Лесавка

Я сижу и курю «Казбек», дорогие, как чёрт, па-пи-ро-сы. Согласно рекламным слоганам, их любил курить русский тиран, живший в двадцатом веке. Ну и нехай. Может, не совсем русский и не совсем тиран, но этот сорт и вид отравы был лет двадцать назад бережно восстановлен из небытия и начал продаваться под видом невъебенного раритета. Я купил однажды и понял, что могу и хочу себе это позволить как элитный анахронизм. Действительно могу, я хорошо зарабатываю. Не знаю, правда, на какие такие цели у меня копится бабло в Первом Межгалактическом банке, но копится. Возможно, когда-нибудь я смогу напочковать себе детишек, которым достанется этот вклад. Одну детишку как минимум. А может, десяток. А может, вообще никого. Моё дело, кого хочу, того и отпочкую. Без помощи мужика, бабы или высоких технологий. Тихо сам с собою, левою рукою. Нет, правою. Обеими. Если до этого меня не убьют. Я снова затягиваюсь едким дымом «Казбека», понимая, что плыву. Вдавливаю окурок в пепельницу. Башка идёт кругом, ядовитый дым дерёт глотку и лёгкие, в стакане передо мною плещется мутная жидкость. Са-мо-гон, обратите внимание. Ноу-хау данной конкретной дыры, где я сейчас сижу на занозистом табурете. Не пластик — настоящее, мать их, дерево. Тоже могут себе позволить, Лесавка — планета лесов, как явствует из названия. Чудовищное захолустье, конечно же. Выдрались из удушающих объятий Императора Всея Руси, вступили в Лигу Свободных Планет и показали всем желавшим их подмять под себя смачный кукиш. Желающие были и остаются, древесина — ценный ресурс, тем не менее на независимость Лесавки никто прямо не покушается. Прошли те отсталые времена, когда имперские корабли приземлялись в столицах и брали штурмом парламенты. Сейчас всё цивилизованно: пытаются купить правителей или устроить государственный переворот руками недовольных. А на Лесавке, кроме древесины, нет ничего, за что стоило бы умирать и убивать. И цветники на крови разбивать. Но древесина — тоже яблоко раздора. Поэтому я вынужден сидеть сейчас у них в баре и цедить свой самогон. Ну и отвратительное же пойло! Не иначе как они гонят его из своих табуреток. Раскоцанных во время драки в баре. — Могу подсесть, дама? — слышу я над собою хрипловатый баритон и не спеша поднимаю глаза. «Дама», надо же. Это я — дама? Дама, но не вама. Я невольно фыркаю в свой стакан, и мужик, расценив этот фырк как приглашение присесть, с готовностью отодвигает от стола второй недоошкуренный табурет и плюхается на него. Я изучаю его из-под полуопущенных ресниц. Истинный Поль Баньян — или как там звали прародителя всех лесорубов из мифологии Старой Америки. Я, на свою беду, чересчур начитан, этим меня все попрекают, мол, строю из себя. Поэтому вслух про Поля Баньяна я не упоминаю, но этот именно таков: громадный, что твой дуб, если сравнивать с представителями флоры, или бык, если с представителями фауны. На сапогах — свежие опилки. Рожа веснушчатая, в плечах просторный, рыжая грива волос стянута на затылке в хвостик, и руки, вернее, лапы, торчащие из рукавов клетчатой рубашки, все в рыжеватой поросли. Под ногтями — чернота. Красавчик, чо. Он ловит мой взгляд и понимает его правильно, вертит в воздухе растопыренной пятернёй и ухмыляется смущённо: — Руки мне некогда мыть, это верно. Зубы ему наверняка тоже некогда чистить. А также мыться и стирать своё шмутьё. Я осторожно принюхиваюсь. Нет, от него ничем эдаким не разит: самый обычный запах здорового мужского тела. Здоровенного. — Эд Финчли, — весело представляется он тем временем, заметив, что я не отворачиваюсь и никак не выказываю недовольства. Он ещё и из Старой Америки родом. Вернее, его предки. — Саша, — говорю я, выдержав подобающую паузу. — Оу, — тоже