Лжец

Юнги Суббота, 29 сентября, 18:15 Я смотрю на бьющего, прищурившись. У нас полный счет, и последние две подачи он отбил в фаул. Он заставляет меня работать, и это не очень хорошо. На показательной игре вроде этой в противостоянии с праворуким вторым футболистом с посредственными результатами я должен был уже его скосить. Трудность в том, что я не могу сосредоточиться. Неделя была адской. Папа на трибуне, и я совершенно точно знаю, что он сейчас делает. Сняв с головы кепку, мнет ее в руках и таращится в сторону горки. Будто мне поможет, если он будет прожигать взглядом дыру у меня в спине. Луи слегка меняет стойку, и мы достаточно долго играем вместе. Я ставлю пальцы на мяче, собираюсь, готовясь к броску. Это не коронная подача, и если у меня не выйдет, то получится большой, просто хрен большой выйдет и этот парень его разнесет. Я замахиваюсь и пинаю изо всех сил. Подача направлена прямо на середину ворот, и вратарь пропускает мяч .Я поправляю кепку и стараюсь скрыть удовлетворение. Эту идеальную подачу я отрабатывал целый год. Я нахожусь в Петко-парке на стадионе , по случаю показательной игры, на которую пускают только по приглашениям. Отец настоял на моем участии, хотя до панихиды по Хосоку всего час. Организаторы согласились, чтобы я подавал первым и ушел раньше, так что я пропускаю все обычные послеигровые ритуалы, принимаю душ, и мы с Луи выходим из раздевалки искать папу. Я уже вижу его, но тут меня кто-то окликает: – Мин Юнги? У направляющегося ко мне человека вид преуспевающий – другого описания не найти. Отличная одежда, отличная прическа, правильная доза загара и уверенная улыбка. Он протягивает мне руку: – Джош Лэнгли из «Саул». Я несколько раз говорил с вашим тренером. – Да, сэр. Приятно познакомиться, – отвечаю я. Отец улыбается во весь рот, будто получил ключи от «Ламборгини». Ему удается представиться Джошу, не пуская радостные слюни. – Чертовски хороший слайдер у тебя получился, – хвалит Джош. – Прямо от трагедии ушел. – Спасибо, сэр. – И скорость футбола хорошая. Ты здорово прибавил с весны, правда? – Я старался. Наращивал силу ног. – Большой скачок за короткий срок, – замечает Джош, и на миг это заявление повисает между нами как вопрос. Потом он хлопает меня по плечу. – Что ж, сынок, так держать. Приятно видеть у себя на радаре местного. Облегчает мне работу, меньше ездить. – Он улыбается, блеснув зубами, кивает на прощание папе и Луи и уходит. «Большой скачок за короткий срок». Отец всю дорогу до дома не затыкался, то напоминая мне о моих ошибках, то о Джоше Лэнгли. Но он в хорошем настроении, больше доволен появлением тренера «Саул», нежели расстроен тем, что на мне кто-то чуть не сделал хит. – Родные Хосока будут? – спрашивает он, подъезжая к «Бэйвью-Хай». – Передай им мои соболезнования. – Не знаю, – отвечаю я. – Может быть, это чисто школьное мероприятие. – Шапки-то снимите, ребята, – напоминает отец. Луи сует свою в карман футбольной куртки, и папа нетерпеливо барабанит пальцами по рулю, пока я снимаю шапку. – Юнги, давай. Пусть это на улице, но все равно церковная служба. Оставь в машине. Я слушаюсь его и выхожу, но, когда провожу пальцами по волосам и закрываю дверцу, мне хочется надеть ее снова. Я словно голый, а люди на меня уже и без того всю неделю таращатся. Будь моя воля, я бы поехал домой и провел спокойный вечер, глядя футбол с братом и бабулей, но пропустить панихиду по Хосоку никак не могу: я один из последних, кто видел его живым. Мы идем к толпе на футбольном поле, и в сообщении я спрашиваю у Кили, где наши друзья. Она отвечает, что они в передних рядах, так что мы ныряем под трибуны, и я пытаюсь разглядеть их с боковых линий. Я смотрю на толпу и поэтому не замечаю девушку перед собой, пока чуть не натыкаюсь на нее. Она прислонилась к столбу и смотрит на футбольное поле, засунув руки в карманы свободной куртки. – Извини, – говорю я и тут понимаю, кто это. – Дженни, привет! Ты тоже туда? В этот момент мне хочется проглотить язык, потому что вот чего не может быть, так это того, чтобы Ким Дженни пришла оплакивать Хосока. Она в прошлом году реально пыталась из-за него покончить с собой. Он написал, что она переспала с кучей новичков, и соцсети несколько месяцев не давали ей покоя. Она вскрыла себе вены и потом до конца года не ходила в школу. – Ага, разбежалась, – фыркает она. – Земля ему булыжником. – Она смотрит на разворачивающееся действие, ковыряя землю носком ботинка. – Его никто на дух не переносил, но все держат свечки, будто это был мученик, а не урод со сплетнями. Она не так уж не права, но я сомневаюсь, что сейчас время для такой честности. И все же я не пытаюсь защищать