Мучительное притяжение

Годжо старался этого не замечать. Старался не замечать, пока она взрослела, пока вытягивалась в росте, в один момент достав макушкой до его носа, пока тёмные волосы к двадцати годам снова не отросли до острых, выпирающих через одежду лопаток, пока черты лица не заострились, а глаза не наполнились озорством и хитростью. Пока она не расцвела так прекрасно, что желание прикоснуться начало приравниваться к чему-то слишком грехоподобному и запретному. Поначалу Годжо думал, что эта проблема вовсе не то, что должно заботить тридцатилетнего мужчину, на плечах которого и без того было полно ответственности и забот отнюдь не людских. Возможно, так на нём сказывались недосыпание и усталость из-за многочисленных и непрекращающихся миссий, возможно, что-то другое. Но, в один момент переключив своё внимание с проблем о работе на другую, тревожащую его, как оказалось, немного больше, Годжо оказался не в состоянии выбросить из головы происходящее, как бы сильно этого не хотел. От Сурин невозможно было отвести взгляд. И это было невыносимо. Подобно изощрённой пытке, выдуманную лишь для того, чтобы выбить его из колеи. Годжо не знал как это может быть возможно и почему судьба вдруг решила ему так поднасолить, но чем старше становилась Сурин, тем сильнее она была похожа на Сугуру. Она была прекрасна. Идеальная, юная, непорочная — настоящий ангел. На первом году обучения она была очень занята, пытаясь выстроить дружбу с другими студентами, параллельно поддерживая отношения с ним и Мегуми. Как младенец делает первые шаги, Сурин словно заново искала себя, восстанавливала когда-то давно сожжённые мосты и строила новые с нуля — у неё явно не было времени думать о странном поведении Годжо и о тёплых ощущениях, изредка покалывающих где-то глубоко в груди, когда он появлялся рядом — к осознанию своих далеко не платонических чувств к мужчине она давным давном привыкла. Да и знал Годжо об этих чувствах, увы, не понаслышке. По крайней мере, потому что никогда не был слепцом и глупцом. Сурин всегда была слишком занята. Когда он забрал её и Мегуми ещё детьми с собой, дал еду, кров и тепло, она всегда оставалась рядом и делилась теплом в ответ, словно пыталась отблагодарить за то незнакомое, но бесценное чувство нужности, что ей посчастливилось ощутить рядом с ним. Теперь же всё своё свободное время девушка посвящала занятиям, миссиям и тренировкам, в попытках стать лучшей версией себя. Встретить её было большой удачей и самым сильным проклятием. И как бы отчаянно не хотелось бежать без оглядки от этой ужасающей мысли, Годжо был вынужден признать — у него действительно была тяга к Сурин. Безумная, неконтролируемая. И нет, он никогда бы не позволил себе прикоснуться к ней и хоть как-то её опорочить, но эта наивная мысль, что в ней была частичка Сугуру, начинала сводить его с ума. Он тянулся к Сурин, понимая, что она совсем другой человек, но знакомые черты лица, прищур глаз, даже движения неумолимо напоминали ему о самой первой и сильной любви. И вдруг стало так страшно. Словно кто-то свыше забрался к нему в голову, отыскал и прочитал все самые потаённые мысли и чувства, безжалостно выставив их на всеобщее обозрение. Словно насмехаясь, словно говоря, что ничего не забыто и демоны из прошлого будут преследовать его вечно, где бы он теперь от них не прятался. Но ещё больше в этой ситуации удручал тот факт, что вдали от Сурин становилось ещё невыносимее, чем когда она находилась в поле его зрения. Не то, чтобы Годжо её избегал, обычно это от него все прятались, лишь бы не терпеть из вежливости его компанию, да и быть жадным без острой необходимости он тоже не привык, чтобы в один момент взять и заявить на неё свои права. Это было