Душу вынь — да заспиртуй

«Мой ангел, Пойми же: и горечь обиженных жалоб, И слёзы, и их громкое эхо, Мне не спрятать: ни в измятых доспехах, Ни под надтреснутое забрало. Не об этом: ни огульность клятв, ни отрывистый говор, Ни то, что в тесном сердце произросло, Просто кроме этих уставших слов, У меня теперь нет для тебя ничего другого». «Ave», Качмар.

***

      Чёрные в ночной мгле морские волны тяжело перекатывались за бортом шхуны — будто дышал хтонический зверь. Крепчающий ветер не сулил хорошего, глубина глядела с непривычной строгостью, а в солёном воздухе отчётливо чувствовался тревожный кровавый привкус. Нет, добром эта экспедиция точно не кончится — это уж точно.       Смоллетт угрюмо покачал головой.       — Бравый капитан ни на миг не смыкает вещих глаз? — саркастически окликнули из-за спины.       Появление собеседника стало бы внезапным и, быть может, от неожиданности даже заставило бы дрогнуть что-то на задворках души, если бы не предшествующая тихому голосу приближающаяся тяжёлая поступь под стук костыля и громкое надсадное дыхание. Да горький табачный дух… Смоллетт рефлекторно шагнул вбок, точно приглашая стать рядом. Оборачиваться не хотелось.       — Смолите не хуже доменной печи, — заметил он, старательно игнорируя желание поморщиться — пусть этого и не было бы видно.       — Осечка, — обманчиво мягко усмехнулся Сильвер, принимая безмолвное и по большей части показное приглашение. — После посмолим — и не хуже печей, ты прав. А я, видать, насквозь прокурен, раз сходу такие выводы. Занятно, весьма-весьма.       Сильвер остался без ответа и, помолчав, невозмутимо продолжил.       — Сколько там лет прошло? Многовато. И ведь ты меня узнал так же скоро, как и я тебя, но только к чему было то молчание? Неужто поиграть вздумал? Примерить маски незнакомцев? А что, всё верно: ты, на мой взгляд, всё такой же юный, только голос надтреснутый да седина проблёскивает. Тебе бы только и куролесить.       «Сделать вид, что я не знаю, что ты знаешь, что я знаю. Прочесть тебя совсем нетрудно — с одного только первого взгляда вполне возможно. Плохая из тебя книжка. А жаль».       — Не клеится разговор, да? Что ж, положим… ну а что вот тебе теперь снится, а? — Сильвер выгнул бровь и заговорщически ухмыльнулся, показывая крупные кривоватые зубы; кожу у глаз пересекла тонкая сетка игривых морщин. — Вольные ветра, небось? Паруса, знамёна да нерадивые матросы, на которых ты без устали срываешь голос?       Смоллетт поморщился.       — С чего бы…       — Ну-ну, «ветер в голове» обычно говорят о твоих полных противоположностях, но, бьюсь об заклад, в твоей черепной коробке он точно имеется, но с одной-единственной поправкой: он морской, — с ощутимым ехидством протянул Сильвер, крутя в пальцах край шейного платка, и, предупреждая какие угодно протесты со стороны капитана, бодро продолжил. — Ты солдат до мозга костей, а море тебе явно ближе родной матери. Даже я, при всём своём — заметь: отличном, — чувстве юмора не возьму на вооружение даже самый мастерский анекдот с тобой в главной роли, где ты предстал бы не в образе бывалого моряка.       — Что ж, пусть так, — глухо бросил Смоллетт, не удостаивая взглядом невольного собеседника и глядя в синюю даль. Там, где на линии горизонта небо и море сливались в единую неясную материю, постепенно проглядывала пока ещё узкая полоса света. — Ничего не снится мне — вот так. Видимо, слишком много во мне соли для сладких снов.       Сильвер сглотнул смешок. Нет, не сейчас. Рано.       — А мне вот, знаешь, разное снится. Иногда даже странно: откуда это всё в моей черепушке? — привычным быстрым движением Сильвер скользнул рукой во внутренний карман камзола и вынул горстку табаку. — Я ж ведь, всё-таки, не Капитан Флинт. Это попугаи живут лет по двести — вот они столько видят, сколько я за свои несчастные пятьдесят годков ни в жизнь не повидаю… эх ты!       И оставалось неясным, было ли последнее обращено к капитану, к оставленному ли в клетке на камбузе попугаю Флинту, к самому ли себе, либо же просто к пустоте и тишине вокруг. Сильвер ловко выудил трубку и, засыпав табак, принялся усердно его приминать; наблюдая краем глаза за этими действиями, Смоллетт не мог не отметить: чувствовалось в них что-то отдалённо нетипичное для Сильвера — какая-то непривычная напряжённость. «Так бывает, когда на душе скребёт и морозит от тяжести непроизнесённых слов», — решил Смоллетт про себя, но вслух сказал другое.       — Стало быть, попугай тебе всякие образы передаёт — из чужих прошлых жизней? Интересный у тебя ангел-хранитель.       — Ага, похоронитель, — с неохотой отозвался Сильвер, порываясь вернуться на камбуз. — Эх, огоньку бы, огоньку.       — Погоди со своим огоньком: не договорил ведь ещё, — не то чтобы Смоллетт действительно хотел его остановить, да и не то чтобы ему и вправду было настолько интересно, но всё же: что из его уст прозвучало — то прозвучало. Впрочем, прямо смотреть на судового повара капитан тоже не слишком спешил.       — Так за всякую ерунду только старики цепляются да дети малые, — Сильвер вновь расплылся в нелепой ухмылке. — А из второго ты явно вырос. Вот и думай теперь: к чему оно…       Смоллетт предпочёл проглотить колкость и ответить молчанием. Сильвер также не стал гнуть свою линию и, поколебавшись лишь самым краешком души, остался. Возвратился на прежнее место, стал рядом, опираясь на перила ограждения.       — Кто знает: может, я просто кривое отражение тебя в неправильном зеркале? — было несподручно, особенно с одной ногой и занятой и костылём, и трубкой левой рукой, но Сильвер всё-таки поудобнее перегнулся, чтобы заглянуть в смурное Смоллеттово лицо, и в очередной раз оскалился до несуразного насмешливо. — Мне ведь эти моря да волны во снах знаешь, как надоели? Да нет, не знаешь — попробуй только представить.       Смоллетт с едва слышным горьким смешком приподнял уголок губ.       Нет, он совсем не любил зеркала.       Где-то там, в давно забытом дне покрытого пылью и тягучим туманом детства на шершавой серой стене висело старинное ростовое зеркало в массивном бронзовом обрамлении. Одно оно в молчаливом доме казалось хоть отчасти живым. «Интересно, сколько добрых людей оно успело повидать за свою жизнь? Висело ли оно здесь всегда или сменяло дом за домом?» — думал юный Александр, рассматривая зеркало.       Но размышления его были прерваны хлопком двери соседней комнаты и нарастающим шумом приближающихся шагов.       — Ну, чего так смотришь? Зеркал никогда не видел? — Джон — такой же мальчишка, но старше и оттого авторитетней, — хихикнул и мягко пихнул друга локтем в бок. — Да, тут, конечно, и не на что, пожалуй, так глазеть, но всё-таки.       — Я? Зеркал не видел? Таких старых — никогда, — заметил Александр. — Ну, может, в музее историческом только. Но так это разве считается? Где музей, а где заброшенный домишко на нашем краешке мира?       Да, когда-то мир для него и вправду ограничивался лишь родной землёй.       — Это да, тут ты прав, — согласился Джон. — Тут свободы-то как-то… больше, так? Да не кивай ты: знаю, что так. Это я, ну… ри-то-ри-чес-ки… Риторически — вот! Понял, да? Во-о-от, и ходи себе, смотри, воображай.       — А потому я здесь и застрял! Поэтому вот. Старинное зеркало. Наверняка, с длинной историей. Как ты и говоришь, смотрю и воображаю, что это за история.       — Да… а ведь, — Джон призадумался, окидывая взглядом обветшалое убранство грустной комнатушки. — Ведь он, особняк-то этот, так и под землю уйдёт. Столько проживёт, что она уже его носить устанет! Вот страху-то будет! Нам бы только вместе с ним никуда не провалиться! Плохо ж получится, очень плохо.       Александр с удивлением посмотрел на друга, да снова на зеркало, да на заросший сад за окном. Сад к ноябрю давно облетел, почернел и стал похожим на загребущие кривые руки мертвецов, рвущихся из-под слоёв земли на свет, которого по ту сторону целую вечность так не хватает. И так сделалось вдруг печально, так жутко и плохо!       Александр сорвался с места и побежал. Коридор, лестница, нижний этаж, снова коридор — на улицу, на свет, на воздух, подальше отсюда! А лучше всего — домой, да под родительское крыло! Джон бежал следом, не отставая, и вслед им обоим будто с долей укоризны раздавался громкий птичий грай из чёрного сада.       … а дом и правда по мгновенью уходил под землю.       — А мне вот всё чьи-то чужие берега снятся, — продолжал Джон, но уже из настоящего. И всё-таки больше Сильвер, чем просто Джон. Кто-то в этом теле когда-то был жив, но теперь было уже и не узнать, кто. За свою богатую резкими поворотами и коварными ухабами жизнь Смоллетт кого только не повидал — после всех встреченных за эти годы сотен изрубленных в мясо душ тех или иных ментальных калек он, казалось, совсем перестал удивляться. И всё же, зверя, живущего на дне глаз напротив, он отчаянно не был готов ни узнавать, ни принимать.       — Чужие берега снятся… где-то далеко-далеко они, — гнул своё Сильвер, терзая Смоллетта пронзительным взглядом. — Бродя по каменистому поморью, у самой воды, каждый раз я отчего-то вижу противоположный берег, и там, на холме, стоит покосившийся чёрный дом, очевидно, старый и порядком просевший в землю. Он ждёт. Я не знаю, что там, да и имеет ли оно хоть какое-то значение? Я просто вижу дом, понимаешь? Вижу и знаю: мне вряд ли там быть. А если и быть — только лишь призраком, когда мрак совсем сожрёт всё, что от меня осталось.       Смоллетт долго подбирал слова, витая где-то вовне своего существа, но, когда уже почти готов был ответить, обнаружил, что Сильвер уже отстранился и, отойдя на несколько шагов, бесцветно смотрел сквозь его непривычно сгорбленную фигуру.       — Ежели попаду туда — так буду ждать там тебя. Даже когда плесенью покроюсь. Ты знай, — Сильвер кивнул, ловя взгляд помрачневшего Смоллетта. — Мы всегда возвращаемся домой, и только наша проблема в том, каким он окажется. Мечтатель вы или враль — не имеет значения, сэр.       Под неразборчивый монолог — шёпотом, для самого себя, — да под мерный стук костыля о доски Сильвер неспешно удалился на камбуз. С новым утром у судового повара грозилось прибавиться много новых дел. А Смоллетт остался один, и отчего-то ему казалось нестерпимо трудным не рассыпаться на ветру.       «Я бы предал тебя, мой ангел, я бы предал. Предавать — удивительно просто».       То, что он никогда бы не сказал, но то, что, — он знал, — в их истории было несомненной истиной.