«Он»

Пожалуй, такой день, как тот, можно назвать воспоминанием, которое пронесешь через всю жизнь… так мне казалось, и таковым оно, в принципе, было. Потому что, закрывая глаза, я возвращаюсь в этот момент снова и снова, лелея грезы о том, что было бы, обернись всё иначе. Я позволяю себе тонуть в наваждении, утопать в этих мыслях так, как хотел бы утонуть в «нем»… потому что «он» был тем, кому отдашь душу и тело, кому отдашь всё… лишь бы только он овладел всем этим, потому что его желания и были истинным наслаждением… моим наслаждением. Своих желаний у меня не было… потому что все они воплощались в нем. — Уберите руки! — он кричал с такой яростью, что, наверное, задрожали бы стены. — Отпустите, я всех вас убью! Не имея сил подняться с пола, полураздетый, с расстегнутой рубашкой, обнажавшей мою грудь, я смотрел на то, как он сопротивлялся, когда его оттаскивали от меня. Он горел и был похож на живой огонь, яростный и рассерженный, в крайней точке гнева, который рвался из него ревом и вздутыми венами на напряженных руках, которыми он пытался отбиться. Он тоже был частично обнажен, его кожа была горячей и вспотевшей, от него пахло… сладкой горечью, такой одурманивающей, что я всё еще был не в себе. Это был запах, который вводил меня в наркотический шок, лишал рассудка, воли, делал покорным, послушным. Я был всего лишь слабым альфой, а он… был яростным доминантным омегой. И, что естественно в таком раскладе, тем, кто не мог сопротивляться, был именно я. Но я и не хотел сопротивляться, просто… нас прервали. — Я его хочу! — со всей силы кричал он. Его глаза смотрели в безумном жаре, который источало его тело, его лицо перекосилось от гнева, голос ревел от бешенства. — Я его хочу, я его хочу! Он должен быть моим, я должен быть с ним, должен! Не так был страшен гон, как страшна была течка, особенно у доминантного омеги, особенно… когда он хотел этого по любви, потому что его глаза говорили мне о том, что он пылал ко мне чувствами нешуточными и серьезными, такими, с которыми рискуют заводить детей, а в его случае это было самое серьезное решение, которое, как он мне сам сказал, он примет только с тем человеком, которого будет неистово желать, что в переводе с его личного языка так и означало — любить. Он будет желать только того, кого будет любить, и любить лишь того, кого будет неистово желать. Жажда и чувства были для него неделимым, потому что он верил только языку тела, ведь он был доминантным омегой, а те владели редчайшим качеством — не терять голову от течки так, чтобы хотеть кого попало. Нет — они теряли голову только в том случае, если рядом с ними был тот, кого они любили. А вот альфы такой роскошью не владели, и, наверное, именно поэтому природа подставила им под ножку, создав доминантного омегу, который мог запросто спутать им все карты. Лично я всегда считал, что вторичный пол альфа/омега — это жестоко, это очень злая шутка природы, которая вынуждает страдать обе стороны. Альфы сами по себе считались доминантным полом, но даже они не могли реализовать его без омег. С другой стороны, они тоже страдали от гона и были беззащитны против зова такой жестокой природы. А вот доминантный омега обладал привилегией, делавшую его оружием против этой системы телесного рабства. Своими феромонами он мог «задушить» либидо любого альфы, а во время течки не терял разум, ему даже не приходилось пить подавители. И только с тем, кого любил, он сходил с ума, терял контроль и жаждал тела. Правда, я не знал, что тем, кого он любит, был… именно я. — Сяо Синчэнь! — он крикнул мое имя, пока его держали аж трое человек. — Сяо Синчэнь… В его взгляде проскользнуло отчаяние, и в тот момент я понял, какую ошибку