«Он»

Как бесконечно сильно и как долго я жажду тебя любить…

Кто скажет, как сильна печаль, и как терзают муки сожалений, страхов и боли? Кто скажет, как этому всему противостоять, и кто они такие, если решаться сказать, ибо если время нельзя повернуть вспять, то как тогда можно не сожалеть? Поступок… бездействие. Решение… бездействие. Выбор… боль. Выбор… да, это был выбор. Черт возьми, это всё, что у него оставалось после того, как он упустил шанс действовать. Только выбор… любить его, любить, любить, не дать сердцу забыть, на дать разуму стереть, не дать воспоминанию исчезнуть. Цепляться, следовать за тенью, впрыснуть всё связанное с ним в свою же кровь, дабы гнала она себя и это воспоминание через сердце. И оно болело, очень болело, а сам он задыхался. Он… сожалел, он бездействовал. И это дало шанс тому страху, который испытывал «он», оторвать его от него. Боль… она была повсюду. Он… сожалел. Это было не первое бездействие в его жизни, которому он, наблюдая, позволял произойти, но единственное, которое сделало ему так больно. — Прости… — «его» шепот — то самое страдание, пронзившее сразу два сердца. — Прости меня!.. Эти слова вырвались из него, пока глаза были мокрыми от слёз, и как же отчаянно выглядело его лицо… и столько страха было, столько мучений. Ну почему… почему он просто смотрел, почему не отмер, почему не схватил за руку, почему не прижал к себе и не сказал: «Я тоже тебя люблю!» Сяо Синчэнь чувствовал, что сойдет с ума, так сильно его терзали сожаления, так рвало ему когтями утраты грудь. Он… его потерял, упустил, дал уйти. Сюэ Ян… испугался. Всецело открывшись напал всем собой. «Трогай меня, трогай меня…» И его сладкое тело становилось еще слаще, дабы стереть всё сопротивление, всякую мысль, кроме одной единственной — обладать. Не только интимные части тела сумасшедше пульсировали в этот момент: казалось, что и сам мозг трепетал, так отчетливо ощущалась сетка сосудов, в воображении мерещаяся рубиновыми вспышками, а вся дрожь и возбуждение в теле были подобны алой палитре электрических разрядов. Как молнии прошивают собой небеса, так и эти разряды показывались внутри тела, притягиваясь внизу и ударяя туда, потому что там тоже был ток… и он ждал этих ударов. Невозможно было описать всю красоту того короткого рая, в который он попал. Сладко… так сладко, до безумия, до потери разума и воли, до сумасшедшего рёва, безумного, как у животного, голод которого обостряет его инстинкты. Сладкий и белый… как сахар, но жидкий, теплый, стекающий. Высунуть язык и поймать эту скатывающуюся дорожку, а затем облизывать, кружить по этой сладости, наматывая её себе на язык, втягивая губами, жадно глотая вместе со слюной и воздухом. И Синчэнь даже не осознавал ни как выглядит, ни с какой жадности слизывает. Он делал это, потому что в тот момент это было всем, в чем он мог и хотел существовать. Прижаться к телу Сюэ Яна и представлять из себя его вторую половину — за это он даже бы убил, оспорь кто в тот момент такое его желание. Он обнимал его, целуя, облизывал, кусая, и вдыхал те страстные бормотания, которыми его обжигал Сюэ Ян. Казалось, через этот шепот он мог бы вдохнуть и его самого, потому что чем больше Сюэ Ян говорил, тем дальше это уводило Синчэня от самоконтроля. В тот момент ничего не имело значения, ничего, и даже скажи ему, что он умрет, как только закончит… он бы всё равно продолжил. Был ли в жизни хоть какой-то смысл, когда за столько лет ты воистину ощутил себя живым, даже не приоткрыв, а вырвавшись за пределы врат прежде закрытых? Его жизнь мягко ушла бы из тела, совершенно безболезненно, и он бы не сожалел. Ведь человек, которого он любит, ласковым шепотом сдует эту упавшую ему на ладонь снежинку и позволит ей витать