бы неправильно, да и права он на это не имел никакого. Но Годжо откровенно досаждало то, что практически всё своё свободное время девушка теперь проводила либо с Мегуми, либо на миссиях с ассистентом Миурой. Её стало труднее застать в общежитии, их общение всё чаще сводились к недолгим телефонным звонкам, и, как следствие, их привычные вечерние разговоры по душам за ужином так же медленно сошли на нет. Он понимал, что это было эгоистично — искать внимания и тепла у той, кто был причиной его проблем, но ничего с собой поделать не мог. Как и не мог отрицать, что с ней ему по-прежнему было хорошо и спокойно, пусть и не так, как раньше. Пропало то волшебство и лёгкость при общении, за каждым углом теперь поджидали неловкость и напряжённость, но Годжо всё так же слепо искал встреч, всегда бессознательно ловил взглядом высокую фигуру и беспокоился о её жизни больше чем о своей собственной. Отказаться от этого так просто он не хотел. Не хотел, даже когда становилось страшно возвращаться к Сурин, смотреть ей в глаза и мысленно закипать от тех чувств и эмоций, что она в нём вызывала. Сдерживать внутреннего зверя с каждым днём было всё труднее — он рычал, рвался наружу, желая её заполучить. И голос разума, умоляющий одуматься и не совершать глупостей, становился всё тише и тише. Ещё хуже Годжо становилось от мысли, что она ему никогда и ни за что не откажет. Что подставится под руку добровольно, что позволит себя коснуться и поддастся навстречу без сомнений, поскольку из них двоих была единственной, кто точно знал чего хотел. Прошло ещё немного времени, и в одно не слишком ясное утро Годжо осознал, что цеплялся за прежнюю, относительно спокойную жизнь всеми силами, но не страдал из-за смерти Сугуру так, как, по идее, должен был. В один миг им овладело пугающее облегчение и спокойствие, словно он никогда и не любил этого мужчину по-настоящему, хотя на самом деле он, как и прежде, был для него очень важен. Однако в течение нескольких дней весь его мир встал с ног на голову. Годжо было небезразлично то, что внимание его милой ученицы не принадлежит отныне ему одному и он так же с небольшой неохотой признал, что чувства, беспокоящие его, являются ревностью и… любовью. Откуда эти чувства взялись и когда успели укорениться в сознании, он сказать не мог, но спустя ещё какое-то время ревновать Сурин он устаёт, как и входить каждый раз в ступор от одной её нежной улыбки. Относиться ко всему с былым безразличием и беззаботностью у Годжо теперь не получалось, пусть даже он и старался искренне вернуть всё на круги своя. Он окончательно мирится с поражением, признавая свою слабость перед Сурин, и решает отпраздновать это дело наедине с бутылкой красного сухого. Надравшись, словно он не взрослый мужчина, а не знающий меры подросток, впервые добравшийся до алкоголя, Годжо умудряется в таком состоянии придумать план дальнейших действий, решая для себя, что раз он хочет Сурин до тянущей боли в груди, значит, он должен пойти и сказать ей об этом. Смотрелся Годжо со стороны, как он сам думал, ужасно глупо. Поглядите-ка, в кои-то веки он вздумал кого-то сам соблазнить, ну смешно же, правда? И собирался он с духом так долго, словно впервые шёл на свидание с очень симпатичной и милой девочкой, коей Сурин, безусловно, являлась. Но дело было даже не в этом. Всю дорогу до общежития Годжо думал как было бы чудесно просто её обнять, прижать к себе и не выпускать ни на миг, как прежде, когда между ними не было этих дурацких недосказанностей и этого мучительного притяжения, спутывающего все светлые мысли, сводящего с ума. Как добрался до чужой двери он уже не помнил, но сразу же глупо улыбнулся, когда её спустя полминуты открыли. Словно только его прихода здесь и ждали, ну или, по крайней мере, точно не собирались гнать прочь.       — Сенсей? Он поднял голову и ещё шире улыбнулся, расфокусированным взглядом заметив беспокойство в красивых голубых глазах. Тусклый свет в комнате — должно быть, Сурин уже ложилась спать — сейчас исказил привычные черты лица, и она больше не напоминала ему Сугуру. Впрочем, пока Годжо пил и пока шёл сюда, он пришёл к выводу, что всё это время просто видел то, что хотел видеть. И отчаянно цеплялся за это, поскольку наконец-то нашёлся человек, сумевший зацепить его так же сильно, как это удалось в своё время Сугуру. Да, возможно, его долгое время одинаково сильно тянуло к ним обоим, но позже Годжо понял одну простую истину — Сугуру это Сугуру, а Сурин это Сурин. Они совершенно разные люди и сравнивать их смысла нет. Сугуру давно должен был остаться для него в прошлом, его следовало отпустить и идти дальше, потому что так было правильно и так следовало поступать сильнейшим. А он этот титул, насколько известно, получил не за красивые глаза. Встреча же с Сурин стала для него подарком судьбы, шансом начать всё заново, чтобы быть счастливым в настоящем. И этот шанс он не имел права упускать.       — Вы пьяны? — Сурин настороженно принюхалась и удивлённо уставилась на него. Годжо только хмыкнул. Хотелось совершенно глупо пошутить, что пьян он уже давно, и что она является тому причиной, но не смог сказать ничего членораздельного.       — Есть вариант почему я в таком состоянии? — звучал он со стороны, видимо, очень жалко и смешно. Но в глазах напротив смеха не было, разве что там до сих пор плескались недоумение и удивление. — Даю ровно одну попытку.       — Откуда ж мне знать? — тяжело выдохнула девушка, всё ещё прибывая в смятении. — Вы же никогда не пьёте. Причина, должно быть, веская.       — Ты права. Причина очень веская. Он завалился вперёд, не определившись до конца, что хочет сделать: поцеловать её или обнять, но длинные ноги неожиданно споткнулись о коврик у порога. Получилось неловко обняться, Сурин едва сумела сцепить руки на чужой спине и упереться твёрдо в пол, чтобы удержать мужчину на одном месте, после чего тихо хихикнула, сказав что-то о неряшливости и о том, что нельзя столько пить, раз он совершенно не переносит алкоголь. Но Годжо не послушался. Он необычайно ловко, словно не споткнулся минуту назад о несчастный ковёр, закрыл дверь ногой и навис над ней широкой тенью. Сурин была высокой, сильно сгибать ей шею не приходилось, чтобы элементарно посмотреть ему в глаза, но почему-то разница в габаритах сейчас ощущалась очень отчётливо.       — Причина в тебе, — он нашарил её руки, крепко сжал и положил их себе на шею, прижимая теснее к себе.       — Во мне? Глаза девушки расширились, эмоции на её лице сменялись одна за другой — удивление, замешательство, понимание, осознание…?       — Вижу, ты поняла.       — Поняла, — подтвердила она, нервно сглотнув. — И как давно?       — Достаточно, чтобы побыть сейчас немного наглым и поцеловать тебя. Это было своего рода предупреждение, Сурин сперва даже хотела возмутиться, но чужой рот первее успел накрыть её губы в поцелуе, сминая яростно, чутко и с придыханием, выпивая до дна. Они оба не ожидали этого, но им определённо нравилась вот такая спонтанная близость, безобидная, не перешедшая пока что грань возбуждения и не обязывающая ни одного из них ни к чему предосудительному, если они, конечно, сами того не захотят. Годжо на секунду одумался, насколько это было возможно в этой ситуации, и слегка сбавил темп. Сурин, ненадолго отстранённая от поцелуев, но не выпущенная из кольца сильных, оглаживающих её спину и талию рук, во все глаза посмотрела на него. Он не собирался просить вслух о