Лжец

Джису Пятница, 28 сентября, 18:45 В пятницу вечером можно вздохнуть свободно. Мы с Айрин сидим у нее в комнате и смотрим сериал «Баффи – истребительница вампиров» на «Нетфликс». Последнее время мы им увлеклись, и я всю неделю ждала этого вечера, но сейчас смотрю вполглаза. Айрин свернулась у окна, барабаня по своему ноутбуку, а я растянулась у нее на кровати, открыв в интернете «Улисса» Джеймса Джойса. Он идет номером один в «100 лучших романах современной библиотеки», и я настроена дочитать его до конца семестра, но продвигаюсь очень медленно. Я не могу сосредоточиться. В школе только и разговоров что об этом сегодняшнем посте в «Тамблере». Вчера вечером кто-то из ребят получил по почте ссылку на него с какого-то из джимейловских адресов «Про Это», и к ланчу его прочитали уже все. Джой по пятницам помогает в дирекции, и она слышала, как там пытались по айпи-адресу найти, кто его разместил. Сомневаюсь, чтобы у них что-то вышло. Человек хотя бы с каплей мозгов не станет рассылать подобное со своего компа. С понедельника, когда нас оставили после уроков, все со мной обращаются осторожно и слишком предупредительно, но сегодня все было иначе. При моем приближении разговоры смолкали, и Джой наконец сказала: – Никто не думает, что это рассылаешь ты. Просто странно: вчера вас допрашивали в полиции, а сегодня всплывает вот такое. Как будто от этих слов мне должно было стать лучше. – Нет, ты только представь себе! – Голос Айрин рывком возвращает меня в реальность ее комнаты. Она откладывает в сторону ноутбук и легонько барабанит пальцами по оконному стеклу. – Через год ты уже будешь в Йеле. Что ты там будешь делать в пятницу вечером? Развлекаться на вечеринке студенческого братства? Я закатываю глаза. – Ага, потому что с вручением письма о приеме мне сделают пересадку личности. Да и вообще, туда еще попасть надо. – Попадешь. Разве может быть иначе? Я неловко меняю положение на кровати. Еще как может быть. – Ничего никогда не знаешь заранее. Айрин продолжает барабанить по стеклу. – Если ты скромничаешь из-за меня, то можешь не напрягаться. Меня роль семейной раздолбайки вполне устраивает. – Вовсе ты не раздолбайка, – возражаю я. Она лишь ухмыляется и машет рукой. Айрин самая умная из тех, кого я знаю, но до девятого класса она часто болела и регулярно ходить в школу не могла. В семь лет ей поставили диагноз «лейкемия», и она окончательно выздоровела всего два года назад, в четырнадцать. Пару раз мы ее чуть не потеряли. Однажды, когда я училась в четвертом классе, я услышала, как священник в больнице спрашивает у родителей, согласны ли они начать «приготовления». Что это значит, я знала. И тогда я склонила голову и стала молиться: «Прошу Тебя, не забирай ее. Я все буду делать правильно, если Ты нам ее оставишь. Я буду идеальной, обещаю». Айрин, проведя столько лет в больнице, так и не научилась участвовать в общественной жизни. Я веду ее за нас двоих: становлюсь членом клубов, получаю награды и оценки, позволяющие поступить в Йель, как родители когда-то. Они довольны, а Айрин может не напрягаться. Айрин снова отворачивается к окну со своим обычным мечтательным выражением. Она и сама выглядит как мечта: бледная, худощавая, волосы темно-русые, как у меня, а глаза – неожиданного янтарного цвета. Я уже готова спросить, о чем она думает, как вдруг сестра выпрямляется и, приставив руки к глазам как бинокль, прижимает их к стеклу. – Это Чон Чонгук? Я фыркаю, не двигаясь с места, и она настаивает: – Я серьезно. Посмотри сама. Я встаю и подхожу к ней. В темноте на нашей