совершил. Я был так обескуражен, так рассредоточен, что не понял, как мой взгляд… обнажил для него лишь страх, потому что да, я был напуган, но я боялся не его, я просто был рассредоточен и смущен. То, что мы почти сделали… его обнаженное тело и вкус его слюны во рту, его язык, облизывающий мою шею, и его губы, всасывающие мой язык, так мягко, так интимно горячо… и я просто утонул в мысли о том, где еще хотел бы, чтобы эти губы обхватили меня, я всецело потерял себя в том, как бы это ощущалось. Его такие красивые мягкие губы, влажные и горячие, обхватившие вершину моей возбужденной плоти и опустившиеся вниз… и у меня просто перед глазами исчез весь мир, я был готов продать душу и отдать в рабство плоть, лишь бы это почувствовать. Впервые я так захотел близости, впервые меня так охватила эта нездоровая жажда. У доминантных омег было еще одно преимущество — их член не был просто отростком для выхода спермы, он был таким же, как и у альф. Доминантные омеги были так безумны в своей жажде, что могли трахнуть альфу… и я об этом знал. Без сомнения, он тоже. — Сюэ Ян… — я прошептал его имя, но голос мой сорвался, и я не смог вложить в него ту робость, с которой рассчитывал хоть как-то оправдаться… хотя и не знал за что. Наверное, за то, что я такой… бесполезный даже в том, чтобы просто лежать и быть использованным. Сюэ Ян больше не отбивался, он смотрел на меня с такими отчаянно-тяжелыми эмоциями, словно бы я предал всё, что он когда-либо любил. И я понял, что мой взгляд стал тому причиной. Он увидел, что я его боюсь, во всяком случае именно так он и подумал. Но я не боялся, я просто… не сумел сориентироваться. Шумно дыша носом Сюэ Ян не сводил с меня взгляда, а потом его брови надломились, он прищурил глаза… из которых сошли крупные дорожки слез. — Прости меня… — надломившимся голосом прошептал он. — Прости меня, прости меня… Его голос продолжал ломаться, он стал струнами, которые сорвались с крепления и больше не издавали той мелодии, которую играли раньше. На самом деле его боль была мне понятна — мы очень дружили, я был его самым близким другом. А теперь из-за того, что произошло, и что он увидел, как я напуган, он превратно понял для себя этот взгляд. Он подумал, что я не дам ему быть моим любимым, и, разумеется, к дружбе уже больше не вернуться. Если бы не открытая дверь, нас бы ничего не прервало, мы бы стали единым, он бы… любил меня, его плоть соединилась бы с моей. Но нас оторвали друг от друга раньше. То, что мы могли бы сделать… закончилось бы беременностью, потому что мы оба потеряли голову, он от своей течки, а я от гона, который вызвали его феромоны. Но он не нападал на меня ими, это с его стороны получилось непроизвольно. Я лишь… нашел его, когда он убежал из раздевалки, где застал меня без ничего, потому что мы все набегались и желали смыть с себя грязь. Я помню, как покраснело его лицо, как лихорадочно сверкнули глаза, как он пошатнулся, шумно хлопнув рукой по шкафчику, находя в нем опору. А потом вдруг убежал, и уже не только я смотрел ему вслед. Они… тоже это почувствовали, и словно хищники обернулись, вдыхая полной грудью, ища источник этой тонкой ниточки, которую Сюэ Ян после себя оставил. Её, влекущийся её зовом, нашел только я, почему-то именно я, когда не увидев Сюэ Яна на занятии пошел его искать. Я уже не вспомню, куда привели меня эти поиски, где же именно я его нашел. Помню только жар его руки, пониже плеча, которую я обхватил, помню его расплывчатый взгляд с большими зрачками, поблескивающую испарину пота на его лбу, его шумное горячее дыхание, срывающееся с его раскрасневшихся губ, румянец на его таких же горячих щеках. Помню, как словно в забытьи, прорываясь