Лесавка

В моей подготовке как специального агента секретной службы Империи вплоть до самого последнего времени имелись пробелы. Вообще готовили меня через пень-колоду, если на то пошло, из рук вон плохо. Очень многое мне пришлось самому постигать на практике. Например, я самостоятельно научился управлять батискафом, пребывая на планете-океане Гвирней. Плёвое дело, скажу я вам. Но как раз сейчас мне предстояло прямо, так сказать, на ходу, в полевых условиях пройти практикум «Пытки и изнасилование», причём в роли потерпевшей стороны. Я сглатываю, пересохшее горло дёргается, мысли путаются. Трое мудил из Корпорации, которым посчастливилось меня поймать и притащить, спелёнутого, будто младенец, в уединённую хибару в глуши лесавских лесов (а ведь я почти успел улететь с этой замечательной планеты), прегнусно ухмыляются, сдирая с меня одежду. Срезая с треском, будто напоказ, будто в какой-то порно-сетке. К сожалению, многих представителей моей расы снимают в порно-сетках, мы там пользуемся бешеной популярностью по причине врождённого гермафродитизма, нас же можно ебать и так и эдак, а ведь мы выглядим как люди. Сейчас я выгляжу как связанный человек. Со скрученными руками. Со спутанными лодыжками. С сиськами, пиздой, пенисом и яйцами. Полный боекомплект, еби — не хочу. Я не хочу, но кто бы меня спрашивал?! Мудилы вокруг едва ли слюнями на меня не капают. Один из них уже без стеснения держится за ширинку своего комбеза. Идиот. Впрочем, идиот — это же я, Саша Тёмный. Майор Федотов, мой непосредственный начальник, только так меня и называет, и это почти комплимент, потому что он любит Достоевского. Каждый русский просто обязан любить Достоевского и быструю езду. На птице-тройке, которую неизвестно кто выдумал. Я начитанный человек, то есть мерранцианец, воспитала меня русская семья, и я их всех люблю. Мама была против, когда я нанялся агентом в секретную императорскую службу, и оказалась совершенно права. Мама, мама, что ж я буду делать, мама, мама, как я буду жить? Ну что ж, очевидно, мне осталось жить недолго, но эти последние часы пройдут крайне интенсивно. Старший из трёх мудил гаркает на того, с ширинкой, чтобы он, чёрт его дери, прекратил дрочить и принёс табуретку. Я машинально недоумеваю, за каким шишом, но мне всё становится ясно буквально через минуту, когда дрочер, пыхтя, взбирается на эту табуретку — отнюдь не для того, чтобы прочитать стишок Дедушке Морозу. Он, чтоб ему провалиться, вздёргивает меня за связанные кисти рук к бревенчатому потолку и начинает деловито их крепить к торчащему там специальному крюку. Если вы думаете, что я не отбиваюсь, не извиваюсь, не матерюсь и не пытаюсь лягнуть хоть кого-то из мудил скрученными ногами, вы ошибаетесь. Я всё это проделываю — без какого-либо успеха, потому что, во-первых, их трое, во-вторых, я связан, в-третьих, эвакуируя меня с моего корабля, они ширнули меня какой-то дрянью, от которой в ушах — шум, а в каждой мышце — слабость. Громилы жёсткими тычками и пинками ликвидируют моё сопротивление и привязывают меня к крюку. Моё тело вытягивается дугой, когда я пытаюсь как-то коснуться пола пальцами босых ног. Ублюдки не оставили на мне даже носков. И они всё происходящее снимают на фан-камеру, которая, по идее, непрерывно транслирует отснятое куда-то там. Тяжело дыша, я ядовито, как могу, осведомляюсь, где мой гонорар за эти съёмки. Терять мне уже нечего, кроме своих цепей, точнее, верёвок. Мой вопрос остаётся без особого внимания. Они плотоядно ухмыляются, но не отвечают. Висеть, чёрт возьми, больно и неудобно. Руки и ноги ломит, они сами собой подёргиваются, протестуя. Я вспоминаю, что в истории России такого рода пытка называлась: «вздёрнуть на дыбу». Очевидно, это от «поднять на дыбы». Коня. Но я же не конь! Дрочер тем временем подходит и начинает нагло меня щупать. Хватает сперва за груди, потом за яйца. Потом пытается пропихнуть палец мне в промежность. Вот какой молодец, широкая натура, всё-то ему интересно. Я смачно харкаю ему на макушку и тут же получаю удар под рёбра, от которого моё тело начинает беспомощно вертеться на крюке. Мои ругательства, наверное, слышны даже на орбите. — С-сука, не дёргайся, может, у тебя там передатчик, — цедит старший, которого я мысленно называю капитаном. Точно, кэп, дрочер и средний. Средний палец. Нужно же мне их как-то про себя называть, тем более что прямо сейчас они того и гляди станут мне слишком близкими. Слишком. Ближе не бывает. Я хочу максимально оттянуть