Душу вынь — да заспиртуй

      На краю мира нет ни ночи, ни дня, ни бесконечной густой пелены тумана. Тьмы тоже нет — всё светлое, бесхитростное, чистое настолько, что не хватит ни слов, ни слёз, ни кровоточащих ран. Красное солнце, венчающее бледный небесный лик, никогда не было и не будет источником этого света, — всё светло и без него, по своей только сути, — оно как данность, как константа, как свидетель.       И в добрый час ты обязательно доберёшься туда, если ты ещё человек.       «Но ведь ты и сам знаешь, что давно стал чем-то иным».       Смоллетт смотрит строго, хмуро, но, единственный из всей толпы, без осуждения. Всё было — кровь, муки, потери, безжалостный огонь и много-много грязи, въедливой, невымываемой ни из души, ни из памяти, — однако перед глазами иногда по-прежнему вырисовывается образ непутёвого мальчишки с бесконечно хитрыми глазами. Больше того, чтобы можно было простить одного и не понять горечи другого. И всё же, они оба слишком хорошо чувствуют друг друга, чтобы примерять судейскую мантию.       «Смешно, но в эту ночь я наконец увидел сон о чём-то будто бы горнем. И ведь понимал, что только грезится, но всё же держал чужую руку, а когда всё рассеялось, беспомощно хватался за холодный воздух».       Александр вздыхает, отводит взгляд. Не из чувства вины, поражения или скорби, а так — просто. Иногда разглядеть ответ в пустоте много проще, чем в чужих далёких глазах, даже знакомых лучше, чем собственные — светлые, водянистые, будто вопреки всему вобравшие больше от неба, чем от моря. Вот так оно и случается.       Уйти…       «Ты мог уйти. Сбежать, исчезнуть, будто и не было».       Джон кисло усмехается. Мелко, едва заметно и почти неслышно — так, насколько позволяет собственное непростое положение. Когда за спиной шуршит тёмным бархатом одежд смерть, а обескровленное сердце терзает стальной клюв метафорической птицы, смеяться свободней всего. Ещё немного — и больше не о чем болеть, нечего ждать. Как стать легче воздуха, в самом деле.       Куда уж мне от всех этих смертей и перерождений, от отражений нас с тобой друг в друге?       Но это всё. И некуда бежать. И незачем.       Чужие берега мне снятся… где-то далеко-далеко они.       Голос из недалёкого прошлого рождается из кровоточащей глубины, из кромешной темноты, обволакивает, сдавливает горло, давит на грудину, утягивает на дно, и сопротивляться всё труднее, но Александр поднимает голову и выхватывает в хаосе знакомый, до безумства бесстрашный взгляд, а Джон не перестаёт улыбаться. Мир между ними не пустеет, но перекручивается, перемешивается и течёт, несёт свои тёмные воды из одного ничто в другое.       Бродя по каменистому поморью, у самой воды, каждый раз я отчего-то вижу противоположный берег.       Суета нарастает, чужие голоса становятся громче, толпа вокруг колышется подобно водной глади, раскачивая бумажный кораблик сомнений Александра на пока ещё слабых волнах. Александр щурится, стараясь вместить во взгляд всю силу внутренней бури, и Джон позволяет ему вести в этот раз, в последний раз. Мы оба безумны — так пусть хоть сейчас в этом безумстве нам будет чертовски весело.       «Ты последний негодяй и отпетый мерзавец, ты знаешь?»       Смоллетт и сам бы ухмыльнулся, — как из последних сил, с невозможным надрывом всех болезненно натянувшихся внутренних струн, — но в обращении к нему — нет, никогда. Эта память сохранит малейшую деталь даже после смерти.       Сильвер коротко кивает. Я знаю. Больше, чем ты думаешь.       «Ты ходишь не по взморью. Приглядись… то другие воды».       На мгновение — лишь на мгновение, — Джон распахивает глаза в небывалом удивлении, но после вновь одаривает смешливым прищуром. Остаётся совсем немного, но теперь он всё понял, и хочется не улыбаться — давиться и задыхаться истерическим хохотом.       