дорожке угадываются контуры мотоцикла. – Что за черт? Мы с Айрин переглядываемся, и она насмешливо мне улыбается. – Что? – спрашиваю я резче, чем намеревалась. – Что? – передразнивает она. – Ты думаешь, я не помню, как ты в начальной школе по нему сохла? Я была больная, а не мертвая. – Брось ты эти шуточки, о боже мой! И вообще, это было сотни световых лет назад. – Мотоцикл Чонгука стоит на нашей дорожке неподвижно. – Как ты думаешь, что он тут делает? – Есть только один способ узнать, – раздражающе произносит Айрин и, игнорируя злобный взгляд, который я на нее бросаю, направляется к двери. Пока я спускаюсь по лестнице, сердце у меня громко стучит. Мы с Чонгуком на этой неделе в школе говорили больше, чем за все время с пятого класса – что, надо признать, не слишком много. И каждый раз, когда я его вижу, у меня создается впечатление, что он ждет не дождется, когда сможет оказаться в другом месте. Но я все время на него наталкиваюсь. Когда я открываю дверь, включается прожектор перед гаражом, и Чонгук оказывается как на авансцене. Я иду к нему, нервы у меня напряжены до предела, и я остро осознаю, что выгляжу непрезентабельно: на мне толстовка с капюшоном, спортивные шорты и шлепанцы, в которых я сидела у Айрин. Хотя он, конечно, тоже не наряжался. Эту футболку с «гиннессом» я видела уже как минимум дважды на этой неделе. – Привет, Чонгук, – говорю я. – Что стряслось? Он снимает шлем, его темно-синие глаза смотрят на дверь мимо меня. – Привет. – Он ничего больше не говорит так долго, что становится неловко. Я складываю руки на груди и жду. Наконец он смотрит мне в глаза с кривоватой улыбкой, от которой у меня все внутри переворачивается. – У меня вообще-то не было особого повода приезжать. – Хочешь зайти? – выпаливаю я. Он колеблется: – Да уж, твои родители будут в восторге. Он даже наполовину себе не представляет в каком. Папин любимый стереотип – корейский наркоторговец, и даже намек на такое знакомство с моей стороны его никак не обрадует. Но я слышу собственные слова: – Их нет дома. Мы вдвоем с сестрой, – добавляю я поспешно, чтобы он не истолковал мои слова как-то неправильно. – Ага, ладно. – Чонгук слезает с байка и идет за мной с таким видом, будто ему все нипочем, и я тоже стараюсь держаться непринужденно. Айрин встречает нас на кухне, опершись о стол, хотя десять секунд назад наверняка таращилась из окна своей спальни. – Ты знаком с моей сестрой Айрин? – спрашиваю я. Чонгук качает головой. – Нет. Как жизнь? – говорит он. – Нормально, – отвечает Айрин, разглядывая его с откровенным интересом. Я не знаю, что делать дальше, а он сбрасывает куртку и кидает ее на кухонный стол. Как вообще должна я… занимать Чон Чонгука? Я же не обязана? Это же он вдруг заявился нежданно-негаданно? Значит, я могу делать то, что делала бы и без него? Но это значит сидеть в комнате у сестры и смотреть ретро-сериал про вампиров, вполглаза читая «Улисса»? Совсем не та ситуация, в которой я чувствовала бы себя уверенно. Чонгук не замечает моей неловкости, входя через стеклянные двери в нашу гостиную. Мы идем за ним, Айрин толкает меня локтем в бок и бормочет вполголоса: – ¡Que boca tan hermosa! [2] – Заткнись! – шиплю я. Отец любит, когда мы дома говорим по-испански, это его любимый язык помимо корейского ,но вряд ли он имел в виду такой случай. К тому же Чонгук, скорее всего, должен отлично понимать этот язык. Он останавливается возле рояля и оглядывается. – Кто играет? – Джису, – сдает меня Айрин прежде, чем я успеваю раскрыть рот. Я стою у дверей, сложив руки на груди, а она