этот скользкий момент, поэтому сплёвываю — уже на пол — и интересуюсь: — А вы почему у меня ничего не спрашиваете? М? Я бы и без этого, — я дёргаю подбородком, — всё рассказал. Что именно бы я рассказал — это уже дело десятое. Например, какого цвета носки у майора Федотова — он предпочитает белые. Но тут кэп говорит, презрительно щуря водянисто-голубые глаза: — Да мы и так всё про тебя знаем, ты, пизда с яйцами. Вот это обидно было, хотя, по сути, верно. Я жмурюсь, этой обиды не показывая: — Тогда развязывайте, устал висеть. Вам ничего неинтересно, и вы просто хотели на меня голого полюбоваться? Полюбовались? Развязывайте, мы выпьем на посошок и расстанемся подобру-поздорову. — Шуточки кончились, Тёмный, — цедит он, поддевая мой подбородок кончиком тонкого хлыста, откуда он его достал, я не успел заметить, хотя у меня есть предположения. — Да, ты нам неинтересен. Сорвал нам операцию, по твоей милости мы три дня мудохались в их чёртовой чащобе, пока выбрались в место, где хотя бы сигнал можно было поймать. Ах, так это, значит, те мудилы, чью консервную банку мы с Эдом Финчли раскурочили над лесосекой. Они едва успели выпрыгнуть с парашютами. То-то они так пылают жаждой мести. — Выше таких мелочей надо быть, — говорю, вернее, хриплю я им назидательно. — Подумаешь, пришлось немножко по лесу от здешних медведей побегать, невелика печаль. Убежали же. Рукоять его хлыста уже буквально пробуравливает мне беззащитное местечко под подбородком, которое так любят целовать в постели мои любовники. Больно, гад! Я не могу отклониться, беспомощно дёргаю головой. — Я хочу, чтобы ты раскрыл свою паршивую пасть только для того, чтобы рассказать, кто ещё в нашей Корпорации работает на вашу сраную службу, — почти ласково заявляет он. Глаза у него сильнее сужаются и мутнеют. Пакость. — Шутите? — осведомляюсь я после паузы почти искренне. — Кто же это сообщает членам агентурной сети, кто является другими членами агентурной сети? Слишком много слов, язык у меня заплетается, но смысл, я надеюсь, понятен. Сказанное мной вполне логично, но кэп немедля и самым варварским способом показывает мне, что я ошибаюсь. Он просто начинает пороть меня своим хлыстом, нанося удары куда попало. Представляете? Вот и я не представлял, что один человек может обходиться так зверски с другим, пусть даже не совсем человеком, беспомощным, связанным, висящим на крюке, как туша в мясной лавке на какой-нибудь приграничной планетке. И если вы думаете, что я гордо молчу, сцепив зубы, то нет. Я ору и матерюсь во всё горло, ослеплённый и оглушённый режущими хлёсткими ударами, дёргаю руками и верчусь на своём крюке, но от этого боль становится ещё сильнее. Наконец он выдыхается и опускает хлыст. Я тоже умолкаю, тяжело дыша, хватая ртом воздух. Горло саднит, я его надорвал. Двое других подонков непрерывно снимают происходящее — то ли для отчёта, то ли всё-таки для порно. Не удивлюсь, если завтра ролики с моей орущей и вертящейся на потолочном крюке персоной появятся во Всети. Хотя… рейтинга тут ещё маловато. Будто подслушав мои мысли, кэп холодно бросает: — Так. Пять минут тебе на размышление, Тёмный. Вот это, — рукоятка его хлыста снова оказывается прямо у меня под носом, — это пастуший электробич. Я пока что использовал его в ручном режиме. Тебе, я вижу, не понравилось, — его ухмылочка становится настолько паскудной, что меня передёргивает. — Если я использую его как разрядник, тебе и вовсе не поздоровится. Ну, а если я засуну его конец тебе в задницу, то … — Кэп… — несмело перебивает его дрочер, и тот свирепо оборачивается — прервался поток его сексуальных фантазий. Значит, всё-таки кэп, я верно угадал. — Кэп, он тогда ни на что не будет годен, а менеджер «Тайгера» ждёт от меня ролик. Можем нехилые бабки поднять на этом уроде, деньги-то нужны. Значит, я вторично угадал правильно, но меня моя интуиция не радует. — Сам ты ур-ро, — бешено рычу я, и мне наконец удаётся связанными ногами пнуть дрочера так, что тот, охнув, отлетает в сторону. Я ликую, но недолго — кэп тут же ответно пинает меня в пах, я успеваю среагировать и прикрываюсь бедром — синяк там завтра будет ого-го, мелькает у меня в разгорячённой голове нелепая мысль. Завтра? Для меня и моего бедра явно уже не будет никакого завтра. Вдоволь натешившись, они зароют меня тут же, под каким-нибудь из баобабов Лесавки. Или под кедром. — Ты всё обдумал, Тёмный? — налитые кровью глазки кэпа сверлят меня, как буравчики. — А смысл мне вам что-то сливать? — равнодушно