Хосока перед ней. – Мне кажется, люди пришли выразить соболезнование. – Я пытаюсь говорить нейтрально. – Лицемеры, – бросает она, глубже засовывая руки в карманы. Потом выражение ее лица меняется, и она вытаскивает телефон с хитрой гримасой. – Последнее видели? – Последнее что? – спрашиваю я с неприятным ощущением под ложечкой. Одна из лучших вещей в футболе – невозможность проверять телефон, пока играешь. – По почте пришло обновление . Дженни проматывает несколько картинок и протягивает мне телефон. Я неохотно его беру и смотрю на экран, а Луи читает у меня из-за плеча: "Пора кое-что прояснить. У Хосока была тяжелая аллергия на арахис – так чего бы не сунуть ему в бутерброд «плантерс» и делу конец? Я за Чон Хосоком наблюдал не один месяц. Все, что он ел, было завернуто в дюймовой толщины целлофан. Свою бутылку с водой он таскал повсюду и пил только из нее. Но он десяти минут не мог провести, не глотнув. Можно сделать вывод, что, если ее не окажется под рукой, он будет вынужден пить простую воду из-под крана. И вот я ее взял. Я провел много времени, думая, как добавить арахисовое масло в то, что пьет Хосок. В каком-то замкнутом пространстве без питьевого фонтанчика. Класс мистера Джуна казался практически идеальным местом. Мне тяжело было смотреть, как умирает Хосок. Я не социопат. В тот момент, когда он так жутко покраснел и стал ловить ртом воздух… если бы я мог, то прекратил бы это. Но я не мог. Потому что, понимаете ли, это я взял у него «ЭпиПен». И все до последнего «ЭпиПены» из медпункта" У меня начинает колотиться сердце. Первый пост был достаточно неприятен, но этот – этот написан так, будто его автор был с нами, когда у Хосока случился приступ. Будто он один из нас. – Ни хрена себе, – фыркает Луи. Дженни пристально смотрит на меня. Я, поморщившись, отдаю ей телефон: – Надеюсь, найдут того, кто это пишет. Читать противно. Она дергает плечом. – Наверное, найдут. – И собирается уходить. – Веселого вам отпевания, ребята. А я пошла. – Счастливо, Дженни. Я подавляю порыв уйти вслед за ней, и мы с Луи продвигаемся вперед, пока не доходим до десятиярдовой линии. Я начинаю продвигаться сквозь толпу и наконец нахожу Кили и наших друзей. Она дает мне свечку, зажигая ее от своей, и берет меня под руку. Директор подходит к микрофону и постукивает по нему. – Ужасная неделя для нашей школы, – говорит она. – Но как приятно видеть, что вы собрались тут сегодня. Мне следует думать о Хосоке но голова забита другим. Я размышляю о Лии, которая слишком сильно стискивает мне руку. О Дженни, сказавшей то, что другие не осмелятся произнести вслух. О новом посте – размещенном как раз перед панихидой по Хосоку. И о Джоше Лэнгли с его ослепительной улыбкой. Большой скачок за короткий срок. Конкурентные преимущества – они такие. Иногда они слишком хороши, чтобы быть правдой. Чонгук Воскресенье, 30 сентября, 12:30 Моя кураторша испытательного срока не самая ужасная. Ей за тридцать, внешность ничего, с чувством юмора. Но со своими расспросами о школе она хуже зубной боли. – Как твой экзамен по истории? Каждое воскресенье мы сидим у меня на кухне. Стэн гуляет по столу, и это никого не смущает, потому что он ей нравится. Во время посещения Ланы, по традиции, папаша наверху. В ее обязанности входит проверить, достаточен ли надзор за мной. Что представляет собой мой родитель, она поняла с первого взгляда, но знает, что деваться мне некуда, а попечение государства может быть и похуже, чем жизнь с алкоголиком. Когда отца нет рядом, легче делать вид, что он вполне годный опекун. – Прошел, – отвечаю я. Она терпеливо ждет продолжения. Не дождавшись, задает вопрос: – Ты занимался? – Мне вроде как не до того было, – напоминаю я. Она слышала историю Хосока от друзей-копов, и первые полчаса после ее прихода мы об этом и говорили. – Понимаю. Но не отставать в школе – это важно, Чонгук. Входит в условия. Про это условие она напоминает каждый раз. Сеул ужесточает борьбу с наркопреступлениями несовершеннолетних, и она считает, что мне повезло попасть на испытательный срок. Если ее отчет будет негативным, я могу вновь оказаться перед разозленным судьей. А наркота вполне может потянуть на малолетку. Так что утром каждого воскресенья, до ее прихода, я собираю все непроданные наркотики и одноразовые телефоны и засовываю их в сарай нашего соседа, который давно выжил из ума. На всякий случай. Лана протягивает ладонь Стэну, который ползет к ней и на полпути теряет интерес. Она берет его и кладет себе на руку. – А как в остальном твоя неделя? Расскажи что-нибудь позитивное. Она всегда это говорит, как будто жизнь полна возвышенной ерунды, и я могу ее накапливать и