через этот занавес наваждения он посмотрел на меня, и его пальцы так робко переплелись с моими, словно он, скрываясь и осторожничая, смущенно заигрывал со мной, прощупывал почву. Но это было не так. С такой робостью он искал опору… в моем возможном согласии, касание его пальцев в тот момент было речью, которую он использовал. И я её… понимал. Я так четко её понимал, словно всю жизнь говорил лишь на языке тела… его тела, словно всё в этом мире понимал через него, через Сюэ Яна. В тот момент его глаза стали моей ночью, его губы стали всеми плодами мира, его кожа была молочной пеной на вершине чашки, полной молока, жар его тела был горячей ванной, в которую я опускал свое обнаженное тело, а его дыхание… будто дуновение самого рая, солнечные ветра, обдувающие меня из этих горячих глубин. Весь мир читался мною через этого человека, этот человек воплощал собой перевод всего того чем был наполнен этот мир. Мир не имел значения — потому что отражал его Сюэ Ян. И я был согласен провести всю жизнь смотря в это зеркало, ища ночь в его глазах, а молочные реки — на изгибах его кожи. Я сошел с ума, я вдохнул огонь, мой взгляд накрыла пелена ночи, льющаяся из глубин его черных зрачков. Даже его волосы стали для меня шелками, в которые я мечтал укутаться, которыми я мечтал быть задушен. И всё это лишь от одного касания его пальцев, которые спрашивали меня, задавали вопрос. И я знаю, что я ответил… я ответил им, и взгляд Сюэ Яна стал чуть больше. Мы, словно два безумца, миновали лестничные пролеты, чудом ни разу не упав. Он тащил меня куда-то, я покорно шел за ним, не задавая ни одного вопроса, вслух во всяком случае. Шли уроки, куда нам было пойти? И он привел меня в кабинет, который пустовал, кабинет музыки, которую он так любил. Собственно, когда-то из-за музыки мы и познакомились, когда я обнаружил его играющим в этом же кабинете, и то был день нашей встречи. Светило солнце, окна были открыты. А вся красота мира, которую овевал врывающийся внутрь теплый весенний ветерок, вжимала пальцы в клавиши, извлекая музыку дерзкую и сильную, похожу на полет, похожую на сражение, противостояние. Удары по клавишам были сильными, он согнул спину, буквально давя всем своим телом на рояль, его пальцы без устали отбивали ритм и в какой-то момент он даже закрыл глаза. Я словно бы наяву видел, как звуковые волны проходят через его тело, с каким блаженством он впитывает их, позволяя им проходить через себя, и мое сердце подскакивало каждый раз, когда он особенно сильно бил по клавишам, и волны эти прошибали уже меня. Мне никогда не забыть надлом тех бровей, не забыть, как они расслабились, как лицо озарило блаженством. Он не играл — он занимался любовью, он обнажил свое тело для музыки и овладел ею, играя любовью, а не пальцами на клавишах. Он занялся с музыкой любовью и это было так очевидно, что я бы никогда не позволил кому-то увидеть это… потому что это была близость двух обнаженных тел, его и музыки. И я видел их секс, видел их слияние. Странно, но невольно в моих глазах это почудилось мастурбацией, потому что музыка была волнами, а Сюэ Ян — телом, телом из плоти и крови. Плоти и крови… Уже тогда я потерялся в этом человеке, уже тогда я ощутил зов, которому подвержены все мужчины, альфы в особенности. Но я никогда прежде не терял голову, я даже не понимал, как это делается. Я… не вожделею, так я говорил себе. Но он стер эту мою иллюзию лишь одним своим существованием. А потом он обернулся, запыхавшийся, вспотевший. Сквозняк донес до меня запах его пота, его кожи, его волос. Он, в белой рубашке и черных штанах, ворот раскрыт, обнажая шею, эту белую молочную шею с пульсирующей жилкой внутри. Я почувствовал