устраивается в любимом папином кресле перед раздвижной дверью, ведущей в нашу половину. – Она отлично играет. – Правда? – спрашивает Чонгук. Я одновременно с ним произношу: – Это неправда. – Играешь, – настаивает Айрин. Я смотрю на нее с прищуром, а она на меня – невинными большими глазами. Чонгук подходит к большому ореховому шкафу во всю стену и берет фотографию, на которой мы с Айрин с одинаковыми улыбками стоим на фоне замка Золушки в Диснейленде. Снимок сделан за полгода до того, как Айрин поставили диагноз, и очень долго это у нас была единственная фотография. Чонгук ее изучает, потом слегка улыбается. Насчет его губ Айрин права – они очень сексуальны. – Сыграешь что-нибудь? Это все же легче, чем разговаривать с ним. Я бреду к табурету, сажусь, поправляю перед собой ноты. Это «Вариации на тему канона», которые я разучиваю уже не первый месяц. Уроки музыки я беру с восьми лет, и техника у меня очень хорошая. Но я никогда не могу заставить людей что-то почувствовать. «Вариации на тему канона» – первая пьеса, которая вызвала у меня желание попробовать. Что-то есть в том, как она развивается, начинаясь мягко и тихо, набирая мощь, пока не звучит почти гневно. Это трудная часть, потому что в какой-то момент ноты становятся резкими, почти диссонансными, и я не могу набрать нужную силу, чтобы это вытянуть. Я не играла уже почти неделю. В последний раз, когда попыталась, взяла столько фальшивых нот, что даже Айрин дергалась. Кажется, она помнит, потому что смотрит на Чонгука и говорит: – Эта пьеса очень трудная. – Будто вдруг пожалела, что поставила меня в трудное положение. А, ладно, черт с ним! Вся эта ситуация слишком абсурдна, чтобы принимать ее всерьез. Если я утром проснусь и Айрин мне скажет, что мне все приснилось, я с ней полностью соглашусь. Так что я начинаю играть – и произведение сразу ощущается по-другому, свободнее, проще с подходами к трудным местам. Я забываю про Айрин и Чонгука и радуюсь, когда ноты, на которых я обычно спотыкаюсь, звучат легко и свободно. И даже крещендо я не атакую так сильно, как надо бы, но играю быстрее и увереннее, чем обычно, и ни разу не фальшивлю. Закончив, я торжествующе улыбаюсь Айрин, и только когда ее взгляд перемещается на Чонгука, вспоминаю, что у меня двое слушателей. Он стоит, прислонившись к книжному шкафу, руки у него скрещены на груди, и он впервые не выглядит так, будто ему скучно или он сейчас будет надо мной насмехаться. – Это лучшее, что я слышал в жизни, – произносит он. Розэ Пятница, 28 сентября, 19.00 Боже, ну и мать у меня! Она реально кокетничает с сержантом Чо. Веснушчатым и лысеющим. – Конечно, Розанна все сделает, чтобы вам помочь, – говорит она грудным голосом, водя пальцем по краю бокала. Отчим сегодня ужинает у своих родителей, которые маму терпеть не могут и никогда не приглашают. И вот это – наказание ему, знает он об этом или нет. Когда появился сержант Чо, мы как раз доедали тайский овощной пирог, который мама всегда заказывает, когда приезжает в гости моя сестра Эшли. Сержант не знает, куда девать глаза, и потому смотрит на букет сухих цветов на стене гостиной. Мама меняет декор каждые полгода, и последняя тема – дешевый шик с причудливыми мотивами морского берега. Повсюду махровые розы и морские раковины. – Просто уточним несколько пунктов, если ты не против, Розэ, – начинает он. – О’кей. Меня удивил его визит, потому что я уже ответила на все его вопросы. Но, наверное, следствие идет полным ходом. Сегодня кабинет мистера Джуна был огорожен желтой лентой, и целый день по школе сновали