бросаю я, собрав все силы. Вы меня всё равно измудохаете и грохнете. Сами же сказали. А теперь, когда я это знаю, из принципа буду молчать. Валяйте, действуйте. Возможно, вместо этих слов мне стоило уже начать молчать. Потому что кэп распсиховался не на шутку, снова принялся меня хлестать, пока я вертелся волчком в путах, завывая и подставляя ему то задницу, то плечи, потому что груди и пах мне было как-то жальче, а он, подлюка, то и дело норовил врезать именно по ним. Наконец он снова роняет руку с хлыстом — утомился, бедолага. — Так, отвязывайте его к херам, — распоряжается он. — «Тайгер» значит «Тайгер», отснимем, что разрешено, и займёмся этим засранцем всерьёз. Кончим — прикопаем вон в тех кустах, — он тычет кнутом в сторону окна. — Надеюсь, что это хотя бы мандрагора, — заявляю я, а сам думаю: если они меня сейчас отвяжут, то в процессе мне, возможно, удастся выхватить у кого-нибудь из них револьвер. Или бластер. Или хлыст у кэпа. Что угодно. Что, мать их, угодно, чем можно причинить хоть какой-то урон. Или, как вариант, разозлить их настолько, что они кокнут меня сами. Приятная перспектива, нечего сказать. Но они подготовлены куда лучше меня. Честное слово, по возвращении — ха-ха три раза — я не поленюсь и напишу об этом дополнительный рапорт майору Федотову. О том, что какие-то сраные агенты сраной (ну пусть и очень богатой и могущественной) Корпорации подготовлены к боестолкновениям «рожа к роже, кожа к коже», то есть контактным, куда лучше, чем агенты секретной службы Его Величества Императора Всея Руси. Ну и за что я тут умираю? За лесавские леса, вестимо. Они того стоили? Да, наверное, ведь те жуки, которых агенты Корпорации намеревались здесь выпустить и которых мы с Эдом спалили, эти жуки перемололи бы Лесавку за несколько лет, превратив её в труху, а труху — в наркоту, чем и заинтересовали Корпорацию. Но, твою мать, хоть я и герой, но умирать мне не хочется. Так же, как не хочется быть затраханным и запытанным. Но о моих желаниях меня опять же никто не спрашивает. Мудилы стаскивают меня с крюка, продолжая при этом лапать и щупать, и раскидывают на здоровенном дощатом столе, торчащем в углу единственной комнаты этой лачуги. В затекших руках мало-помалу восстанавливается кровообращение, но они по-прежнему связаны, а вот путы у меня на ногах им придётся для предстоящих забав хоть немного ослабить. И я отчаянно мечтаю этим воспользоваться. Хрена — тут на сцене появляются самые натуральные кандалы. Пластиковые, правда. — Вы точно агенты Корпорации? — внутренне обмирая, интересуюсь я. — Не этого вашего «Тайгера»? — Мы готовы работать на всех, кто платит, — доверительно сообщает мне кэп, являющийся официальным голосом этой компашки, остальные помалкивают. — И сейчас ты, сука, в этом убедишься. Что предпочитаешь — кляп в рот или всё-таки у кого-нибудь добровольно отсосешь? Тогда мы можем сделать тебе не так больно. Баш на баш. — Я и леденцы-то в детстве не сосал, а грыз, — сообщаю я ему так же доверительно. Доски подо мной тёплые, но шершавые. Могли бы хоть скатёрку подстелить, что ли. Громилы хватают меня и начинают вертеть, как куклу, пытаясь одновременно приладить и кандалы, и кляп. Я отбиваюсь и ору, вернее хриплю. Синяков на мне, наверное, уже столько, что хватит на целый караван рабов с Нью-Азорики. Я там бывал, отвратное местечко, нашему императору давно пора выжечь заразу работорговли из этого сектора обитаемой Вселенной. Попрошусь именно туда агентом, когда и если выберусь с Лесавки. Пока что до этого счастливого момента далеко, как до Старой Земли. Дрочер и средний наконец обуздывают меня кандалами, прищемившими мне кожу на щиколотках — плюс ещё два синяка, — и начинают с ухмылками, от которых меня тошнит, разводить мои колени в стороны, открывая как можно похабнее перед порхающей вокруг и деловито стрекочущей фан-камерой. И в этот сучий момент, когда я в отчаянии думаю, что ни на какую Нью-Азарику я не поеду, даже если выберусь отсюда, а прыгну вниз головой в ближайший омут, — распахивается дверь, и в лачугу врываются Эд Финчли со своим косматым волкодавом Шкипером. Обоим хватает доли секунды, чтобы оценить обстановку. В следующую долю секунды Шкипер взвивается вверх рыжей молнией и вцепляется кэпу в запястье с электробичом. Раздаётся дикий вопль. Одновременно Эд прицельным выстрелом из бластера разносит фан-камеру. Стреляет он левой. В другой руке у него — «Малютка Скуратов», новейшая имперская разработка, чудо-оружие, компактнее