет кварталами, заезжает в продуктовый, затем на заправку, потом изображает, что ему нужно в торговый центр. После они сворачивают в районы элитной застройки, где улицы узкие, а камер нет, кроме тех, что принадлежат собственникам роскошных особняков. Но к ним ни у Чхве, ни у Манобана доступа точно нет. Опасаться нечего. В одном из поворотов они останавливаются, Юнги выходит «покурить», а сам незаметно осматривается. Не обнаружив слежки, он выводит Манволь и они пересаживаются в незнакомый автомобиль. Так повторяется ещё несколько раз, она всё время прячется сзади, он связывается с кем-то при каждой смене машины по телефонам, оставленным на передних сидениях. Наконец, эта сумасшедшая гонка заканчивается. Они паркуются в бедном районе у старенького двухэтажного дома, Юнги открывает своим ключом дверь в высоких воротах заводит её внутрь. Тесный дворик заставлен кадками и горшками с цветами и аккуратно подстриженными деревцами. Чуть сбоку видна лестница на второй этаж, где на веранде стоит белый пластмассовый столик и несколько стульев. Прямо под лестницей в тени спряталось кресло с цветастым пледом и мирно спящим на нём рыжим котом.       В окнах первого этажа за занавесками видно движение — и через несколько мгновений входная дверь открывается и навстречу им выходит худая невысокая женщина в возрасте. Она улыбается, глядя на Юнги, и быстро отряхнув руки о фартук, разводит их в сторону для объятий.       — ДжиДжи! — радостно восклицает он.       Манволь с улыбкой смотрит на происходящее, поведение Кота её умиляет. Он обнимает женщину тепло и крепко, чуть согнув колени и склонив голову к её плечам, будто хочет казаться меньше и ниже, чем он есть. В ответ его гладят по спине и волосам, нежно целуют в лоб. Наверное, так вела бы себя мать, если бы она у них была. На долю секунды девушке становится грустно, в сердце снова проскакивает застарелая боль, но она тут же привычно отметает её и вежливо кланяется незнакомой женщине. Та отпускает Юнги, складывает руки на животе и добро смотрит на гостью.       — Ты, наверное, Манволь?       — Да, госпожа.       — Да какая я тебе «госпожа», — смеётся женщина, — зови меня ДжиДжи.       — Но вы же старше, — пытается настоять на правилах Манволь.       — Зато намного ниже по статусу. Не спорь, девочка. Я слишком долго жила совсем по другим нормам и морали, не заставляй старуху менять привычную жизнь.       — Вы вовсе не старуха! — удивлённо возражает Манволь.       — Ну, от комплиментов вот не откажусь, идёмте в дом, рис стынет.       Внутри жилище ДжиДжи оказывается таким же уютным, как и снаружи. Их заставляют надеть пушистые тёплые тапочки и вымыть руки в небольшой ванной комнате. Вытираясь мягким розовым полотенцем, Манволь обнаруживает, что оно украшено кошачьими мордочками по краю. В том же стиле оказываются подобраны шторы, коврики, скатерти и тканевые салфетки. Она смеётся и бросает кошачьим полотенцем в Юнги. Он тут же понимает, что именно рассмешило девушку, и довольно хмыкает в ответ.       За ужином ДжиДжи расспрашивает их о том, что произошло и что они теперь планируют делать. Почти ни одна деталь рассказа не вызывает у неё удивления, из чего Манволь делает вывод, что мальчики находятся с женщиной в очень близких отношениях. Видимо, заинтересованное выражение лица выдаёт её и после ужина, когда Юнги уходит спать, ДжиДжи зовёт девушку помочь с уборкой и начинает разговор.       — Тебе, наверное, интересно, кто я?       — Да, — не спорит Манволь.       — Я не знаю, насколько подробно мальчики рассказали о себе и своем прошлом, — женщина делает паузу, — но, думаю, будет честно и справедливо рассказать тебе всё, что тебя заинтересует. Ведь о тебе я знаю абсолютно всё.       — Даже так?       — Даже так. С тех пор, как ты появилась в их жизни, все разговоры сводятся к тому, какая Ли Манволь чудесная девушка. Я рада наконец-то познакомиться с тобой.       — Взаимно, — вежливо отвечает Манволь, — хоть я так и не в курсе, кто вы.       — Да. Об этом. Ты наверняка знаешь, что Намджун и Юнги потеряли своих родителей в пожаре? — дождавшись согласного кивка, она продолжает. — Потом они мотались по улицам, но недолго. Юн-и нарвался на уличную банду, когда искал им с братом еду, его сильно избили. Наверное, были сломаны кости, сотрясение. Точно уже никто никогда не скажет. Его не осматривал врач. Только я. Намджун показал мне подвал, где они прятались и где лежал Юнги, после того, как я увидела, что он неумело пытается украсть хлеб в магазине. — ДжиДжи вздыхает, сразу видно, что её очень тяжело вспоминать этот период. — Ты бы видела, девочка, как они выглядели и как выглядело их «жильё». Я не смогла бросить детей. Я бы себе не простила. Поэтому забрала их себе, в квартиру, где мы жили с другими женщинами.       — Другими женщинами?       — Такими же проститутками, как я.       — О…- Манволь становятся понятны некоторые особенности общения женщины.       — Да, «о». Я вы́ходила его как смогла, хотя наверняка, что-то срослось не так, — снова тяжело вздыхает она, — но возможности отвезти их в больницу или заплатить доктору за правильное лечение у меня тогда не было. Он выжил, они оба выжили. Это главное.       — Так и есть. Вы — святая женщина, — девушка кладёт руку на запястье женщины и ободряюще сжимает.       — Спасибо, девочка. Я старалась прокормить их, другие женщины тоже помогали, чем могли. Первое время было очень тяжело, но потом мальчики освоились в нашем мире, нашли дело, позволяющее им зарабатывать, завели друзей и нужные связи. Теперь уже они стали помогать мне. Вместе мы выкарабкались с самого дна. И вот теперь я могу позволить себе что-то вроде «пенсии». Намджун говорит, чтобы я даже не смела думать о том, чтобы работать. Что ж, до сих пор жаловаться не приходилось. Денег, которые он мне присылает, слишком много, я столько не трачу. Поэтому иногда я отправляю их в детские дома или тайно помогаю попавшим в беду. Таких много. То дом у кого сгорел, то на работе сократили, то банк поднял кредитную ставку. ДжейКей говорит, что главное — не помогать открыто, иначе люди узнают, что у меня водятся средства и это может плохо закончиться.       — Я с ним согласна. А кто это?       — ДжейКей? О… — ДжиДжи мрачнеет. — Друг Юнги. Он… он хороший мальчик. В душе. В глубине. Где-то. Наверно. Да, — она запинается. — Но то, что с ним сделали, и то, кем он стал… У него нет границ, понимаешь, о чем я?       — Не совсем…       — Он — человек, который способен, не моргнув глазом, вырезать сердце из груди собственными руками, например. Наживую. ДжейКей — главарь «детей». Это очень большая банда, в ней состоят в основном подростки. Они работают по всему Сеулу и не подчиняются кланам. Ни одному. Основное их дело: наркотики и информация. Никто не знает, точное их количество и состав, только сам ДжейКей. Любой парнишка на улице может оказаться его человеком. Их все боятся.       — Вы тоже?       — Я тоже. Хотя они никого не трогают просто так, а мне и вообще всегда помогали. Но это какой-то более глубокий страх. Потому что… он совсем не жестокий мальчик. Просто… холодный, бесчувственный.       — Вам его жаль?       — Наверное. Иногда я ощущаю чувство вины. Это что-то женское. Он почти такого же возраста, как и Намджун с Юнги. А вдруг я могла ему тоже помочь? Если бы прошла по какой-то другой улице или в другой день. И он не стал бы таким.       — Вы не можете спасти всех. Это очевидно. Никто не может.       — Никто, — безропотно соглашается ДжиДжи.       — Вы — прекрасная женщина, и прекрасная мать.       — Что ты, у меня нет детей.       — А Намджун и Юнги?       — Но ведь они… — женщина замирает, глядя на Манволь как-то открыто и растерянно, беззащитно. — Они не мои дети.       — Почему же? Вы их вырастили, заботились о них. Обо мне тоже заботился большей частью дядя. Для меня они с отцом одинаково любимы. И Юнги вас тоже любит, я же видела, как он вас обнимает, как смотрит. Уверена, Намджун относится к вам так же.       — Спасибо, девочка, — улыбается ДжиДжи.       — За что?       — За твои слова. Смешно, но кажется, иногда необходимо, чтобы наши внутренние чувства и надежды подтвердил кто-то посторонний. И лишь тогда мы можем поверить в это. Спасибо тебе. Мы закончили с посудой, пойдем, присядем на диване.              Они усаживаются рядом, ДжиДжи закутывает Манволь в тёплый вязаный плед. В комнате тихо и уютно, так, как не бывает в городских квартирах, или в богатых домах. Это особый уют доживающих свою жизнь окраин огромного города. За окном не шумит автострада и не слышно громкой музыки ночных клубов и работающих допоздна баров. Где-то лает собака, по черепице стучит качающаяся на ветру ветка, на узкой улочке потрескивает сломанный фонарь. Мир будто застыл в сказочном, ушедшем навсегда прошлом, где прохожие улыбаются незнакомцам, где всегда подадут руку помощи, где за фасадами невзрачных домов скрываются лишь милые старички и старушки, а вовсе не жадные, алчущие власти эгоисты. Здесь не нужно бороться за жизнь и драться за права, здесь один за всех и все за одного. Манволь нравится это ощущение, но не нравятся собственные сомнения: может ли она тоже принадлежать этому миру?       — Давай теперь лучше поговорим о тебе. Джун-и рассказал мне немного о вашей проблеме. Как ты, девочка?       Манволь смотрит на ДжиДжи и видит искреннее участие, отчего не может сразу подобрать слова для ответа. Что на такое нужно отвечать? Зачем об этом спрашивать? Разве ответ на такой вопрос поможет решить проблему? Один простой вопрос порождает множество других вопросов, и ей приходит в голову мысль, что раньше ей не приходилось на такое отвечать. Но вот беда: она не помнит, то ли не считала нужным, то ли никто и не спрашивал. Кому бы понадобилось интересоваться её состоянием? Отцу или дяде? Вовсе ни к чему. Дядя, как законник до мозга костей, мог лишь ставить чёткие вопросы и требовать на них не менее чёткие и однозначные ответы. Папа умел и умеет задавать лишь один-единственный вопрос: «что хочет принцесса?» Остальное было вне его мужской компетенции. С Джису они друг друга понимали без слов, а недавняя попытка «поговорить» показала, что это точно не их метод. Намджун и Юнги тоже при всей своей «понятливости» оставались мужчинами и, совершенно не вникая в причины, просто каждый в меру своих особенностей и способностей подстраивались под неё по методу её отца: просто дать то, что она хочет.       Проблема последних дней, и даже недель состоит в том, что она как-то перестала понимать, чего собственно хочет и что вообще происходит в её голове. Желания больше не совпадают с ощущениями, а натренированная дядей привычка всё упорядочивать и приводить к однозначным чётким объяснениям вдруг дала сбой.       — Не знаю…       — Почему?       — Эм, не хватает более точных критериев для оценки?       — Действительно, адвокат до мозга костей, — смеётся ДжиДжи, — как мальчики и говорили. Я таких умных слов не знаю, девочка. Давай по-простому, ты говори всё, что думаешь, а я разберусь, что из этого главное.       — Где-то я уже это слышала, — она вспоминает их разговор с Джису. — Помнится, в прошлый раз немного помогло. Но с чего мне начать, ДжиДжи? Поймите меня, я совершенно не привыкла к обсуждению в таком формате… себя.       — Вот здесь, — женщина прикладывает руку к сердцу, — болит?       — Здесь, — Манволь старательно задумывается, пытаясь определить, — нет. Уже нет, — добавляет она.       — А здесь? — ДжиДжи указывает на голову.       — А здесь каша. Полная. Я перестала понимать, что происходит, мне тяжело принимать решения. Всё теперь кажется совсем не таким, как раньше.       — Думаешь, нужно в этом разобраться?       — Конечно! Это всё, — Манволь неопределённо взмахивает руками, — ведь оно очень напрягает. Это мешает. Разве можно нормально жить, когда что-то непонятно?       — Ох, милая, — смеётся ДжиДжи, — легко! Многие так и живут. Это вполне нормально.       — Я не многие, я — Ли! Я всегда должна понимать взаимосвязи, причины и следствия, всегда знать, что я имею, что хочу и чего мне это будет стоить, всегда видеть достоинства и недостатки чужой позиции, чужих доводов и знать, как их опровергнуть.       — Боже, как сложно! Для этого нужно много труда.       — Зато это приносит пользу. Знание дарует власть и силу.       — Но разве обязательно всегда быть сильной?       — Конечно! — с жаром отвечает Манволь.       — Зачем?       — Я же Ли! — гордо вскидывает она голову.       — И ты перестанешь быть Ли, если разрешишь себе слабость?       — Нет, но…       — Ты сделаешь кому-то больно своей слабостью?       — Нет…       — Тогда зачем?       — Потому что… я… — Манволь сникает, некоторое время молчит, а потом почти шёпотом отвечает, — но в чем моя ценность, если я слаба? Если я такая же, как все?       — Моя маленькая гордая девочка, ты уже никогда не будешь такой, как все. Слишком ты отличаешься от обычных людей. Но тебе стоит помнить: позволить себе слабость не означает быть слабой. Иногда это означает — выжить и стать сильнее. Вспомни, что происходит со стеблями бамбука, когда приходит буря: они гнутся, но не ломаются. Когда непогода уходит, они распрямляются вновь, высоко поднимаясь к небу.       — А если я не выдержу? Что, если наступит момент, когда сломаюсь?       — Для этого нам нужны другие люди. Одинокому ростку тяжелее, чем густому лесу.       — Но тогда все увидят, что я не справляюсь!       — И что произойдет, глупенькая? Вспомни, неужели ты всегда была идеальной и не совершила ни одной ошибки?       — Нет, конечно. Не всегда. Так не бывает.       — Кто был с тобой рядом в трудные минуты?       — Много кто: папа, дядя, Теён, Джису, Ван… Намджун и Юнги теперь тоже…       — И что они делали?       — Ну, много чего делали.       — Я имею в виду: помогали ли они тебе, когда тебе было сложно?       — Конечно! Разве может быть иначе? Семья всегда помогает своим. В этом весь смысл.       — Может, они стали относиться к тебе хуже, увидев твою слабость? Увидев, что тебе требуется помощь?       — Нет… Я… — Манволь от неожиданности задумывается. — Нет, я не думаю. Я ни разу не замечала, что что-то изменилось.       — Совершенно верно, милая. Семья, друзья — те, кто помогают тебе справляться с трудностями. Вместе люди сильнее. Одинокий стебель сгибается до земли под сильным ветром, а в густом лесу ураган лишь шевелит верхушки, вовсе не проникая внутрь.       — Но моя мама…       — О… твоей маме просто не повезло. Она родилась уникальным созданием. Она была создана, чтобы дарить красоту, счастье и любовь всем окружающим. Я встречала и других подобных ей людей. Но, к несчастью, они никогда не живут долго… — ДжиДжи замолкает.       — Почему?       — Они как огненные птицы: греют своим теплом всех вокруг, освещают целый мир, но слишком быстро сгорают. И никто не может им помочь: если подойти слишком близко, можно обжечься. Твой отец очень храбрый человек и очень сильно любил твою мать. Раз осмелился приблизиться к пылающему солнцу, не испугался.       — И к чему это привело? — недовольно фыркает Манволь.       — К тому, что родилась ты, милая? — хитро улыбается ДжиДжи, на что Манволь лишь закатывает глаза, не подавая виду, как глубоко проникают ей в сердце слова женщины. — Я смею думать, что ты хороший человек, раз мои мальчики счастливы с тобой. А это делает счастливой и меня. Мне тоже искренне жаль, что её жизнь завершилась печально, но никогда не думай, что она была прожита зря. Богам ведомы тайные смыслы мироздания, а мы, простые люди, можем лишь покорно следовать за судьбой и эгоистично радоваться дарованному счастью.       — Покорность — это немного не про меня, ДжиДжи. Но от счастья не откажусь.       — Я не сомневалась. Иди спать, поздно. Твое счастье уснул уже, поди.       ДжиДжи наклоняется к ней и тепло целует её в лоб, проводит ладонью по волосам и, улыбнувшись напоследок, уходит. Манволь ещё немного сидит, обдумывая их разговор, а затем поднимается наверх, на второй этаж, где на широкой двуспальной кровати спит Юнги. Точнее, лишь в первый момент ей кажется, что он спит, пока её не обхватывают поперек талии мужские руки.       — Наболтались? — бурчит он ей в живот, зевая.       — А тебе без меня не спалось? — ехидно отвечает ему Манволь.       — Да, я не люблю спать один.       — Ты не один. У тебя опять под подушкой нож.       — Мы с ножом не любим спать одни, — отшучивается Юнги и подтягивает девушку к себе поближе. — Как тебе ДжиДжи?       — Она хорошая.       — Просто хорошая?       — И добрая. И такая вся… уютная?       — Надежная.       — Да, надежная. Рядом с ней чувствуешь себя спокойно.       — Под защитой.       — Да, точно. Она как настоящая мать, правда. Вам повезло. Ну, не в том смысле, что… а, ну ты понял.       — Да. Повезло. Мы вообще с Джуном везунчики.       — Это сарказм или ты серьезно? — не понимает Манволь.       — Совершенно серьезно. Я искренне счастлив. Когда-то у меня не было ничего, а теперь у меня есть дом, брат, мама и своя собственная принцесса. Я богат. Все эти богатства мои. Никому не отдам. Всем нахер сердце вырву, если попробуют отобрать.       Слова вырываются, каждое громче и злее предыдущего, а в глазах загорается дикий огонь. Манволь обхватывает его лицо ладонями и, прижавшись лбом к его лбу, шепчет успокаивающе в губы. «Тише, тише. Никто не отберёт. Я тут». Он успокаивается. Не сразу, не в тот же момент, но постепенно затихает, перестает нервно дышать, а на касания губ отвечает поцелуями. Нежными, трепетными и тёплыми. Целует так, как будто можно в этих движениях еще раз передать то, что уже сказано словами. «Никому не отдам». Обнимает так крепко, как будто можно объятиями выжечь друг на друге обещание вырвать сердце врагам. Смотрит так, что даже осознавать больно, сколько любви и счастья в этом взгляде. Никто и никогда не смотрел на Манволь так. Никто и никогда не смотрел так ни на кого в этом мире.       Как можно не любить в ответ? Как можно не верить? Нужно быть очень глупой. Манволь была глупая. Теперь она понимает. Раньше в голове не хватало кусочка пазла, не хватало буквально одного винтика. Того, что матери вкладывают в головы своим дочерям ещё в раннем детстве. Хорошие матери. Если они есть. Они передают это маленькое женское и важное, как тайный секрет, как эстафетную палочку, как наследство и семейную реликвию. Чтобы девочка могла идти по жизни дальше, возможно, спотыкаясь, ошибаясь поворотами, иногда останавливаясь. Но всегда вперёд. Потому что там, позади, за спиной, всегда остаётся твёрдое и уверенное материнское:       «ты хороший человек»       «что бы ты ни сделала, я буду любить тебя»       «какое счастье, что ты родилась»       Да, раньше Манволь казалось, что за её спиной пусто. Пусто и ненадёжно. И где-то в глубине душу грызла незаметная и непонятная обида на мать. Но теперь она понимает, что это всё пустое. В этом нет смысла. За её спиной — другие люди. Они старались и сделали всё, что могли. В её сердце — благодарность. И внезапное понимание: как много нужно людей, чтобы заменить всего одного, так невовремя и неправильно ушедшего. Как много нужно времени, чтобы заново построить разрушенное, и вместо обиды внутри себя услышать свои собственные слова:       «ты хороший человек, мама»       «что бы ты ни сделала тогда, я буду любить тебя»       «какое счастье, что ты меня родила»