жар, подступивший к собственному горлу, мне вдруг стало так плохо, что аж хорошо. Это было слишком для меня, но это было так приятно, что я удержал свои колени не подкосившимися и просто улыбнулся ему. Он, так пристально на меня смотрящий, неожиданно улыбнулся в ответ. Вдруг я понял, что пялюсь на его губы, потому что эта улыбка захватила мои глаза в плен, и поднял взгляд. Я никогда не видел глаз прекрасней чем у него, я никогда не видел таких красивых, таких черных бровей, я никогда не видел так прелестно очерченных губ, и я никогда не видел румянца очаровательней чем у него. Я вообще никогда не обращал внимания на красоту, я просто не считывал её таковой, я никогда не сравнивал черты лица или тела с чем-то, что обозначало бы красоту. Но с чем мне было сравнивать его черты, если всем собой он и был этой самой красотой, которая не ограничивалась на чем-то конкретном — он всем собой ею был. Даже его пальцы, подушечки его пальцев, суставы его пальцев, линии его ладони, родинки на внешней и внутренней стороне, его тонкие запястья, его вздутые дерзкие вены, так похожие на корни, оплетающие мраморные столбы храмов или мраморные статуи. Корни, которые вьются вверх, обнимают, обнимают с той же жаждой, с которой Аполлон обнимал Дафну, когда та становилось деревом лавра, лишь бы не принадлежать ему, охваченному страстью из-за стрелы коварного Эрота. Он гнался за ней, этой прелестной нимфой, а она убегала от него. Если бы догнал, то сводившая его с ума страсть не услышала бы её криков о помощи, он бы овладел ею, такой прекрасной в своей обнаженности, в своем трепете, в своей дрожи… Я дрожал в его руках так же, как могла дрожать и та нимфа. Дверь хлопнула, а я словно упал в океан, охвативший меня со всех сторон и унесший подводными течениями. Сюэ Ян был этим течением, был океаном, который сам поднялся ко мне, захватив меня в объятия. Был ли я нимфой, которую поймал этот сияющий бог? Я хотел бы ею быть, я хотел бы убегать… можно сказать, что я и бежал, вот только не от него, а за ним, удерживающим меня за руку. Он, как солнечный бог, был охвачен страстью настолько, что потерял голову. Вместо чарующей листвы деревьев у нас были белые потолки, вместо травы — деревянный пол, а вместо шума ветра лишь качающийся тонкий тюль, а алтарем, который принимал дар любви, был рояль, поблескивающий в солнечном свету, тот самый рояль, который знавал его пальцы, знавал его страсть. Я же был живыми клавишами, Сюэ Ян мог на мне сыграть иные ноты, ведь и я ответил бы языком совершенно другой музыки… это была бы музыка тела, моего тела в его власти. Я весь твой, я такой красоте и блаженству отдал бы всё, в любом положении, в любом месте… но мы здесь, среди чарующего очарования нот, рядом с роялем, на котором ты мог бы взять меня. Я знаю, кто я… но я уже понял, кто ты. Ты влюблен в меня, а я… не убегаю от тебя. Он так меня целовал, что я почти терял сознание, его влажные жаждущие поцелуи еще сильнее погрузили меня в мысли о Дафне и Аполлоне. Какая глупая ограниченная девица! Этот бог женщин не любил и был очень несчастен в любви. Ах, до чего же я несправедлив! Ведь её сердце пронзили стрелой отвращения, у неё просто не было выбора. Как и он, она влеклась этим жестоким зовом, отталкивала то, что притягивалось. Нет, нет, я не оттолкну тебя, невозможно! Страх вернул мне разум, но я был благодарен этому, потому что увидеть его так четко, охваченного такой страстью, дышащего на меня огнем своей жажды… — Я хочу тебя… — спешно шептал он, словно всё еще гнался за нимфой. — Я так тебя хочу, я так хочу тебя! Страсть лишила его рассудка, страсть лишила его терпения. Он разорвал на мне рубашку, и звук разлетевшихся пуговиц показался мне