полицейские. Юнги сказал, что «Бэйвью», видимо, грозят неприятности из-за того, что арахисовое масло попало в воду, или что-то в этом роде. Я бросаю взгляд на мать. Она не сводит глаз с сержанта Чо, но я хорошо знаю это задумчивое выражение лица. Видимо, она уже планирует свой гардероб на уик-энд. В гостиную входит Эшли и садится в кресло напротив меня. – Вы разговариваете со всеми учениками, которые в тот день были оставлены после уроков? Сержант Чо прокашливается. – Следствие продолжается, но я приехал, потому что у меня конкретный вопрос к Розэ. В день смерти Хосока ты была в медпункте? Я в замешательстве бросаю взгляд на Эшли и снова смотрю на сержанта. – Нет. – Была, – настаивает он. – В журнале у медсестры это отмечено. Я смотрю в камин, но чувствую, как Эшли сверлит меня взглядом. Я наматываю на палец прядь волос и нервно ее вытягиваю. – Я этого не помню. – Ты не помнишь, как в понедельник ходила к медсестре? – Ну, я часто туда хожу, – быстро отвечаю я. – От головной боли что-то взять или еще что. Наверное, так. – Я морщу лоб, будто с трудом припоминая, а потом смотрю сержанту прямо в глаза. – Да, вспомнила! У меня были месячные и очень болел живот. Мне был нужен тайленол. Сержант Чо из тех людей, которые легко краснеют. Он багровеет, а я вежливо улыбаюсь, оставив волосы в покое. – И ты получила то, что тебе было нужно? Именно тайленол? – А зачем вам это знать? – спрашивает Эшли. Она перекладывает диванную подушку так, чтобы морская звезда, выложенная из настоящих раковин, не врезалась ей в спину. – Видите ли, один из вопросов, на которые мы ищем ответ, таков: как вышло, что в медпункте в момент приступа аллергии у Хосока не было ни одного «ЭпиПена»? Сестра утверждает, что с утра было несколько штук. Но днем не оказалось ни одного. Эшли напрягается: – Вы же не думаете, что их могла взять Розэ! Мама поворачивается ко мне со слегка удивленным лицом, но молчит. Если сержант Чо и замечает, что роль родительницы взяла на себя моя сестра, то никак на это не реагирует. – Никто этого не говорит. Но не видела ли ты эти шприцы, когда была там, Розэ? В журнале медсестры сказано, что ты была там в час дня. Сердце у меня бьется слишком быстро, но я спокойно отвечаю: – Я даже не знаю, как они выглядят. Он заставляет меня снова рассказать ему все, что я помню о событиях того дня после уроков, потом задает кучу вопросов про тот пост из «Тамблера». Эшли насторожена и заинтересована, она подалась вперед и все время перебивает, а мама дважды выходит в кухню долить себе вина. Я смотрю на часы, потому что мы с Джином должны скоро ехать на море, а я еще и не начинала краситься. Прыщ сам по себе не замажется. Вставая, наконец, чтобы уйти, сержант Чо оставляет мне визитку. – Если еще что-нибудь вспомнишь, Розэ, позвони, – говорит он. – Никогда не знаешь, что может оказаться важным. – О’кей, – киваю я, суя карточку в задний карман джинсов. Сержант прощается с мамой и Эшли, я открываю ему дверь. Эшли стоит рядом со мной, прислонившись к дверному косяку, и мы смотрим, как сержант Чо садится в свой служебный фургон и выезжает задним ходом. Я вижу, что отчим уже приехал: он стоит, пропуская сержанта, чтобы въехать, и это заставляет меня двигаться быстрее. Я не хочу с ним разговаривать, и я еще не накрасилась. Поэтому я бегу наверх, и Эшли тут же следует за мной. Моя комната самая большая в доме после гостиной и раньше принадлежала Эшли – мне она досталась после ее свадьбы. Эшли все еще чувствует себя в ней как дома, будто и не уезжала. – Про «Тамблер» ты мне не рассказывала, – говорит