и убойнее которого человечество ещё не знало. Он нажимает на спусковой крючок «Малютки», и лачуга мгновенно лишается дальнего угла — сквозь рассеявшийся дым в проломе видны покачивающиеся кусты. Надеюсь, что ни один ёж там не пострадал. После чего он укладывает на пол всех троих уродов, ставших смирными, будто овечки, с удовольствием награждая их пинками. Теперь в его левой руке — «Электросон», тоже разработка из последних. Откуда такое добро у простого лесоруба? Но я спрашиваю не это, когда он наконец добирается до стола и освобождает меня от пут. От кандалов, ремней на руках и кляпа. Когда он набрасывает на меня собственную рубашку, аккуратно запахнув полы её на моей груди. Когда я медленно усаживаюсь на краю стола, кутаясь в эту рубашку, хранящую его запах. Так вот, я спрашиваю: — Ты что, левша? Тупей вопроса придумать невозможно. Впрочем, я же идиот. Следующим идиотизмом становится то, что я начинаю рыдать. Взахлёб, как маленькая девочка, у которой отобрали и сломали куклу. — Я амбидекстр, — растерянно отвечает он и лихорадочно озирается, вероятно в поисках стакана воды. Я машу на него руками, и наконец мне удаётся выдавить: — Не… обращай внимания… это разрядка. Просто разрядка. Я бы мог и… подрочить, но это тоже… помогает. — Я понимаю, — всё так же растерянно бормочет он. — Ты же всё-таки… э-э-э… наполовину дама. Я снова машу на него рукой и утираю слёзы и сопли полой его рубашки. Между прочим, без неё он классно смотрится — здоровенный, волосатый и с татушками на бицухах. Надо будет поближе рассмотреть, что у него там такое наколото. Все мои рубцы и ссадины ором орут — ничего, у нас, у мерранцианцев то есть, повышенный уровень регенерации тканей, скоро будет полегче. — Ты не только амбидекстр, но ещё и сексист, — резюмирую я, сползая со стола и кровожадно вглядываясь в мудил, мирно спящих на полу. Сейчас они выглядят паиньками. — Они тебе ничего не повредили? — хмуро спрашивает Эд, а Шкипер вдруг гавкает с той же вопросительной интонацией. Оба выглядят до невозможности грозно. Я таю. Просто таю и всё, но показывать этого им не собираюсь. — Нормально всё со мной, — решительно заявляю я и всё-таки, не удержавшись, мстительно пинаю босой ногой скотину кэпа. Прямо в пах, безо всякой жалости. — А что бы ты сделал, если бы они меня действительно покалечили? — Убил бы, — спокойно отвечает Эд. Я вглядываюсь в его скуластое решительное лицо и понимаю: не врёт, убил бы. На душе у меня становится не просто тепло — жарко. — Пошли отсюда, — говорит Эд, пытаясь неловко поддержать меня под локоть, а я, естественно, отстраняюсь, как ужаленный. — Я сообщил нашим, с лесопилки, они уже мчатся сюда. Они подержат этих мудаков с месяцок на делянке, заставят лес валить. «Лесоповал», — вдруг вспоминаю я и нервно прыскаю. И оглядываюсь в поисках своей обувки, но Эд вдруг подхватывает меня на руки. Вернее, одной рукой — в другой у него зажат «Малютка». — Мы всё тебе купим в городе, когда долетим, я закажу доставку на катер, — непреклонно заявляет он, пока я близко-близко смотрю в его тёмные глаза. Странно как — сам рыжий, а глаза карие. Он пинком открывает дверь, и Шкипер первым выскакивает наружу. Я наконец действительно могу расслабиться, и мне хорошо в его руках, на его голом и могучем, чёрт бы его подрал, плече с татушками в виде каких-то иероглифов. Я роняю голову на это плечо и даже прикрываю глаза. Но тут же вновь подскакиваю: — Стоп! Как ты меня нашёл? Вот что надо было спрашивать с самого начала. Эд вздыхает, продолжая размеренно шагать вперёд, как какой-то боевой робот. Отвечает на ходу: — У тебя в ухе была серьга-маячок. Полагаю, они её заметили и выдрали на подлёте к этой хижине. Я невольно касаюсь пальцами капли запёкшейся крови на мочке и киваю: — Ну да. И что с того? — Ну-у… — тянет Эд, — когда мы с тобой расставались, я считал её данные. Короче, она посылала сигнал в том числе и мне, а не только в твою контору. Когда ты вроде как собрался улететь, а потом внезапно передумал и направился в самую глушь, я забеспокоился. Когда сигнал и вовсе пропал, забеспокоился сильнее. Но, в отличие от недоделков из Корпорации, я прекрасно знаю эти места. И я… прости, немного задержался, всё-таки вычислить эту избушку удалось не сразу… Я хватаю его за ухо и разъярённо шиплю: — Как ты посмел лезть в мой маячок?! Кто ты вообще такой, Эд Финчли?! Ещё один сакраментальный вопрос, который мне давно следовало задать. Вернее, я его не раз задавал, но всякий раз он отвечал как сейчас: — Ну-у, я лесоруб, ты же видел мою лесопилку и моих парней. Рожа у него при этом самая что ни на есть простодырая, но в карих глазах прыгают чёртики. Сволочь. Я выпускаю его ухо. — Допустим. Но откуда у тебя столько боевых навыков, скотина?! Мы уже подходим к его кораблю, и он аккуратно ставит меня на ноги, чтобы открыть шлюз. На ходу оборачивается: — Ну-у, я же в армии служил, я тебе говорил. Говорил? Врал, а не просто говорил! Я набираю в грудь воздуху, чтобы выпалить это и много ещё чего, но он снова бесцеремонно хватает меня и запихивает в свой катер. Шкипер прыгает следом. Шлюз закрывается. Ещё пара Эдовых манипуляций с пультом управления, и мы взлетаем. Чаща с застывшей посреди неё зловещей избушкой остаётся далеко позади. Восседающий рядом со мной в пилотском кресле Эд поворачивает голову и смотрит на меня: — Ты как? Может, в госпиталь? Я с досадой возвожу глаза кверху, понимая, однако, что выгляжу как жертва теракта: в чужой рубашке, драный, будто уличная кошка, в синяках и кровоподтёках. — Нормально всё со мной, сказал уже. Не надо никакого госпиталя. — Угумс, — бормочет Эд, и катер закладывает вираж. Но в его «угумс» мне слышится что-то тревожное, настолько, что я настораживаюсь: — А что? Эд снова вздыхает и говорит: — Слушай, я понимаю, что тебе сейчас хочется как можно быстрее убраться отсюда, но… — Но? — напряжённо переспрашиваю я. Он ошибается. Между прочим, мне вовсе не хочется прямо сейчас бросить Лесавку. Бросить его. Не хочется, и всё тут. Чего греха таить — я бы с удовольствием замутил с этим загадочным лесорубом, с этим чурбаном неотёсанным с навыками боевого робота — прямо сейчас замутил бы. Но по его интонации я понимаю, что не отдых в лучшем лесавкинском отеле он собирается мне предложить. — Ты не сердись, — тянет он, виновато поглядывая на меня, — я тут своё расследование провёл. Видишь ли, мне здешние места очень дороги, я тут всех знаю. Ты молодец, но ты не местный, ты — фюить — и улетел, а если Корпорация снова тут со своими жуками будет отираться? Короче, я пошукал, не оставили ли они где тут свой кораблик — не оставили. «Если бы они оставили, а не прилетели на пассажирском, — скорбно думаю я, проглотив оскорбление насчёт «фюить», — они бы меня прямо там и пытали, чего мелочиться». Но он делал за меня мою работу. Понимаете? Он делал то, что должен был делать я! А я что? Отправил отчёт майору Федотову и принялся исправно ждать его указаний! Идиот! Оставалось побиться башкой о переборку, но сейчас это выглядело бы тупее некуда. И… к чему клонит Эд? — И? — нетерпеливо спрашиваю я. — Корабля у них тут нет, а что есть? Эд опять длинно вздыхает: — Они арендовали место на нашем складе. Говорю же, у меня тут все свои, есть подвязы везде… в общем, они оставили там контейнер. Всё. Я всё понял, а поняв, распластываюсь по креслу. Просто растекаюсь, чувствуя, как смертельно устал за весь этот вонючий, полный унижения, страха и боли день. — Там их чёртовы жуки, — бесцветным голосом скриплю я. Мне в глотку будто песку насыпали. И в глаза тоже. — Я идиот. Эд испуганно смотрит на меня и велит Шкиперу: — Принеси воды. Сам он не может оторваться от управления, наш катер уже начинает снижаться над космопортом. Я вынимаю из собачьих зубов пластиковую бутылку с водой «Родник Лесавки» и осушаю её в несколько длинных глотков. Эд не спускает с меня виноватых глаз. — Прости. Прости. Я не подумал, что тебе нужно восстанавливать силы, поесть и попить, ты же не ел, наверное, очень давно. — Хватит уже тут простикать! — ору я, залитая водой глотка наконец-то может выдавать обычные децибелы. — Я хочу жрать, да, но от голода не умираю! Перестань цацкаться со мной, как с какой-то грёбаной принцессой! Агент из меня никакучий, но в принцессы я тоже не гожусь! Вот, высказался, и полегчало. Это всё потому, что он видел мои слёзы? Да нет, он со мной и раньше сюсюкался. Эд отрывает руку от панели управления, и его пальцы сжимают моё запястье. Пульс он мне считает, что ли? А-а, это он так мне сочувствие выражает! Я сердито ёрзаю, но руки не отнимаю. Пальцы у него тёплые и мозолистые. Лесоруб. Поль Баньян с навыками боевого робота и смертоубийственным арсеналом в нише за переборкой. Откуда он только взялся на мою голову! Я молчу, не тыркаю его, пока он совершает маневры над пластобетоном космопорта. Молчу, когда он плавно, ювелирно сажает катер как раз между каким-то крейсером со старой земли и крохотным туристическим судёнышком откуда-то с Новой Вельды. И только