звуком падения жемчужин, сорвавшихся с нити ожерелья. Моя грудь тяжело вздымалась, соски напряглись, а внизу всё трепетало, находя сопротивление в ткани нижнего белья, делая её влажной и бесстыдно натягивая. Я не представляю, насколько влажным был он, потому что он стонал и терся о меня, его обнаженная грудь показалась мне зрелищем настолько бесстыдным, что я чуть не ослеп от глухого наваждения стыда и похоти, которые переплелись как ножки нервов в тайной глубине его тела, его… другого «тела», того, где сейчас пульсировала матка, твердая и эластичная, упругая и сокращающаяся. Мне представлялось что-то вроде чаши, которую охватывают корни нервов, которые тоже пульсируют, пылая как алые угли. Они набухают, сжимая эту чашу, и желания ворваться в неё, биться в неё, заполнять влагой своего тела и истекать её влагой на уже своем теле… — Скорее… — я стал лизать его шею, бессовестно сжимая ягодицы, всё еще скрытые за тканью штанов. — Скорее! Овладеть им, овладеть им, взять его, вторгнуться в него, насадить его на свой член, заставить его брызгать соками своего тела, заставить его течь так, чтобы хлюпало. О, эта влага, я уже чувствую её запах, этот вязкий солоноватый привкус, который течет из его отверстия, так жаждущего принять меня. Я потерял голову, я потерял стыд, я потерял приличия, я потерял разум… и только он один остался, единственный, кого я так желал поглотить. — Я хочу тебя, — тоже шептал ему я, — я так хочу, так хочу. Раскройся для меня, впусти меня в себя, сядь на мой член, дай ему ворваться в тебя! Ты хочешь меня, ты хочешь?! Он громко застонал и посмотрел на меня взглядом полным чувственной боли. — Я умру, если ты не возьмешь меня, — тяжко сказал он, — у меня всё… трепещет и сжимается… и это больно, я не выдержу… Словно безумный я накинулся на его грудь, и Сюэ Ян закричал, когда я начал бесстыдно сосать её, хлюпать от переполняющей мой рот слюны. Его соски были такими вкусными, такими набухшими, такими горячими, такими… желанными. Я сосал его грудь с упоением и жадностью, мой язык двигался то вдоль, то впоперек самого соска, крутился вокруг него, ввинчивался внутрь… а когда я обхватывал весь сосок губами и втягивал, Сюэ Ян, если бы мог, то, наверное, в порыве такой сильной страсти меня бы даже убил. И я не был бы против. Мои больные фантазии уже видели, как он насилует меня, мертвого, даже не понимая, что я умер. Он прыгает на мне, крича от удовольствия, владея и моим членом, и моей смертью. — Возьми его в рот, — мои губы были где-то в районе пылающего ушка, а пальцы — в мокрых от влаги волосах, — возьми его в рот, возьми своими губами. Возьми его в свой рот, умоляю… Наша грудь трется друг о друга, наши животы тоже. Мы оба такие горячие, что от жара этого некуда деться. Его пальцы торопливо расстегивают пуговицу на моих штанах, а я наконец-то проникаю ладонями под пояс его штанов, жадно сжав ягодицы. У него маленькая, но крепкая попа, его маленькая крепкая попка… Но, когда мои пальцы скользят в ложбинку, я задыхаюсь от желания. — Ты же… просто безумно течешь, — мои пальцы в такой влаге, что от этого можно сойти с ума. — Там… так мокро, с ума сойти… Это была такая влага, что просто засасывала в себя, и я этого не планировал, но мои пальцы буквально втянуло в сокращающуюся дырочку, которая мертвой хваткой обхватила их кончики, когда они попали внутрь. Ощутив, как она затягивает, я не удержался и сильно куснул его за плечо, а он продолжал тереться о меня своими сосками, его руки уже были на моей промежности. Я услышал бесстыдный хлюпающий звук, когда мой член лег в его ладонь, и он, сжав её, сделал движение. Да, я тек не меньше, и от этого наблюдения глаза Сюэ Яна стали больше, а