она, растягиваясь на моем белом покрывале . Эшли еще светлее, чем я, но волосы у нее коротко пострижены, чего наша мать терпеть не может. А по-моему, симпатично. Если бы Джину так сильно не нравились мои волосы, я бы тоже задумалась о такой стрижке. Я сижу перед зеркалом и тоном замазываю прыщ на виске. – Кто-то сгущает краски, вот и все, – отмахиваюсь я. – А ты и правда не помнишь, что ходила в медпункт? Или просто отвечать не хотела? – допытывается Эшли. Я верчу в пальцах крышку от тюбика с тоном, но меня выручает мой телефон, наигрывающий мелодию Рианны. «Единственная» – сигнал о пришедшем сообщении. Эшли берет телефон с ночного столика и докладывает: – Джин уже почти здесь. – Эш, ну боже мой! – Я кидаю на нее сердитый взгляд в зеркало. – Нельзя же хватать чужой телефон! Вдруг это было бы что-нибудь личное? – Извини, – говорит она тоном, не предполагающим раскаяния. – С Джином у тебя все в порядке? Я поворачиваюсь к ней на стуле, нахмурившись. – А почему должно быть не в порядке? Эшли выставляет в мою сторону ладонь. – Просто спросила, Розэ, я ни на что не намекаю. – Она мрачнеет. – Нет причин думать, что у тебя выйдет, как у меня. Мы же с Чимином не были парой еще со школы. Я удивленно моргаю. Вообще-то я какое-то время подозревала, что у них с Чимином не все гладко: во-первых, она вдруг стала много времени проводить здесь, во-вторых, ее муж месяц назад на свадьбе нашей кузины открыто флиртовал с похожей на шлюху подружкой невесты, – но раньше Эшли не говорила о разладе открыто. – А что, все так плохо? Она пожимает плечами, выпускает из рук журнал и трогает свои ногти. Она пожимает плечами, выпускает из рук журнал и трогает свои ногти. – Сложно. Брак на самом деле куда более трудная вещь, чем кажется. Скажи спасибо, что тебе еще не надо принимать решения, от которых зависит твоя жизнь. – Она поджимает губы. – Только не слушай, что тебе мама зудит. Радуйся своим семнадцати годам. Не могу. Я слишком боюсь, что все испортится. Что уже испортилось. Мне очень хочется довериться Эшли – такое было бы облегчение все выложить. Обычно я все рассказываю Джину, но это я ему рассказать не могу. А кроме него в этом мире нет буквально ни одного человека, кому я верю. Никому из подруг, уж точно не матери, и даже не сестре. Потому что хотя она, наверное, и желает мне добра, но бывает ужасно агрессивна в отношении Джина. Раздается звонок в дверь, и Эшли кривит губы в полуулыбке. – Идеал собственной персоной, – говорит она. Саркастически, как и ожидалось. Не отвечая, я устремляюсь вниз по лестнице и открываю дверь с широкой улыбкой, которую не могу сдержать при мысли, что сейчас увижу Джина. Он стоит в дверях в своей футбольной куртке, с растрепанными ветром каштановыми волосами и улыбается мне точно так же, как я ему. – Хай, детка! Я уже готова его поцеловать, как вижу другого человека у него за плечом – и замираю на месте. – Ты не против, если мы подвезем Джонхена? У меня к горлу поднимается нервный смех, но я его не выпускаю. – Нет, конечно. – Я его целую, но счастливый момент испорчен. Джонхен кидает на меня быстрый взгляд и тут же опускает глаза. – Вы меня простите, ребята. У меня машина сломалась, и я хотел дома остаться, но Джин настоял… Джин пожимает плечами: – Ты же собирался. Нет смысла пропускать вечер из-за машины. – Он переводит глаза с моего лица на мои кроссовки и спрашивает: – Ты в этом поедешь, Роуз? Это не то чтобы критика, но на мне свитер Эшли, а Джину не нравится, когда я одета во что-то бесформенное. – Так ведь там будет холодно, – говорю я осторожно, и