когда он начинает оформлять заказ на еду и одежду для меня, педантично выспрашивая, чего же я хочу, приходится разлепить губы и отвечать. — Ты сердишься? — снова тревожно спрашивает он, заказав наконец две порции местной рыбы в белом вине, рис, салат с орехами и бутылку мультифруктового сока, а в качестве одежды для меня — голубой комбез и синие сабо, унисекс, размер L. Я устало качаю головой. Хотел было снова воздеть глаза к потолку, но сколько можно кривляться. Робот-серв привозит заказанное Эдом, я переодеваюсь, пока Эд деликатно прогуливается снаружи по пластобетону, потом мы откупориваем коробочки с едой и жрём. Именно жрём — я, по крайней мере. И только когда мною обглодана последняя рыбья косточка, я вытираю губы салфеткой и решительно говорю: — Первое. Одёжку зря купил, у меня тут неподалёку корабль стоит, забыл? — Хотел, чтобы на тебе было что-то от меня, но лучшее, чем моя старая рубашка, — откровенно отвечает он. Рубашку, сброшенную мною, он, кстати, уже успел надеть. Фетишист. Я старательно делаю вид, что не замечаю, как он то и дело потирает пальцами расстёгнутые обшлага. — Второе, — я сжимаю кулак. — Ты о чём-то умалчиваешь. Ладно, ты попал на склад, где хранятся оставленные клиентами контейнеры, залез туда в нарушение всех инструкции и понял, что там эти сраные жуки. Но почему у тебя такой вид, как будто ты кого-то близкого потерял? Всё же хорошо, ты герой, спас Лесавку, спас долбоёба-меня, нашёл преступную живность. Сейчас осталось только утопить этот грёбаный контейнер, покуда не вернулось с лесопилки наше мудачьё. Мне кажется, или Эд едва заметно вздрагивает? — Кстати, — снова спохватываюсь я, — ты что, вскрыл этот их контейнер? Ну, на складе? Как ты узнал, что внутри — те самые жуки? Эд в явном замешательстве чешет рыжую макушку. Тут я замечаю, что он почти не ел. Так, поковырял жратву только. Он поднимает глаза и чётко произносит: — Как я узнал? Они со мной заговорили. Вот так я и узнал. Я смотрю на него округлившимися, наверное, глазами, не веря собственным ушам. У меня махом отказали все органы чувств. Потом я открываю рот и произношу то универсальное слово, которое произносит любой русский человек в херовой ситуации, а именно: — Блядь! Эд кивает. — Ты не шутишь? — выдыхаю я, и он мотает головой. А я хватаю его за руку и приказываю: — Пошли туда! Ты что, с ума сошёл, сидишь тут и жрёшь, когда такое творится! Он-то как раз не жрёт, но меня уже понесло, сидеть на месте я не могу, вот и одёжка с обувкой пригодились! Я подрываюсь с кресла, пулей пролетаю шлюз и спрыгиваю на пластобетон. Физиономию враз обвевает прохладным ветерком. Оказывается, уже наступила ночь, солнце сменилось луной, и сейчас космопорт освещён лишь ею да галогеново-фискатными огнями. — Саша, да погоди ты, — с досадой бубнит Эд, спеша за мной, и его обгоняет Шкипер. — Ты же не знаешь, ни где это, ни что это! Когда мы наконец вырываемся наружу, я понимаю, что успел немного остыть. — Это здесь, за углом, — негромко сообщает Эд, и мы проскальзываем к длинному, будто древний товарный состав, складскому помещению. У Эда, оказывается, есть ключ-карта, и мы поспешно входим внутрь найденной им ячейки. Он захлопывает за собой дверь, и тусклый свет вспыхивает автоматически. Чёрный пластиковый контейнер одиноко торчит в углу, и меня так и подмывает на него сесть, потому что больше некуда, а я, чёрт подери, очень устал. Но мысль о том, что там, внутри, колония жуков, которые могут и наружу ведь вырваться, мало ли, отбивает у меня всякую охоту это делать. Эд стоит, и лицо у него бледное и странное. Он прислушивается к чему-то. К жукам, понимаю я. Это не шутка. Не розыгрыш. Они и в самом деле говорят с ним — у него в голове. Телепатически. Они… они разумны. А мы их убили. Сожгли. Теперь я окончательно понимаю, что именно так мучает Эда Финчли. Я подхожу к нему и кладу руку на плечо. Заглядываю в глаза и прошу почти ласково: — Излагай. Он сдвигает брови. Взгляд у него по-прежнему тревожный и измученный, и мне хочется разгладить пальцем складку между его бровями. Он говорит тусклым голосом: — Да ты и сам уже наверняка всё понял. Поодиночке они просто насекомые. При определённом количестве включается коллективный разум роя. Прецеденты-то есть. Я киваю, вспоминая. Действительно, были прецеденты на Генике-3, к примеру. Но там люди сразу поняли, что к чему, и научились договариваться — с Ульем, не с Роем, да какая разница. Я откашливаюсь. Надо что-то предпринимать, и быстро. Моя серьга-маячок