в его царстве, царстве красоты и наслаждения. Сяо Синчэнь Сюэ Яна любил… и не только в тот момент. Сюэ Ян не был пианистом, но музыка стала единственной возможностью ему поступить в эту школу. Не то чтобы она была какой-то особо приватной или дорогой — просто она давала хорошие перспективы на будущее. Она и была рассчитана так, чтобы собирать под свою крышу учеников с развитыми возможностями в разных областях, включая спорт, точные науки и, в том числе, и музыку. То есть, если у подростка были к чему-то особые способности, позволяющие ему одному конкурировать, скажем, с полудюжиной просто тех, кто был способен лишь запоминать и повторять, то пройдя конкурс, несколько тестов и личный отбор он получал шанс попасть в школу, которая будет развивать его талант. У Сяо Синчэня, хотя многие этому удивлялись, это был спорт, а именно баскетбол. Во-первых, внушительный рост, а самое ценное качество — резвость и ловкость. Он был слишком худой, даже сказать тощий, но на удивление силен. Эта школа могла дать ему будущее, в том числе неспортивное, потому что попасть в такую школу позволяло овладеть теми дисциплинами, нормальное изучение которых невозможно при другом раскладе, то есть в обычных школах. Для Сюэ Яна таким шансом оказалась музыка, и где он, будучи не из богатой семьи, научился так играть, долгое время оставалось загадкой. Он прошел конкурс, прошел тесты, отбор, и им остались так довольны, что вопросов о новом ученике не возникло. Он… играл так виртуозно, так по живому, так… внушительно, словно не играл, а пробивался к чему-то, ломал стены, сражался. Его стиль игры не оставлял сомнений — этот человек не остановится ни перед чем, если чего-то захочет или что-то воспламенит в нем страсть к чему-то. Но в то же время… что-то в его манере игры было очень нежное, очень мягкое, словно пушистые облака на летнем небе. Но вот небо потемнело, ярко вспыхнули молнии, кучерявые облака стали лиловыми, дождь с силой снизошел на землю. Сюэ Ян ловко прыгал от тьмы к свету, от свету к тьме, от борьбы к миру, от удара к защите. Порой он играл так, словно это был крик, и крик этот вопил о чем-то глубоко затаенном, рвущем его изнутри, но… таком бесконечно красивом. И вот он кричит это, кричит… а у тебя дрожит в груди, и замирает сердце. Очень мягко он мог начать, ну точно весенние грозы, тихие и теплые, и вдруг бац! — он уже набросился на кого-то, гонится за кем-то. А потом снова нежная истома завладевает им, и солнце, показавшись из-за туч, освещает его расслабленное чувственным волнением лицо. Он играет, глаза его закрыты, брови расслаблены, но сильные пальцы отбивают ритмы. Он… подготавливает к тому, чтобы начать кричать о своих чувствах, и словно бы видя, что его будут слушать, уходит всё дальше и дальше. Его разрывает от накопившегося всё сильнее, он впадает в неистовство, а из неистовства — в экстаз. Ему уже самому нравится это состояние, уже не имеет смысла, что он скажет и какие секреты раскроет — лишь бы сказать, лишь бы раскрыться, взмахнуть крыльями и взлететь до невиданных высот, а потом… сложить их, падая. И ветер шумит в ушах, как и стук сердца, возбужденный этой свободой самовыражения… Так он играл. И именно в такой игре его и застал Сяо Синчэнь. День этой встречи ему, пожалуй, не забыть никогда. Он никогда не забудет эту чуть согнутую спину, взметающиеся волосы, двигающиеся руки. Белая рубашка с закатными рукавами, черные штаны… на рубашке расстегнуты пуговицы, шея открыта и видно, как она поблескивает от тонкой сетки пота. Сюэ Ян… играл, Сюэ Ян был в экстазе и нисколько этого не скрывал. Он… двигался, душой двигался, мыслями, сердцем. Всё его тело и вся его душа в тот момент были музыкой, которую он играл, потому что тело лишь инструмент, а