после непродолжительного молчания выпаливает он, — так вы русская дама? Ба-рыня? Он делает ударение на «Ы», и я снова не могу удержаться от смеха. Он и сам смеётся, и этот смех очень красит его: на загорелом лице блестят белые зубы, которые он, наверное, всё-таки чистит. Время от времени. Когда, например, вот так спускается в бар из комнаты наверху. Гостиница, где мы оба обретаемся, носит псевдорусское название «Красный петух». По крайней мере, на вывеске — надпись и на русском языке, и даже нарисовано какое-то подобие леденцового петушка на палочке. Хозяин гостиницы явно и понятия не имеет о том, какое значение носит в русском языке выражение «красного петуха пустить», иначе бы он сто раз подумал, прежде чем так поименовать своё заведение. Сейчас в баре никого нет, кроме нас и зевающей тётки-барменши, вяло возюкающей по чёрному пластику стойки сырой тряпкой. Под потолком постукивают лопасти допотопного вентилятора и жужжат мухи, время от времени срывающиеся в пиво. Говорю же, дыра дырой, благ цивилизации — минимум, но «Казбеком» торгуют исправно. — Разрешите угостить вас выпивкой, — ободрённый моим смехом, Эд уже не спрашивает, он почти что ставит меня перед фактом. Ещё чего! — Спасибо, нет, — твёрдо отвечаю я, перестав смеяться, и какое-то время мы молча смотрим друг другу в глаза. Не знаю, что он видит в моих, но его глаза, карие, опушённые по-девичьи длинными ресницами, весьма красивые надо сказать, становятся тревожными. — Не хотел вас оскорбить, — растерянно бормочет он. — Ничего такого в виду не имел. Я милостиво киваю. Конечно же, он имел. Лесоруб, выбравшийся в городок на выходные. Удивительно, что он ещё не пьян в стельку, кстати. Спускается в бар, чтобы залить первую порцию за воротник, и видит одинокую «даму», кукующую на табурете у стойки. Разумеется, при виде меня у него тут же начинает ныть в паху. Для чего, по его мнению, я здесь вообще сижу? Только не для того, о чём он думает, вот так-то. — Я не ищу приключений и не продаюсь, — сообщаю я ему со всей откровенностью. — Жду, когда в вашем космопорту починят мой корабль. Обещали до вечера. По-моему, предельно ясно. Он озадаченно взмахивает своими пушистыми ресницами — раз, другой. — Нико Карракис обещал? Такой кудрявый, толстый? — Лысоватый, — уточняю я. — Но остатки шевелюры — да, кудрявые. — Его папаша, — снисходительно бросает Эд, усмехаясь углом рта. — Похоже, вы у нас задержитесь, Саша. Если Карракисы обещают, что починят до вечера, это означает — до следующего вечера. В лучшем случае. Я обеими руками ерошу волосы и тихо ругаюсь себе под нос, но он всё слышит, и на его дублёной физиономии снова расплывается искренняя и довольная улыбка. Вот засранец. Чему радуется? Не чему, а кому. Мне. И это лестно, не скрою. Пусть даже передо мною простой лесоруб, изголодавшийся до такой степени, что готов напрыгнуть даже на дерево с дуплом, а не то что на «дамочку» с длинными ногами, зелёными глазами и коротко стриженными тёмными кудрями. То есть на меня. Я опять фыркаю. — Если желаете, — внезапно произносит он, — я могу показать вам наши леса. У меня тут маленький катер на двоих. Ишь ты! Он не собирается набухаться в стельку прямо сейчас? Интересно. Это какая-то новая разновидность лесоруба. Или он просто хочет увезти меня подальше от свидетелей и завалить на кучу хвороста? — Было бы… познавательно, — медленно отвечаю я. В самом деле, почему нет. Мой корабль в ремонтных доках у Карракисов, время терпит, а этот мужик мне любопытен, что греха таить. Как и его леса. — Правда?! — буквально взвивается он надо столешницей во весь свой немалый рост. — Вы согласитесь немного полетать со мной? Кхм. Такое впечатление, что он заявился сюда со своей лесопилки не просто