валяется где-то в колючих зарослях местного орешника. Ещё сутки, положим, майор Федотов стерпит моё молчание, списав его на обычное раздолбайство, но потом забеспокоится и пошлёт сюда ещё агентов. Ни к чему это. Нам надо всё решить вдвоём с Эдом, и срочно. Так я ему и говорю. — Что, не доверяешь своему начальству? — кривовато усмехается он. — А мне доверяешь? Жуки притихли в своей пластиковой тюрьме. Следят за нашим диалогом. Они же не виноваты, что у них такой метаболизм. Не виноваты, что люди решили их использовать, чтобы получать наркотики. — Они славные, — со вздохом констатирует Эд. — Совсем не агрессивные. И они нас с тобой ни в чём не обвиняют. Они понимают, что у нас просто не было иного выхода. Он и мои мысли, что ли, читает?! Засранец. — Откуда у тебя такие способности к телепатии с «чужими»? — напрямик спрашиваю я, уставившись на него в упор. Ой не прост этот лесоруб, ой непрост. Я мысленно возношу благодарственные молитвы всем богам за то, что догадался ничего не упоминать про Эда Финчли в отправленном майору отчёте. Этот здоровенный мужлан — только мой, я с ним сам буду разбираться. — Я способный, — лаконично отвечает Эд. И поясняет после паузы: — Люблю всяких зверушек. Вон оно что. Зверушек он любит! — Твои предложения? — сухо бросаю я в стиле майора Федотова. Эд разводит руками: — Надо их срочно куда-нибудь отсюда девать, вопрос — куда. Я наконец усаживаюсь на контейнер с жуками — ничего, никто за задницу не укусил — и предлагаю: — А спроси у них, что они вообще едят, кроме древесины. Пожалуйста. Надо быть вежливым и не забывать про волшебные слова в присутствии постороннего роя инопланетян, а то они ещё решат, что мерранцианцы — невоспитанная раса. Наподобие людей. Эд снова сосредоточенно прислушивается к себе, вернее к тому, что ему шелестят жуки. Мне кажется, что и я отчётливо слышу — не голоса, а шелест хитиновых панцирей под своей задницей. — Они едят органику, — переводит Эд, быстро глянув на меня. — Но то, что так вожделенно Корпорации, они могут выделять, лишь поедая древесину. — Выходит, они срут… ой, то есть испражняются наркотой, только пожирая целиком деревья? — уточняю я. — А, прости, живые организмы они тоже едят. — Нет, ты что! — Эд пугается так же, как, по-видимому, только что испугались моего вопроса жуки. — Отлично, — весело говорю я. — Тогда надо лететь. Как удачно, что на лесавкинской станции техобслуживания два разгильдяя всё-таки починили мой корабль. Эдов катер для дальних полётов и подпространственных прыжков никак не годился. Я вскакиваю с контейнера и пробую его поднять. Тяжеловат. — Эй, ты что делаешь? Куда ты собрался лететь? — Эд хватает меня за руку, и я поспешно её отдёргиваю. Шутки и личную жизнь в сторону. Операция начинается! Наконец-то я что-то могу решить сам. Получив за это потом по башке от майора Федотова и, возможно, запрет на пребывание в Империи. Придётся тогда чапать в Приграничье. Семью жалко, особенно маму. Но я не мог поступить иначе, так она меня воспитывала: всё отдай за справедливость. Кхм. Ну и потом, это же всё так прикольно… Но Эд сурово смотрит на меня и ждёт объяснений. — Есть планета, которую все называют Мусоркой, на самом деле это Греания-5, — лаконично начинаю я, глядя в его тревожные глаза. Потом перевожу взгляд на Шкипера, стоически дожидающегося, когда мы закончим свои мысленные и устные разборки и начнём что-то делать. Вот именно — не болтать, а делать. — Знаю, туда возят отходы со всех ближайших секторов Галактики, — поморщившись, кивает Эд. — Там, говорят, уже даже мутанты расплодились. Ты хочешь сказать, что… — Вот именно, — торжествующе заявляю я. — Их надо туда пристроить, твоих жуков, и посмотреть, что получится. Органических отходов там полно, и я читал, что основную проблему для экологии представляют именно они. Эд не протестует против «твоих жуков». Нет, он расплывается в хитренькой улыбке. — Если ты не возьмёшь туда меня со Шкипом, Саша Тёмный, — торжественно объявляет он, — ты не сможешь узнать, как будут обстоять дела у жуков. С тобой-то они не разговаривают. Опа. Приплыли. — Логично, — с неохотой признаю я. Майор Федотов снова прав — я не умею заглядывать вперёд больше чем на шаг. Ну и ладно. — Чёрт с тобой, — подумав, устало бросаю я, и нахальная улыбка Эда становится ещё шире. И ещё неотразимее. Шкипер метёт по полу мусор своим хвостом. Н-да. Вот это я попал. Вслух мне достаёт ума такого не ляпнуть. Через час мы с Эдом и Шкипером сидим в рулевой рубке моего