Это река, вот как… но ведь там, на другом берегу, я неизменно вижу холм, где стоит покосившийся чёрный дом, старый и просевший.       «Он ждёт».       И ты тоже подлец, старик.       Алекандр выгибает бровь.       Прямодушный, ты не подумай.       «Пусть».       Толпа ждёт, готовая к зрелищу и ликованию, и времени почти не остаётся. У Смоллетта отчего-то проскальзывает мысль, что, — ведь правда! — бывают сны, где нет ничего, кроме небелого света и шипастых лоз терновника. Как вечная тема смерти и жизни внутри смерти. Пожимает плечами, но чувствует чужое немое согласие.       Я не знаю, что там, в этом доме, да и имеет ли оно хоть какое-то значение? Я просто вижу его, понимаешь? Вижу и знаю: мне вряд ли там быть. А если и быть — только лишь призраком, когда мрак совсем сожрёт всё, что от меня осталось.       «Но ведь ты взбегаешь на этот холм, Джон. Уже видишь заросший сад, облетающий по осени, и слышишь укоряющий вороний грай».       Сильвер мелко вздрагивает — от одиночного нервного смешка.       «Ты давно на том берегу».       По ту сторону Стикса?       Накинутая на шею верёвка ощущается самым искренним из всех честных ответов. И нет, не венец из тёрна, и такового никогда не будет: каждому Иуде по своей петле.       Говорят ведь, мол, когда на краю — вся жизнь перед глазами пробегает, — а у меня ничего, кроме твоего лица.       Вздох. Молчание.       Джон останется в памяти Александра, — хочет тот того или нет, — взглядом скупого, не до конца повзрослевшего ребёнка, непрошенными вальяжными объятиями, низким прокуренным голосом, переходящим в хриплый смех. А Джон, — сколько ему остаётся, — будет помнить Александра как нестерпимый холод рук, слишком изящных для человека его породы, как треклятую человечность, опалённую, но не выжженную, как взгляд с молчаливой укоризной, как собственный клятый сердечный трепет, гулко отдающийся в висках.       «Ты хотел сказать, мол, этой бы голове носить нимб. Ты совершил ошибку. Моё дело шест да лодка, да изодранные паруса».       Сильвер неверяще склоняет голову набок. Он первый с конца, и все те, что через двое от него, уже болтаются нелепыми мешками плоти и костей. Ну что ж…       Я говорил, что, ежели попаду сюда — так буду ждать тебя. Даже когда плесенью покроюсь. Мы всегда возвращаемся домой, и только наша проблема в том, каким он окажется. Мечтатель ты или враль — не имеет значения.       Через одного.       Александр скомканно вздыхает.       «Но нам не по пути. Это было невозможно, но ты добрался сюда сам».       Оставшись последним, Сильвер не считает секунд и не стирает с лица ухмылки.       Ты был чертовски прав. Предавать — удивительно просто.       Стикс бушует, ширится, разводит берега на невозможное расстояние, и непривычно сгорбленный силуэт в форме капитана королевского флота медленно исчезает вдали, рассыпаясь на ветру. Новая земля холодна и неприветлива, сад чёрен, а дом, по мгновенью уходящий под землю, возвышается хтонической гробницей.       Там, на шершавой серой стене, ожидает старинное ростовое зеркало в массивном бронзовом обрамлении. Одно оно в молчаливом доме покажется хоть отчасти живым. И в нём, если приглядеться, можно увидеть свет и правду.       «Этот дом столько проживёт, что земля его носить устанет, и плохо ж получится, очень плохо, — всё твои слова».       На краю мира нет ни ночи, ни дня, ни бесконечной густой пелены тумана. Всё бесхитростное, чистое настолько, что не хватит ни слов, ни слёз, ни кровоточащих ран.       «И в добрый час ты обязательно доберёшься туда, если ты ещё человек».       Увы…       Джон всего лишь нераскаявшийся грешник.