ради первой попавшейся давалки, а конкретно ради меня. Стоп. А если… если и правда? Ради меня? Если он никакой не лесоруб, это всего лишь легенда для прикрытия? Я смотрю на него, прищурившись с подозрением, и он снова моргает. — Я… я обещаю относиться к вам с почтением, как ко вдовствующей императрице Марии! — горячо клянётся он, прижав к могучей груди растопыренную пятерню. — У вас есть оружие? Могу дать вам своё. Если вам что-то не понравится, просто пристрелите меня, да и всё! Я невольно морщусь. Сравнить меня с этой старой толстой грымзой, благодарю покорно. Оружие у меня, естественно, есть, и я невозмутимо достаю его из-за пояса и выкладываю на стол. Небольшой бластер знаменитой старинной системы «глок». Эд молча пялится на него, как и вытянувшая шею барменша, а я не спешу убирать. — Простые нравы тут у вас, на вашей Лесавке, — насмешливо говорю я. — Что, прямо так вот пристрелить и выбросить из «шаттла», если вы, к примеру, полезете целоваться? Он решительно кивает. Глаза горят. Готов на всё. Н-да, нравы действительно простые. И, пожалуй, он именно тот, за кого себя выдаёт. Лесоруб в отпуску. Могу всё-таки ошибаться, конечно, но это лишь придаст ситуации перчику. Я прямо слышу, как шипит: «Идиот!» — мой непосредственный начальник, майор Федотов. Угу, это название романа Достоевского и моё второе имя у майора Федотова. Я важно изрекаю «Замётано» и прячу «глок» обратно. Потом не спеша поднимаюсь, одёргивая жилетку. Сегодня на мне зелёная, в цвет глаз, псевдошёлковая рубашка поверх простых джинсов, а поверх неё — этот чёрный стёганый жилет. Но даже все прослойки не могут скрыть моих задорно торчащих сисек. Я их нежно люблю. Они не раз спасали мне жизнь, хотя и проблем не единожды доставляли. — Окей, — весело говорю я. — Где тут это ваше корыто? Эд расцветает и первым несётся к двери, чтобы галантно распахнуть её передо мною. Джентльмен! Я подмигиваю барменше, она подмигивает мне и почти беззвучно произносит: — Удачи, подруга! Мы выходим наружу — из пропахшего пивом полутёмного бара в залитый солнцем и полный чириканья каких-то пташек полдень. В бурой пыли увлечённо копошатся местные куры с двумя парами крыльев каждая, на хрена они им, они всё равно не летают, как и земные. В тени корявых деревьев, похожих на ивы, развалились собаки. С этими всё в порядке, завезённые. Без крыльев, хоботов и десяти лап. Собаки как собаки — кудлатые, наверное блохастые, вон как чухаются. Одна из них поднимается и трусит к нам. Здоровенный рыжий пёс, мне до пояса. Хвост обрублен почти под основание, зато яйца что надо — это выясняется, когда он разворачивается к оставшейся под деревьями своре. Гавкнул — попрощался. Вежливый. — Твой, — безошибочно определяю я, глянув на Эда. — Ага, — весело отзывается тот. — Знакомься, Шкипер, это Саша. Саша, это Шкипер. Ха. Наклонившись, я уважительно пожимаю степенно протянутую мне широкую лапу. Карие глаза пса смеются, белоснежные клыки блестят на солнце. Весь в хозяина, зараза. Пожалуй, этот Эд на самом деле лесоруб, а не агент конкурирующей конторы или наёмник Разрушителей. Я мысленно машу на это рукой, и мы втроём направляемся к посадочной площадке за гостиницей. Там одиноко торчит крохотный катер, предназначенный для передвижения в атмосфере планеты, а не для долгосрочных полётов в глубокий Космос. Катер выкрашен в весёленькие красный, розовый и голубой цвета. Похоже, раньше его использовали на ярмарочных аттракционах, где Эд его и прикупил. Пёс запрыгивает в открывшийся люк первым. — Да он у тебя действительно штурман, — констатирую я, забираясь следом. В катере тесно, рубка крошечная, Эд со Шкипером нормально умещались — без меня, а я миниатюрностью не отличаюсь. Ничего, разместились. Совсем