корабля. По-моему, я вам ещё не сказал, что он называется «Балда». Это в честь героя из сказки Пушкина. Великого русского поэта. Хотя у майора Федотова есть по этому поводу своё мнение: он считает, что «балда» — синоним «идиота». Ну пусть считает. Мы с моим Балдой — одно целое. После подпространственного прыжка я выбираюсь из пилотского кресла совершенно разбитым — с грёбаным подпространством всегда так — и ковыляю в свою каюту, едва не споткнувшись об контейнер с жуками. — Они в порядке? — едва выговариваю я. — Ага, — ворчит Эд, запрокинув назад голову, чтобы не пошла носом кровь. — А ты? — строго продолжаю я, уже заранее зная ответ. — Отлично, капитан, — ухмыляется эта дубина. Светло и виновато, как мальчишка, которого только что поймали с полной пазухой ворованных в чужом саду яблок. Я машу на него рукой и продолжаю свой путь. Как бы хреново мне ни было, сейчас надо сделать самое важное. Позвонить маме. Я запираю за собой дверь — мало ли что, вдруг кому-то лишнему захочется войти, — и коммуникатор по моей команде мгновенно находит нужный контакт. Я спохватываюсь, что надо было бы отключить видеоформат, незачем маме любоваться на мою распухшую от синяков физиономию… но ведь если я его отключу, она ещё больше забеспокоится. — Ах ты господи, — говорит она, озабоченно вглядываясь в меня. — Ты подрался, что ли, Саня? — Пришлось, — беспечно отвечаю я, — поучить тут одних козлов уму-разуму. Всё хорошо, ты же знаешь, я быстро восстанавливаюсь, до свадьбы заживёт. Мама вздыхает. Я жадно смотрю на неё. У неё усталое лицо, на щеках пролегли морщинки, которых раньше я не замечал. Свадьба — тоже больная тема. И тут я брякаю, будто кто-то меня за язык тянет: — Знаешь, мам, я тут встретил кое-кого… Очень хорошего парня. Он меня и выручил. Мама расцветает. Мои синяки немедля отходят на второй план. Но она привычно ни о каких подробностях меня не расспрашивает, это я спрашиваю её — как отец, как Ника и братья. Майор Федотов ни до кого из них ещё не добрался, чтобы выяснить, куда я пропал. Но связываться с ним и врать я буду завтра. Или не врать. Скажу правду, решаю я и вздыхаю. Назавтра нам с Эдом всё удаётся. Я выруливаю на орбиту Мусорки, то есть Греании-5, мы спускаемся к поверхности уже в челноке и на самой низкой скорости. У Эда в руках контейнер. Он не без натуги открывает его, и жуки зелено-золотым роем сыплются в атмосферу Мусорки, стремительно исчезая среди странных пластиковых и металлических конструкций — межгалактического мусора, свезённого сюда из ближайших уголков Вселенной. Если наши — уже наши! — жуки смогут утилизовать этот чёртов мусор, перед всеми обитателями экологически грязных планет откроются новые горизонты — Ну вот, мы сделали это, — радостно ору я, оборачиваясь к Эду, а он вместо внятного разумного ответа снова, как на Лесавке, сгребает меня в охапку и пытается поцеловать. Только на сей раз я это ему позволяю. Краем глаза я успеваю увидеть, как Шкипер у наших ног деликатно отворачивается и только что морду лапами не закрывает. Какая всё-таки умная собака! Да полноте, собака ли?! Я не успеваю додумать эту мысль, она выветривается у меня из головы, когда ладони Эда ложатся мне на грудь, распахнув комбинезон — чёрт, когда это он успел его расстегнуть? Ладони у него шершавые и тяжелые, соски под ними моментально будто загораются огнём и набухают. Боже. — Агент Тёмный! — изрекает тут коммуникатор голосом — чьим бы, вы думали?! Гадать не стоит — майора Федотова. Я вырываюсь из рук Эда и ошалело хриплю: — Здесь, товарищ майор! Я здесь, и он здесь. Он уже у меня на корабле, кисло соображаю я, переглянувшись с Эдом. В самом деле, если серьга была моим личным маячком, то весь мой «Балда» — это именно такой маяк, и Федотов сразу увидел, куда меня понесло. И ринулся следом. Но опоздал. Я уже сам сделал всё, что было надо. От греха подальше. — Сейчас меня ждёт секс иного рода, — шёпотом сообщаю я Эду, уныло плюхаясь в пилотское кресло. — А по его окончании меня немедля сошлют за Порог. — Я с тобой, — тут же сообщает мне Эд Финчли, машинально облизывая губы, и я не могу на них не смотреть. На эти жёсткие обветренные губы, такие сладкие. Но за Порог меня не сослали. Более того, меня наградили, предварительно устроив такую головомойку, какой мне не устраивала даже мама, застукав за сооружением катамарана на горной речке за посёлком. А Эд… ну что Эд? Эда не наградили. Он всегда говорит, что самая лучшая его награда — это я. И я точно знаю, что он не врёт. КОНЕЦ