он усмехается: – Я тебя согрею. Надень что-нибудь посимпатичнее, ладно? Я улыбаюсь несколько напряженно, возвращаюсь в дом и медленно поднимаюсь по лестнице, потому что Эшли наверняка еще не успела уйти из моей комнаты. Конечно же, она сидит на моей кровати, листая журнал, и, когда я лезу в шкаф, сдвигает брови. – Так быстро вернулась? Я достаю легинсы и расстегиваю джинсы. – Переодеваюсь. Эшли закрывает журнал и молча смотрит на меня, пока я меняю ее бесформенный свитер на обтягивающий. – Ты в этом замерзнешь, – говорит она. – Сегодня холодно. – Она фыркает, не веря своим глазам, когда я снимаю кроссовки и обуваю босоножки на шпильках. – Ты в этом поедешь на пляж? Джин предложил тебе переодеться? Я сую снятую одежду в корзину, не отвечая на ее вопросы. – Эш, пока! – Розэ, постой! Презрительно-ворчливые нотки в ее голосе исчезли, но меня это не интересует: я сбегаю по лестнице и выхожу из дома прежде, чем она успевает что-нибудь сказать. Меня тут же пронизывает ветер, но Джин одобрительно мне улыбается и во время короткого пути к машине обнимает за плечи. Вся эта поездка мне неприятна. Противно сидеть и притворяться веселой, когда меня тошнит. Противно слушать, как Джейк с Джонхеном обсуждают завтрашнюю игру. Противно слышать последнюю песню группы «Fall Out Boy» и слова Джонхена : «Нравится мне эта мелодия», потому что мне она больше нравиться не может. Но больше всего мне противно то, что не прошло и месяца с нашего с Джином судьбоносного первого раза, как я напилась и переспала с Джонхеном. Когда мы приезжаем к пляжу, Юнги и Лео уже разводят костер, а Джин недовольно хмыкает, ставя машину на паркинг. – Каждый раз они все делают неправильно, – ворчит он, вылезая из машины и направляясь к ним. – Ребята, слишком близко к воде! Мы с Джонхеном выбираемся из машины медленнее, не глядя друг на друга. Я сразу мерзну и обхватываю себя руками на ветру. – Хочешь мою курт… – начинает он, но я его обрываю: – Нет. Я направляюсь к воде, чуть не падая в своих дурацких туфлях, когда ступаю на песок. Джонхен идет рядом со мной и протягивает руку – поддержать. – Послушай, Розэ, – шепчет он, и его мятное дыхание касается моей щеки. – Обязательно надо, чтобы все было так неловко? Я никому не собираюсь ничего говорить. Мне не за что на него злиться, он не виноват. Это я запсиховала, переспав с Джином, стала думать, что он теряет ко мне интерес, и с каждым разом, когда он слишком долго не отвечал на сообщение, этот страх становился сильнее. Это я стала заигрывать с Джонхеном, на этом пляже летом, когда Джин был на каникулах. Это я заставила его найти бутылку рома и выпила почти половину, запивая диетической колой. И в какой-то момент расхохоталась так сильно, что кола полилась у меня из ноздрей, что Джину показалось бы отвратительным. А Джонхен только сказал: «Розэ, вау! Это было заманчиво. Ты меня заводишь». И это я тогда его поцеловала. И я предложила поехать к нему домой. Так что на самом деле его вины в этом не было. Мы доходим до края пляжа и видим, как Джин тушит костер, чтобы разложить его там, где считает правильным. Я украдкой кидаю взгляд на Джонхена и вижу мелькнувшие ямочки на его щеках, когда он машет в сторону ребят. – Просто забудь, что это вообще было, – говорит он еле слышно. Его голос звучит искренне, и у меня в груди вспыхивает надежда. Может быть, мы и в самом деле сумеем сохранить эту тайну. «Бэйвью» – школа, склонная к сплетням, но хотя бы у каждого над головой уже не висит «Про Это». И если быть честной до конца, то я не могу не признать: это облегчение.