Душу вынь — да заспиртуй

«Я был ребёнком. Я был птицей. Я был всем тем, что ты сказал. Бессилие растит убийцу. Я сам себя же убивал». Помни Имя Свое — «Жестокость».

***

      Несколько дней они — так уж вышло, — не пересекались совсем. Прямолинейность Смоллетта вряд ли позволила бы ему постыдные избегания любых возможных встреч — слишком заметные и откровенно нелепые для нахождения почти буквально «в одной лодке», — но Сильвер всё сделал сам. Увиливать и исчезать он был мастак.       — Всё-таки ещё не договорил? — холодно осведомился Смоллетт, когда в одну из бессонных ночей вновь встретил его на палубе. Тот задумчиво дымил трубку, недвижно глядя куда-то за горизонт и смотрясь мертвенным монолитом. — Иначе бы не торчал здесь, не так ли?       — А тебе всё ещё ничего не снится? — Сильвер обернулся и выдохнул дым сквозь насмешливый оскал. — Знаешь, я слышал, мол, детство закончится, когда снов не станет. В таком случае, я так в нём и остался?       Молчание — и два вмиг посерьёзневших взгляда обожглись друг о друга.       — Ты ведь давно умер, Джон, — бесхитростно ответил Смоллетт, не чувствуя, что его слова резали по живому. Пока ещё живому.       — Умер? — Сильвер вскинул брови и на несколько мгновений оказался настолько сбит с толку, что и сам не заметил, как привычная ухмылка растрескавшейся маской соскользнула с лица. — В таком случае… пришёл ли ты в этот мир по осколкам? Или вовсе пока не родился?       «Знать бы самому…»       — Что ж, послушай, — твёрдо продолжил Джон, не отводя взгляда. — Мой недавний сон… нет, я не был участником того, что в нём происходило, но всё это принимало участие во мне самом. Во сне мне дали в руки осколок гранита с грубо выгравированной на нём эпитафией — совсем крошечными буквами. Я так и не смог прочесть её, но знал, что она обличает меня, и что оставил её ты. А потом… потом я понял, что гранит был тёплым, и что он, этот осколок, пульсировал в моих руках; понял, что это было сердце. Понял, что оно — моё.       — Но ведь ты сам знаешь, что суть твоя — камень, — Александр продолжал ранить, но разве же он знал об этом? Сильвер и сам не догадывался: когда ты из камня, то до момента, как пойдёшь на дно, все боли останутся фантомны; однако подобным ему пойти на дно слишком просто. Сколь ни борись за возможность вдохнуть, когда кругом одна только обжигающая грудную изнанку вода, этого всегда будет мало.       А к большему прийти ты и не решишься.       — Дай руку, — невпопад выпалил Сильвер — всё так же серьёзно, но лелея на губах едва заметные очертания свойственной ему сладко-ядовитой усмешки. И, прежде чем Смоллетт успел что-то сказать, поймал его за запястье левой руки. — Не бойся: не сломаю и не оторву.       Джон небывало осторожно, почти нежно, перехватил ладонь Александра своей и некоторое время так и стоял, молча опустив взгляд, а после притянул Смоллеттову руку к себе, прижал чуть левее середины груди.       — Вот. Скажи же... Разве же это гранит? Гранит так не болит и не просится на волю.       «Не истекает кровью, не рвётся на крохотные лоскуты, лишая дыхания. И даже граниту никогда не быть мягче самого стылого ледяного сердца. Ведь так?»       Сильвер продолжительно смотрел в глаза Смоллетта — так, словно бы заглядывал в самую его суть, нырял на опасную глубину. Смоллетт ровно так же глядел в глаза напротив, чувствуя, как под ладонью тяжело вздымалась и опадала чужая грудь, как беспокойное сердце билось практически буквально в его руке.       «Если рёбра — тюрьма для птицы, то твоя никогда не раскается».       «Не сберёг от ржавчины».       Долго. Гипнотизируя пустоту, Смоллетт слишком долго не отдёргивал руку; а ведь Сильвер даже не держал — давно отпустил, не забыв напоследок погладить костяшки подушечками пальцев.       Когда Александр вновь перевёл взгляд на его лицо, то обнаружил, что тот стоял уже с закрытыми глазами. О стенки черепа болезненно заскреблась тревожная мысль: сказать, сказать, сказать! Нужно сказать что-то очень важное — после будет поздно. Александр подался вперёд, но так ничего и не произнёс. Он чувствовал на лице дыхание Сильвера, видел трогательно подрагивающие ресницы, чувствовал, как под ладонью, в груди Джона, танцевало, плакало и било в набат.       И на языке появился фантомный привкус крови.       Когда Смоллетт сомкнул налившиеся свинцом веки, жилистая ладонь Сильвера коснулась его лица и прикрыла глаза.       «Так будет лучше. Давно не верю, но пытаюсь надеяться».       «Напрасно».