большем, интересоваться не до конца ясными мотивами или украдкой подталкивать её к чему-либо, если она начнёт протестовать. Но она этого не сделала, позволила себя коснуться вновь, забраться ладонями под тонкую ночную майку, сжать в ладони острую грудь и огладить бока и живот широкими ладонями. Она была отзывчива до боли, и он имел счастье наблюдать, как она действительно тянулась к нему навстречу, как гладила ладонями колючий бритый затылок, шею, плечи, его всего так жадно и ненасытно, словно такого больше никогда не повторится. Но в какой-то момент Сурин медленно отстранилась, дыша влажно через рот, ощущая на себе приятную тяжесть мужского тела — и когда её только успели прижать к кровати? — задыхаясь от переизбытка чувств и эмоций. Много. Слишком много для первого раза.       — Что такое? Голос у Годжо был хриплый, грудной, такой, каким Сурин его не слышала, даже когда он пытался с ней шуточно флиртовать и строить из себя джентльмена.       — Между нами ничего не будет, пока вы в таком состоянии, — сказала она рассудительно, ласково зачесав светлые пряди назад, чтобы посмотреть глаза в глаза. — Я не сплю с пьяными мужчинами.       — Зато ты успешно засовываешь им в рот свой язык, — фыркнул он беззлобно, уткнувшись носом в её горячую щёку.       — В виде исключения, — не уступила ему Сурин, улыбнувшись. — Ложитесь спать. Она легко и невесомо поменяла их местами — Годжо даже не заметил, как оказался под ней, но успел капризно обхватить тонкую кисть и притянуть обратно.       — Ложись со мной.       — Я никуда не уйду, просто принесу вам воды.       — Я не хочу воды. Я хочу тебя… рядом. Сурин возвела глаза к потолку и зажмурила их, пытаясь прийти в себя, но это мало чем помогло.       — Вы мне ещё спасибо скажите. Просто сидите тихо. Она всё-таки поднялась. Подошла к маленькому холодильнику и, присев, достала первую попавшуюся бутылку. Пить, на самом деле, хотелось ей. Тепло поднималось из живота, подкатывало к горлу разбухшим комом и мешало дышать. Ей нужно было срочно успокоиться.       — Знаешь, — начал Годжо, лежа лицом в потолок. — Пока ты росла и взрослела, пока была рядом столько времени, я никогда не обращал внимание на то, как ты, на самом деле, много для меня значишь. Я просто думал, что так оно всё, наверное, и должно быть, и никогда не ценил то, что ты принесла в мою жизнь.       — И что же я принесла в вашу жизнь?       — Любовь. Сурин так и замерла с бутылкой в руке, удивлённо уставившись на лежащего мужчину.       — Что с лицом? — усмехнулся он, приподнявшись на локтях. — Ты же сказала, что всё поняла.       — Да, но я не ожидала, что вы так прямо об этом скажете, — её губы дрогнули в улыбке, голос охрип в одно мгновение. Но собравшись с мыслями, подойдя к кровати, она остановилась, решившись сказать то, о чём давно одновременно боялась и хотела. — Я тоже, Годжо-сенсей. Я тоже вас…       — Сатору, Сурин… — осторожно перебил её Годжо, улыбнувшись. — У меня есть имя. Называй меня по имени. Сев на кровати, он обнял её щеку ладонью, приласкав пылающую кожу, и поддался вперёд, невесомо коснувшись губами уголка подрагивающего рта.       — Давай, скажи это.       — Я люблю тебя, Сатору.       — Отлично. Так-то лучше. Больше слов не требовалось. И тот вечер они провели как обычно, как в старые добрые времена, разговаривая по душам, смеясь и слушая сердцебиение друг друга. И всё это было так нереально, что невольно вызывало трепет. Но теперь Годжо не хотелось бежать без оглядки, вконец сраженный поведением Сурин, её доверительными словами и признанием в любви. Теперь он сопротивляться этим чувствам, захвативших всю его суть, согревающих подобно солнечному свету, дающих жизнь, больше не хотел. Да и Сурин ему не позволит.