рядом с моим плечом — твёрдое крутое плечо Эда, в ногах — лохматый рыжий бок пса. Отличненько. Перед моими глазами завертелся горизонт — мы стартуем. Следующие два часа пролетают с неожиданной приятностью: Эд демонстрирует мне леса и долы Лесавки с такой гордостью, словно самолично их создал. Посадил и вырастил. Деревья тут неуловимо отличаются от земных, это заметно даже с высоты, тем более что Эд старается спускаться пониже: в долины рек и речушек, где на мелководье ловят рыбу чёрные огромные звери, похожие то ли на медведей, то ли на больших псов. В кронах деревьев топырятся во все стороны разнообразные гнёзда. В некоторых из них разевают опушённые клювы птенцы, встречая приземляющихся на борта родителей. Птицы — с четырьмя крыльями, как и давешние куры, — провожают катер скептическими взглядами круглых жёлтых глаз. Шкипер выбрался у нас из-под ног и тоже с интересом зырит. Поэтому, когда начинается бедлам, мы все трое равно оказываемся на линии огня: Эд, я и пёс. * * * Бедлам начинается внезапно, как любое дерьмо. За несколько минут до этого Эд как раз показывает мне свою лесопилку, до которой мы наконец долетели. Он снижается чуть ли не до макушек деревьев, едва не чиркая по ним брюхом катера. Его товарищи в оранжевых касках и жилетах, вкалывающие на заваленных стволами делянках, при виде нас задирают головы, приветственно машут ручищами с зажатыми в них разнообразными приспособами для разделки древесины и что-то весело орут. Смолой разит так, что в носу щекочет. Или мне это только кажется. — Деревья пахнут просто убойно, — деликатно говорю я, едва мы отлетаем от последней делянки. — Как они называются? Эд изрекает несколько незапоминаемых местных словечек и добавляет: — Мы их называем — клёны. А вон там, подальше, — баобабы. А ещё подальше — сосны. И платаны. Я киваю. Я знаю о местных деревьях побольше него, лесоруба. Знаю, что их тут всего четыре вида, те, которые он перечислил, с труднопроизносимыми местными названиями. Но все они идеально подходят для целей Корпорации, о которых не так давно прознала моя служба, и тогда майор Федотов заслал на Лесавку меня. В разведку, так сказать. Я и представления не имел, прощаясь с майором на космодроме базы, что эта разведка закончится боевой операцией с применением тяжёлых средств уничтожения противника. Но именно так и произошло. Шит хэппенс, как говорили в Старой Америке. То, что я вижу над деревьями, едва мы покидаем на низком бреющем полёте последнюю деляну, повергает меня в шок на несколько мгновений. Это челнок Корпорации — без опознавательных знаков, но слишком хорошо мне знакомый. По бокам у него подвешено по контейнеру. Ещё через секунду я осознаю, что эти суки сейчас будут делать. Наш с майором план летит ко всем чертям, потому что они опередили нас и принялись осуществлять свой. В голове у меня проносится — не вся моя жизнь, как, говорят, бывает перед смертью, нет. Проносятся следующие несколько лет существования прекрасной планеты под названием Лесавка, если этим мудилам удастся сделать то, что они задумали. …Над выгоревшей от солнца пустыней — лишь тени величественных ныне деревьев, сточенных до основания и превратившихся в порошок вместе с птичьими гнёздами и их желторотыми обитателями. …Пересохшие реки и ручейки, в каменистых руслах которых ветер гоняет шары перекати-поля. …Невообразимо тощие, с болтающимися на костях шкурами звери, приходящие к помойкам поселений, чтобы поживиться там хоть чем-нибудь. И в панике покидающие Лесавку люди, для которых тут больше нет работы и нет места. И когда это всё произойдёт, на Лесавку придёт Корпорация и окончательно завладеет ею. Если ей сейчас позволить сделать то, что её мудилы собираются сделать. — Кто