докладывать о ней каждое воскресенье. – Играл в «ГТА», выиграл три тысячи. Она закатывает глаза. У меня дома она это часто делает. – Что-нибудь еще. Насколько ты продвинулся к своим целям? Боже мой, «к своим целям»! На первой встрече она заставила меня составить список. Не то чтобы мне в нем что-то было не пофиг – просто я знал, что она хочет услышать насчет школы и работы. И друзей, которых, как она поняла, у меня сейчас нет. Есть такие, с которыми я развлекаюсь, есть кому продаю, есть кого трахаю, но никого из них другом бы я не назвал. – В смысле целей неделя получилась медленная. – Ты смотрел ту брошюру которую я тебе оставила? Нет, не смотрел. Не нужны мне брошюры, рассказывающие, как это плохо, когда твой единственный родитель пьет, и уж точно мне не нужно разговаривать об этом с компанией нытиков в каком-нибудь церковном подвале. – Ага, – вру я. – О ней как раз и думаю. Не сомневаюсь, что она видит меня насквозь – не дура. Но тему не развивает. – Приятно слышать. Возможность поделиться опытом с другими ребятами, у которых родители страдают тем же, иногда преображает человека. Надо отдать Лане должное: она не падает духом. Если бы нас окружали ходячие мертвецы в зомби-апокалипсисе, она бы и в этом сумела найти положительные моменты. «Твои мозги все еще у тебя в черепе, так ведь? Тоже способ бороться с судьбой!» Ей бы хотелось хоть раз услышать от меня что-то положительное. Типа как я провел вечер пятницы с Ким Джису, нацелившейся на «Лигу плюща», и не опозорился. Но я не стану начинать этот разговор с сотрудницей полиции Ланой. Сам не знаю, зачем я туда заявился. Мне было неспокойно, я смотрел на викодин, оставшийся после раздачи, и думал, не попробовать ли – узнать, о чем весь этот шум. Я никогда не ступал на эту дорогу, потому что не сомневаюсь: все кончится тем, что я буду лежать в отключке рядом с папашей, пока нас не выставят на улицу за неуплату ипотеки. Так что вместо этого я поехал к Джису. Не ожидал, что она выйдет и пригласит меня зайти. Слушать, как она играет на рояле, было даже как-то странно. Ощущение… почти покоя. – Как там переживают смерть Хосока? Похороны уже были? – Сегодня. Школа прислала письмо. – Я смотрю на часы микроволновки. – Примерно через полчаса. Она резко поднимает брови. – Ты должен пойти, Чонгук. Это будет правильно. Почти его память. Это, кстати, будет полезно для снижения посттравматического эффекта. – Спасибо, не хочу. Она прокашливается и сурово смотрит на меня. – Сформулируем иначе. Ты пойдешь на эти чертовы похороны, Чон Чонгук, или в следующем рапорте я не буду смотреть сквозь пальцы на твои пропуски занятий. Я поеду с тобой. Вот так я и оказался на похоронах Чон Хосока со своим куратором из полиции. Приезжаем мы поздно. Церковь уже битком, и мы едва находим место на последней скамье. Служба еще не началась, но разговоры стихли, и когда сидящий перед нами старик кашляет, по всей церкви разносится эхо. Запах ладана возвращает меня в среднюю школу, когда мама каждое воскресенье возила меня к мессе. С тех пор я ни разу не был в церкви, но здесь ничего не изменилось: красные ковры, блестящее темное дерево, высокие цветные витражи. Отличие только одно: здесь сейчас полно копов. Они не в форме, но я их вычислил. И Лана тоже. Постепенно некоторые начинают поглядывать в мою сторону, и у меня возникает параноидальная мысль, что Лана заманила меня в ловушку. Но на мне ничего нет, так чего они пялятся? И не только на меня. Я вижу, как они смотрят на Джису – она сидит в передних рядах с родителями, на Юнги и ту блондинку – она устроилась в середине, с подругами. У меня начинает неприятно покалывать затылок. Тело напрягается, готовое метнуться, но Лана кладет ладонь мне на руку. Она ничего не говорит, но я остаюсь сидеть. Начинается чтение, и спустя какое-то время наконец все заканчивается. Священник сообщает, что похороны будут закрытыми – только для родственников. Меня это устраивает. Мне никогда в жизни не хотелось так откуда-нибудь смыться, и я готов стартовать раньше, чем процессия пройдет по проходу, но Лана снова кладет ладонь мне на руку. Группа старшеклассников выносит из дверей гроб Хосока. За ними пристраиваются человек двадцать в темном, в конце – мужчина и женщина, держащиеся за руки. У женщины тонкое треугольное лицо, как у Хосока. Она смотрит в пол, но, когда проходит мимо нашей скамейки, встречается со мной глазами – и не успевает подавить яростный всхлип. Проходы заполняются людьми, кто-то боком продвигается к нам с Ланой. Это коп в штатском, пожилой мужик со стрижкой ежиком. Он улыбается, будто мы с ним знакомы. – Чон Чонгук? – спрашивает он. – У тебя найдется пара минут, сынок?