***

      Всё ломалось, искажалось, как в горячечном бреду, но так было верно — их ожидаемый и правдивый исход.       «Из нас двоих кто-то точно умрёт, и, если таковым окажешься ты, даже королевского знамени будет мало, чтобы стать тебе мантией на твоём последнем пути. А я, дурак, расстроюсь, что на той стороне ты уже не услышишь о моих снах, и я задохнусь ими, не видя, как ты за той чертой уже давно их разгадал», — думал Сильвер, сидя на земле под уничижительно-белым флагом. Нелепый, жестокий, страстный. Неживой.       Таким, как ты, Джон, солнце не светит.       … Но солнце всё же светило. Рождалось из сени хмурых облаков, и свет его холодным бликом отражался от тяжёлого тёмно-синего взгляда. Впрочем, ко дну глаз Джона намертво прикипел кровавый осадок, через который души, увы, не видать. Нет, таких в Рай точно не пускают.       «Ну а что ж я могу для тебя сделать? Душу вынуть? Сердце вырвать? Да только ты ведь сразу выкинешь. От меня тебе ничего не надо. Я помню».       Смоллетт смотрел строго. Ждал, но не торопил. Всё было просто и страшно — карта или жизнь. Обидно было лишь то, что взаправду ни о каком «или» речи не шло; в таких историях предпочтительно только «и».       — К делу же, любезный. Говорите, зачем пришли.       Александр манил несломленной душой, но Джону отчего-то вовсе не хотелось его ломать. Перед глазами по неясной причине всё стоял образ капитана с библией в руках — библией, кою он забрал с «Испаньолы» наряду с королевским знаменем и бортовым журналом. Нет, той сцены Джон не видел, но сознание услужливо всё рисовало и рисовало её где-то на истлевшем шёлке в тюрьме рёберной клетки.       Уголки губ Сильвера дрогнули, вырисовывая на лице ухмылку подлеца и лгуна.       «Почему ты всё ещё здесь, Александр? Почему со мной? Чувствовал же, к какому чёрту всё катилось? Точно же чувствовал. Ведь ты правда видишь во мне себя? Изломанного, неправильного? Добрую сотню раз мог стать таким же — мне ль не ведать? Видишь же? Быть может, но ровно настолько, насколько позволяет твоя гордость. Ты вступаешь со мной в конфронтацию, но разве же и вправду со мной? Не с собой ли? Хочешь что-то себе доказать?»       И всё же, вслух сказал он иное.       — Правильно, капитан Смоллетт. Дело прежде всего…       Смоллетт слушал, но старался не слышать, глядя мимо жадных глаз, поверх обманчиво смиренно склонённой головы, за лживо-светлое полотно флага.       Почему небо такое низкое? Нет, совсем не серое и ничуть не белое. Мозаичное: золотой, нежно-розовый, совсем немного зелёного. Драгоценный мрамор… Под рёбра вонзилась жгучая тревога: воздух был соткан из детских слёз — спрятанных, невыплаканных. Александр совсем не умел им дышать.       «Зачерпнуть бы этот воздух ладонями да умыться им — как символично выйдет? Умыться слезами».       — О, если вы нам откажете, то, клянусь, вместо меня будут говорить наши ружья.       — Прекрасно, Сильвер. А теперь послушайте меня…       Джон смотрел на Александра снизу вверх и почти верил тревожно бьющейся на задворках сознания мысли: этой бы голове носить полыхающий небесным сиянием нимб. «А твоей, чёрт морской, венец из тёрна», — гадливо тянул внутренний голос. И Сильвер не сдерживал жестокого оскала, обнажая зубы. История не нова, но каждый раз прокатывается острой резью по скомканным нервам. Опасной бритвой по нежному покрову лёгких.       «Тебе бы подал руку только тот, что висит на осине. Но за твою жизнь некому отсыпать тридцати серебреников».       — Ровно через час те из вас, что по несчастливой случайности останутся живы, позавидуют мертвецам.