это такие? — хмуро спрашивает Эд. Он тоже видит челнок. Я встряхиваю головой и хватаю его за плечо. Ору ему в самое ухо: — У тебя есть оружие? «Глок» уже у меня в руках. Но что такое «глок» — маленькая дамская пукалка. Несколько мгновений Эд смотрит мне прямо в глаза. Что он в них читает — бог весть. Но вместо ответа он просто нажимает какую-то кнопку на панели управления, и в переборке катера открывается отсек. Шкипер басовито гавкает. Я прикусываю губу. Отсек до отказа набит пушками. Чуть ли не в прямом смысле этого слова. Боевые бластеры десантников системы «Малютка», легко пробивающие броню катера. Ракетострел «Корсар». И много других смертоносных игрушек, которые с таким упоением изобретают человеки. Я хватаю одного «Малютку», а Эд — другого. — Откуда у тебя? — не могу я удержаться от резонного вопроса. Лесоруб! Ну и лесоруб! — Я же в армии служил, — лаконично сообщает он как само собой разумеющееся. Будто бы тырить армейские арсеналы — в порядке вещей. Но как же мне и нам всем, включая птенцов в гнёздах, повезло, что Эд их натырил! — Кто это такие? — требовательно продолжает он, оглядываясь на меня. — В том челноке? Хочется знать, раз они будут меня убивать. Что ж, имеет полное право. Он не спрашивает, кто я, не спрашивает, отчего я навёл на него эту смерть. Похоже, он готов делать всё, что я скажу. Ладно же. Я объясню. Возможно, мы умрём здесь вместе. И я говорю, вернее кричу, дёргая за рычаг, открывающий бортовой люк: — Корпорация! Не скажу откуда! Но они хотят сделать Лесавку кормом для своих жуков! Жуки у них вон там, в тех контейнерах! Инопланетные, мать их, жуки, которые оставят здесь пустыню! — Понял, — после паузы говорит Эд. Ничего он, конечно, толком не понял, но больше не спрашивает ни о чём. Я испытываю нечто вроде прилива умиления. В кои веки мне встретился мужик, который доверяет мне — мне! — больше, чем младенец мамке. Но сейчас я не могу думать обо всём этом. Я командую: — Надо спалить их к херам! Держи меня за ноги! Хорошее недвусмысленное предложение. Эд всё так же беспрекословно передаёт управление робопилоту, я высовываюсь в люк до пояса, растянувшись на полу, и чувствую на щиколотках его крепкую хватку. Шкипер отрывисто гавкает за спиной, будто велит нам быть осторожнее. Я открываю огонь из «глока». Пока предупредительный. Пока по обшивке. Мудилы из Корпорации не ожидают, что развесёленький кораблик, яркий и милый, как детская игрушка, начнёт по ним палить. Конечно, они захвачены врасплох, но быстро прочухаются. Они же не могут просто так взять и сбросить эти клятые контейнеры? Или могут? Они наверняка понимают, что я не просто сбрендивший поц, а пытаюсь помешать их тщательно продуманной операции. Но против «Малютки» у них нет приёма. Хотя «Малютка» у меня покамест только наизготовку. Возле моей башки свистит и ударяется в обшивку катера пуля. Даже не разрывная. Но такой пули будет достаточно, чтобы вышибить мне мозги и заставить навечно упокоиться в рыжей земле Лесавки, под кронами её раскидистых деревьев. Или майор Федотов пришлёт кого-нибудь, чтобы забрать мои бренные останки на базу? — Выйди на связь с этими уродами! — приказываю я Эду. — Пусть катапультируются, если хотят жить! У меня руки чешутся применить «Малютку». Его полное название «Малюта Скуратов», и он способен на всё. Палец у меня буквально дёргается на спусковом крючке. Если эти уроды продолжат залупаться… Но когда Эд, дотянувшись таки до коммуникатора, орёт во всю глотку: «Катапультируйтесь, гады!» — и прибавляет несколько крепких словечек на языке Старой Америки, пальба с корабля Корпорации обрывается, будто её выключили. Гады на борту явно сообразили, что пора реально уносить ноги. Когда в хвосте у их жестянки