Лжец

Понедельник, 24 сентября, 14.55 Видеозапись чьего-то секса, страх нежелательной беременности, две скандальные измены – и это новости лишь одной недели. Если о школе «Бэйвью-Хай» судить по сплетням в приложении Чон Хосока, то непонятно, кто и когда успевает ходить на уроки. – Это старье, Джису! – слышится голос у меня за спиной. – Вот завтра будет пост – бомба. Черт побери, терпеть не могу, когда меня ловят за чтением «Про Это», особенно когда ловит его создатель. Я убираю телефон и захлопываю шкафчик. – Кому на этот раз будешь портить жизнь, Хосок? Хосок догоняет меня, и мы движемся против идущего к выходу потока учеников. – Оздоравливаю нравы, – отмахивается он. – Кстати, ты тьютор Ли Сока? А ты знаешь, что у него в спальне стоит камера? Я и не думаю отвечать. Чтобы я заинтересовалась тем, что происходит в спальне вечно обкуренного Ли Сока? Скорее у Хосока появится совесть. – Ну так знай: они направляют ее на себя. Если бы люди вдруг перестали лгать и изменять, я бы остался без дела. – Он замечает, что я ускоряю шаг. – И куда ты так рвешься? Покрыть себя внеклассной славой? Если бы. И, будто дразня меня, на экране моего телефона появляется напоминание: Подготовка к матбою, 15 часов, «Эпок-кофе». За ним сообщение от подруги по команде: "Он здесь" Конечно же, он там. Похоже, этот симпатичный матбойщик , появляется только тогда, когда я не могу. – Не совсем, – отвечаю я. Общее правило, которого я старательно придерживаюсь в последнее время, – давать Хосоку как можно меньше информации. Толкнув зеленую металлическую дверь, мы выходим на заднюю лестницу – разграничительную линию между трущобами старой «Бэйвью-Хай» и ее светлым и просторным новым крылом. Каждый год новые богатые семьи вырастают из своего ценового диапазона и переезжают на пятнадцать миль восточнее в Бэйвью в расчете, что здесь их налоговые доллары обеспечат их детям школьную жизнь получше той, что разворачивается на драном линолеуме под заляпанными попкорном потолками. Я дохожу до кабинета мистера Джуна на третьем этаже, Хосок все еще идет за мной. Я поворачиваюсь, скрестив руки на груди: – Слушай, ты ведь куда-то шел? – Ага. Отбывать срок. Оставлен после уроков, – отвечает он и ждет, что я пойду дальше. Когда я берусь за ручку двери, он разражается хохотом. – Да не может быть! Ты тоже, что ли? За какое преступление? – Меня подставили, – бормочу я и распахиваю дверь. В классе уже сидят трое, и я останавливаюсь посмотреть, кто это. Не те, кого я ожидала здесь увидеть. Кроме одного. Чон Чонгук, осклабившись, отклоняется назад вместе со стулом. – Не туда свернула? Тут заседают оставленные после уроков, а не школьный совет. Да, он это место знает. Чонгук не вылезает из неприятностей с пятого класса – примерно тогда мы с ним и разговаривали последний раз. Ходит слух, что он отбывает испытательный срок у полиции Бэйвью за… мало ли за что? От пьяного вождения до торговли наркотиками. Все знают, что у него всегда можно купить – впрочем, мои знания чисто теоретические. – Воздержитесь от комментариев. – Мистер Джун что-то отмечает в ведомости и закрывает за Хосоком дверь. Высокие стрельчатые окна бросают на пол солнечные треугольники, с поля за парковкой доносится неясный шум футбольной тренировки. Я сажусь рядом с Мин Юнги. Он сминает лист бумаги в шар величиной с бейсбольный мяч, шепчет: «Розэ, внимание!» – и бросает его девушке напротив. Пак Чеен моргает, неуверенно улыбается, и шарик падает на пол. Стрелки часов в классной комнате ползут к трем. Я смотрю на них с беспомощным ощущением несправедливости. Мне здесь вообще не место. Сейчас я должна находиться в «Эпок-кофе» и неуклюже флиртовать с Сухо, заодно решая дифференциальные уравнения. Мистер Джун – из тех, кто оставляет после уроков, не задавая вопросов, но, быть может, еще есть время его переубедить. Прокашлявшись, я поднимаю руку, но замечаю, как Чонгук ухмыляется. – Мистер Джун, это не мой телефон вы нашли. Я не знаю, кто положил его мне в рюкзак. Мой вот. – Я трясу своим айфоном в полосатом, как дыня, футляре. Честно говоря, надо быть полным идиотом, чтобы принести на урок мистера Джуна телефон. Он убежденный противник всяких гаджетов и первые десять минут каждого урока посвящает перетряхиванию рюкзаков, будто он начальник службы безопасности аэропорта, а мы – в списке подозрительных личностей. Мой телефон лежал у меня в шкафчике, как всегда. – И у тебя? – Чеен так быстро оборачивается ко мне, что ее светлые волосы – живая реклама шампуня – заворачиваются вокруг плеч. Чтобы она оказалась здесь одна, ее надо было хирургически отделить от ее бойфренда. – И у меня оказался не мой телефон. – И у меня тоже, – раздается голос Юнги с акцентом. Они с Чеен обмениваются удивленными взглядами, и мне кажется странным, что для них стало новостью нахождение в одной компании. Видимо, у суперпопулярных людей есть занятия получше, чем обсуждать несправедливое наказание. – Кто-то нас подставил! – Хосок наклоняется вперед, опираясь локтями о стол, будто в нем взведена пружина, готовая выбросить свежую сплетню. Он оглядывает нас, сбившихся в кучку в пустом классе, потом задерживает взгляд на Чонгуке. – Зачем кому-то надо было оставлять после уроков учеников с абсолютно чистыми личными делами? Как будто, ну не знаю… кто-нибудь, кто постоянно тут торчит, решил пошутить. Я смотрю на Чонгука, но не могу в это поверить. Подстроить задержание – это все-таки работа, а в Чонгуке все – от спутанных темных волос до жуткого кожаного пиджака – просто кричит: «Не трогайте меня!» Или не кричит, а зевает. Мы встречаемся взглядами, но он не произносит ни слова, лишь еще больше отклоняется назад вместе со стулом. Еще полдюйма – и он опрокинется. Юнги садится прямее. У него сейчас лицо прямо как у Капитана Америки. Он хмурится. – Постойте. Я думал, что это путаница, но если одно и то же случилось со всеми нами, то это чье-то дурацкое представление о розыгрыше. А я из-за этого тренировку по бейсболу пропускаю. – С такими интонациями мог бы говорить кардиохирург, которого не пускают в операционную спасать больного.