взгляд его потерял всяческий намек на разумность или хотя бы контроль. Он больно пихнул меня в грудь, я упал на пол, он оседлал меня. Его ладони вжались в мою грудь, ноготки впились в её поверхность. Казалось, он мог бы разодрать мне кожу, если бы захотел, и я был бы не против. От мысли, как его ногти оставляют на мне багровые полосы, как они царапают меня, я окончательно потерял себя в этой жизни и как фантик на ветру славировал в его ладонь. Он любил сладкое и я часто угощал его конфетами. А сейчас тем, к чему он так жадно порывался, был я. Я был тем, что было скрыто под фантиком, и как его он жадно раскрывал, так и меня… словно я был конфетой, которую скрывал фантик. Ладони его сжались сильнее на моей груди, они просто сжали её, хотя сжимать там было нечего. Его возбужденный член выпирал из штанов, нижнее белье было мокрым от влаги. Чего он ждал? Он с таким похотливым безумием смотрел на меня, словно решал, сожрать сразу или аккуратно понадкусывать, чтобы продлить себе удовольствие. — Я люблю тебя… — вдруг сорвалось с его губ, и мне показалось, что я услышал голос солнечных ветров, которые подхватили легкий тюль, изящно его изогнув. — Очень… очень давно и сильно. Я хотел быть этим тюлем, видя себя изгибающегося от его прикосновения. Я видел свое обнаженное тело в этих солнечных ветрах, я видел свое тело в его руках, обласканное его языком, его кожей, которая была прижата к моей. И его, обнаженного, тоже видел, и видел его красный язык, ведший влажную дорожку вдоль моей кожи, видел его член, прижатый к моему животу. Мы, обнаженные, и мы извиваемся, тесно прижатые друг к другу. Наши пальцы переплетены, мы целуемся, мы трепещем. И светлый тюль тоже трепещет, трепещет над нами. И свет, источника которого мы не видим… лишь белые простыни и рассыпанные повсюду ноты, ведь каждый раз кончая мы тоже рождали музыку, почему и нот так много: это каждый поцелуй, каждое касание, каждое финальное трепетание, каждая слезинка, каждый укус… и каждая волна, упавшая с переполненной чаши нашего удовольствия, которое уже затопило даже эту чашу, а её содержимое всё еще переливается за края, всё еще наполняет её этим багровым сладострастием до самых краев, стекая с той же страстью, с которой стекал пот и белая влага, вырывающая крики, рычание и стон… Он переплел свои пальцы с моими, восседая на мне и прижимая меня к полу, и поцеловались мы, его волосы рассыпались по обе стороны моего лица… и на этом моменте нас расцепили, ворвавшись через дверь, которую мы, охваченные жаждой, не заперли. Сюэ Ян кричал и вырывался как дикий зверь, он был в такой ярости, что я почувствовал себя едва ли не женщиной, от которой оторвали слишком пылкого любовника. Он очень, очень вырывался, он был безумен от желания и был в ярости от того, что его прервали, оторвали от меня. Его гнев не знал предела, как и его отчаяние, когда он неправильно понял мой взгляд, потому что когда его глаза прояснились, он увидел в моих… страх, и сам испугался этого. Он подумал, что я не ответил на его чувства, что он просто принудил меня, выпустив феромоны, что… заставил меня обессиленно сдаться его страсти. И я не смог, не успел утвердить ему обратное. Сюэ Ян сбежал, сбежал отовсюду, где я только мог искать его, мог найти. Мое сердце было разбито, и до сих пор, когда прошло уже столько лет, я дышу мыслями о нем одном, мечтая вновь его увидеть, мечтая вновь быть охваченным его огнем. Мой океан, который сам поднялся ко мне, чтобы собой меня объять. Да, Сюэ Ян, я тоже… тоже тебя люблю. Может ли быть иначе? Если да, предпочту не существовать и вовсе, потому что так любить я могу только тебя, и само желание мое возможно, если этот мир подарит мне тебя.