расцветают белые колокольчики парашютов, я наконец пускаю в дело «Малютку»; отдачей от первого выстрела меня едва не вбивает внутрь катера. Теперь на месте моей цели расцветают не белые колокольчики, а огненные, а потом челнок и вовсе превращается в алый шар — когда взрывается запас горючего на борту. Проморгавшись после вспышки, я вижу парашюты мудил — они планируют в самую глубину лесавских дебрей. Я тихо надеюсь, что тамошние чёрные медведи крепко надерут им задницы. Я оборачиваюсь к Эду, тяжело дыша, а он дёргает меня к себе за ноги. Я проезжаюсь по полу голым пузом — рубаха задралась. Он закрывает люк, лезет обратно в пилотское кресло и бросает катер вниз так резко, что желудок у меня враз подкатывает к горлу. Я знаю, где мы сейчас с ним очутимся — у тлеющих обломков корабля Корпорации. Да, точно, это они. Люк снова распахивается. В ноздри ударяет резкая вонь. Мы осторожно выбираемся наружу и подходим к груде искорёженного пластика и стали, испускающей в прозрачное небо Лесавки клубы едкого чёрного дыма. Шкипер трусит чуть сбоку, так же настороженно озираясь, как и мы с Эдом. В моих руках «Малютка», Эд тоже сжимает свой. И не говорит ни слова, пока мы обходим по периметру вонючие обломки. Контейнеры тут, они прогорели насквозь, их содержимое погибло. Увидев это, я чувствую, как ноги подкашиваются от облегчения. Но это не конец пиздеца. Всего лишь краткая передышка. Корпорация не отстанет и не успокоится. Именно это мне и надо было выяснить. Что сведения, поступившие от наших агентов, верны: есть план, которому Корпорация твёрдо намерена следовать. Суки, что ещё скажешь. Но дальше это уже будет заботой высоколобых аналитиков службы. Эд косится на меня. Он всё подмечает. Карие глаза его сужаются, когда он бросает резко и холодно: — Саша, вам не кажется, что хотя бы теперь вы обязаны объяснить мне всё до конца? «В небе ты объяснений не требовал!» — хочется съязвить мне, но я понимаю, что он прав. Я рискнул его жизнью, его кораблём, его собакой наконец, а он пришёл ко мне на помощь абсолютно бескорыстно и не раздумывая. Он имеет право знать. Я так и говорю: — Да, разумеется, вы имеете право знать. Но то, что я сейчас скажу — совершенно секретная информация и не должна уйти дальше вас… и Шкипера, — я смотрю на собаку, силясь улыбнуться. Эд молча кивает в знак согласия, а Шкипер так же согласно гавкает басом. Умница пёс, куда умнее многих людей. Со стороны мы, наверное, выглядим как беглые преступники — встрёпанные, расхристанные, осыпанные слоем золы, в руках — оружие. — Я не могу предъявить вам никаких документов, — бесстрастным голосом начинаю я, — но я состою в секретной службе Императора Всея Руси. Ваша Лесавка, конечно, вошла в Лигу Свободных Планет, но не вышла из сферы его интересов. Мне продолжать — или?.. — Продолжайте, — после паузы бесстрастно роняет он, его брови сдвинуты, лицо сосредоточено. — Отлично. Не так давно в руки наших агентов попали сведения о том, что Корпорация готовится подмять Лесавку под себя с определёнными целями. — Государственный переворот? — живо перебивает он, хмурясь всё больше. Ах да, он же воевал за нынешнее лесавское правительство, на стороне Лиги Свободных Планет. Против Императора, раз остался тут, а не эмигрировал. Ладно, пусть знает. — Хуже, — откровенно говорю я. Мне хочется бросить «Малютку» на обугленную землю и сесть рядом. Наступил откат, адреналиновая буря схлынула, забрав все силы. Но я делаю над собой усилие и продолжаю: — За Периметром Корпорацией открыт некий новый вид насекомых, назову их попросту жуками, которые способны перерабатывать лес — целиком, а не только собственно древесину — в некое вещество, ещё малоизученное, но тем не менее способное использоваться как наркотик. Жучье дерьмо, грубо говоря. Это предварительные данные. Ваша планета была выбрана полигоном для этого эксперимента… и секретная служба Императора не могла не вмешаться. Все ваши леса до последнего деревца были бы уничтожены, если бы вспугнутые нами гады тайно выпустили бы здесь этих сраных жуков. Разрушилась бы экосистема, погибла фауна… люди… люди покинули бы планету, а Корпорация продолжала бы здесь свою деятельность, зарабатывая миллиарды галакредитов. Он снова мне верит — это видно по его напряжённому лицу, по глазам, которые будто застыли, превратившись в угли. Наивный. Я чувствую к нему прилив какой-то безоглядной нежности. Вот ещё не хватало! Но я не вру. Я ему не вру. — Это же надо донести до всех жителей наших поселений! — с силой говорит он, прервав меня. — Вы наивны, как младенец в люльке, — теперь моя очередь перебить его. — Представляете, сколько их, прельстившись барышами Корпорации, примут участие в уничтожении вашей Лесавки? А вот Император в этом как раз не заинтересован. — Вы ещё скажите, что он желает мира и стабильности, — после довольно долгого молчания с горечью бросает Эд. — Он наверняка сам мечтает заграбастать себе этих вонючих жуков вместе с технологией их воспроизводства. — Меня бы тогда сюда не прислали, — огрызаюсь я, в точности как сварливая супруга. Ну да, мне обидно, что он принялся мне возражать, сразу наплевав на безоглядное ко мне доверие. Политика — дерьмо, вот что я вам скажу, она только разделяет людей. И нелюдей. — Вот именно, — бурчит Эд, косясь на меня исподлобья, пока Шкипер укоризненно смотрит на нас обоих, разметая клокастым хвостом бурую пыль. Ему тоже не нравится, что мы принялись спорить. — Прислали вас. Одну… — он осекается. — Одну бабу, хотите вы сказать, — любезно подсказываю я, начиная усмехаться. А потом — откровенно хихикать. Он всё ещё сердито смотрит на меня… и закономерно совершает ожидаемую глупость — пытается схватить меня в объятия и поцеловать. Он силён, как гризли из чащоб Старой Америки, этот чёртов лесоруб. Всё, что я успеваю — отвернуться, чтобы его страстное лобзанье пришлось мне не в губы, а пониже скулы. А у меня ведь, между прочим, в руке «Малютка». И я с силой опускаю ружейный приклад на ногу этому герою-любовнику. Он с придушенным проклятием отскакивает, и мы, тяжело дыша, яростно смотрим друг на друга. — Вы заявили, что я могу пристрелить вас, если вы начнёте меня домогаться, — с укоризной говорю я, и этот дуболом начинает медленно заливаться краской. В самом деле, как семилетний пацан, застуканный за воровством конфет. Нет, он и правда очень умилителен. Интересно, а каково было бы спать с ним? В прямом смысле спать, обхватив его обеими руками за крепкие плечи, спрятав голову на волосатой груди и обвив ногами его ноги? Охо-хо. — Вы меня совсем не знаете, а пытаетесь залезть мне своим языком в рот, а своей симпатией — в душу, — пафосно провозглашаю я, будто в дурном комиксе для малолеток. — Польстились на сиськи? А ну, дайте сюда руку. Безо всяких реверансов я хватаю его за горячую лапищу и засовываю себе между ног. Он испускает странный звук — нечто среднее между стоном и кряканьем. Мне тоже хочется издать такой же звук, потому что… ну потому, что и у меня в штанах становится тесновато. — Я двупол, — откровенно сообщаю я. — Вы решили, что я человеческая самка? — я специально употребляю это слово, которое терпеть не могу. — По вашим биологическим меркам я гермафродит. Он потрясённо смотрит на меня и молчит. Видимо, язык отнялся. Господи, неужели он никогда не встречал таких, как я? На меня наваливается громадная, будто имперский галактический крейсер, усталость. Я наконец делаю то, что давно хочу сделать — сажусь на почерневшую траву, скрестив ноги. А он — ну что бы вы думали? — плюхается рядом, и его примеру немедля следует Шкипер. — А почему — «по вашим биологическим меркам»? — вопрошает он, сделав ударение на слове «вашим». — В правильном направлении мыслите, — сумрачно отзываюсь я. — Потому что я даже не человек. Так что выбросите меня из головы, будьте так любезны. — С планеты Мерранца, что ли? — устало спрашивает он, знакомо сдвигая брови. Ага, значит, он всё-таки что-то слышал о моей расе. Мы как две капли воды похожи на людей, но двуполы. Когда планету открыли земляне, многие из них сочли нас апгрейдом человечества, куда как более совершенными созданиями Божьими. — Ну да, я мерранец, — подтверждаю я. Мне не хочется никуда идти. Так вот сидел бы да сидел. Водил бы пальцем по серому остывшему пеплу. — А как вы оказались на службе Императора? — продолжает допытываться он — и, похоже, делает это не из праздного любопытства. Похоже, его действительно интересует всё, что касается меня. Ну да, как-никак он держал меня за ноги, пока я висел в люке его жестянки. Такая интимность! Я через силу ухмыляюсь, подумав об этом. — Меня усыновили, — лаконично сообщаю я. — Русская семья усыновила или удочерила, если хотите, и вырастила. Давайте вернёмся в ваш катер, вы отвезёте меня к «Красному петуху», и мы разойдёмся с миром. Хорошо погуляли, как говорил русский герой Иван Сусанин, а мне ещё надо послать своему начальству отчёт и подождать от него дальнейших указаний. Представляю себе этот отчёт и эти указания! Я едва не угробил собственный корабль и отдал его на починку в доки каких-то местных раздолбаев. С другим местным раздолбаем я нечаянно раскрыл секретную операцию наёмников Корпорации, а ему раскрыл государственную тайну. Я молодец, и мне немедля дадут с полки пирожок. С крысиным ядом. И медаль «За верную службу». Посмертно. Хотя, возможно, я когда-нибудь именно так её и получу. Эд внимательно смотрит мне в лицо — наверное, чумазое, — подымается с земли и протягивает руку. Я и сам в состоянии встать, но позволяю ему ухватить себя за запястье. Шкипер разворачивается и первым направляется к катеру. Мы плетёмся следом и молчим. Всё сказано, чего зря воздух сотрясать. Так же молча мы забираемся в катер и летим обратно к «Красному петуху» — воистину пророческое название. Обидно. Вот правда, обидно. Совершенно иррациональная и тупая обида. На всю эту глупую ситуацию, на дуболома, который восседает рядом со мною, словно каменный истукан. Не хватает только, чтобы он начал извиняться. — Простите меня, Саша, — покаянно говорит он, едва я успеваю про это подумать… и я понимаю, что сейчас его укокошу. — Заткнитесь! — разъярённо шиплю я, как кошка, которой наступили на хвост. Впрочем, та бы не шипела, а орала и кусалась. — А то я въеду вам в рыло, а вы въедете своей жестянкой в макушку вон тех дубов внизу. Или как вы их тут называете. На самом-то деле это альмавиты пуссарио. Его физиономия вытягивается, а потом он вдруг прыскает со смеху, и мне стоит больших усилий сдержаться, чтобы не заржать самому. Нехрен баловать. Мы снижаемся над посадочной площадкой, и Эд говорит: — Ты агент, значит, всегда узнаешь, где меня найти, если потребуется помощь. Не стесняйся. Я уже стою в люке его катера и оборачиваюсь перед тем, как спрыгнуть на серый, нагретый солнцем пластобетон. — Стесняться, — заявляю я торжественно, — мне вообще не свойственно, запомни это, Эд Финчли. И смотрю в его карие глаза, а за катером шумят леса Лесавки, вечные, как жизнь, которую так легко и так трудно оборвать. — Я запомню, — неспешно кивает он, и Шкипер у его ног метёт хвостом по полу. Я ещё мгновение смотрю на них обоих и спрыгиваю вниз. Отчёт не ждёт. А там… там посмотрим.