вот его голос — душа. Он свою душу излил в этой игре, и дело не только в мелодии, а в том, как именно он играл. Он был весьма чувственен, не сдерживал свое тело, позволял ему отвечать на особенные моменты. Так, когда его застал Синчэнь, Сюэ Ян наклонялся над клавишами и снова разгибался, его правая нога тоже двигалась, поставленная на педаль. Руки он держал по выучке, но вот пальцы… как свободно и, даже сказать, агрессивно они били по клавишам, точно прекрасное фехтование в свете солнца. Вот он перестал двигать туловищем, но ниже склонился над клавишами. Видно, как он задерживает дыхание, но скорость пальцев не ослабевает ни на миг. Он в экстазе, им владеет лишь одно чувство — чувство волны, которая вырывается из него и входит в рояль, проходит через него и возвращается обратно, врываясь в тело этой музыкой. Брови Сюэ Яна хмурятся, он берет предпоследние ноты, и они очень, очень быстрые, они вырывают из него все его чувственные силы, вынуждая кожу гореть еще сильнее, а трепет становиться просто болезненным. Он так склонен над клавишами, он попросту себя не осознает в этот момент. Если его потревожить, Синчэнь был уверен, Сюэ Ян не сразу поймет, в чем дело. Оторви его от клавиш, и он, как глубоко задумчивый человек, не сразу осознает, что его прервали, а вот когда осознает… Сюэ Ян был весьма темпераментным по своей натуре, не умел или не хотел сдерживаться, был прямолинейным и неуступчивым. Хотя оно и понятно, не самую легкую жизнь он вел. Он даже в школу эту поступил сам, его родители так и не пришли ни на одно собрание, и их подписи Сюэ Ян принес сам, хотя по протоколу родители должны были явиться лично. Но не это сейчас имело значение. «Играй… — Синчэнь опустил веки. Казалось врата, находящиеся где-то в его груди, широко распахнулись. — Молю тебя, играй…» Его музыка была словно наркотиком, который возносил тебя на небеса, и это чувство было таким интенсивным, имеется в виду эта волна, что проникала в его тело этим плотным, сияющим как само солнце, потоком. Казалось, комната была залита не солнечным светом, а этой музыкой, и это она так сияла, она повсюду изливалась, волнами кружась, закручиваясь в колечки и опять распрямляясь, чтобы вновь свернуться во что-то кучерявое, бесплотное, но… ощутимое. Он ощущал эти волны, они не просто пришлись ему по вкусу, они сами требовали быть по вкусу, дескать, кто ты такой, ничтожество, чтобы иметь наглость меня не полюбить. Да, такая красота хорошо давала ощутить всю бессмысленность не только своих целей, но и себя самого. Кто ты, собственно, такой, в сравнении с такой красотой? Никто, просто кусок двигающейся плоти. И какие твои желания и цели в сравнении с тем, что вызывает эта волна? Пустые, ничтожные. Да ты и сам ничтожество, насекомое, ползающее под этим солнцем. Солнце… «Играй, — Сяо Синчэнь терял связь с тем, что прежде имело смысл, то есть с собой, ибо зачем пытаться видеть в ничтожном себе смысл, когда есть такое совершенство? — Играй, играй, играй…» Запереть его в клетке со всем, что ему будет нужно, и пусть он играет сутками напролет, пока кто-то из них, пианиста и слушателя, не умрет. И Сичнэнь ставил на себя. Просто невозможно желать дальше жить, если не будет этой музыки, этого… пианиста. Зачем жить, если не будет её… и его. Последние ноты сыграны, голова Сюэ Яна склонилась так, что кончики его прядей коснулись клавиш. Он тяжело дышал, трепет и дрожь шевелились в его теле, устремляясь по нему вместе с кровью. Ему… было так хорошо, он излил всё то, что требовало быть излитым. Он… безумно любил играть, играть для себя. Просто играть, иметь возможность. Он так любил музыку, в этом уродливом мире она была единственным, в истину чего он верил. Ни в людей, ни в бога, ни в партию, ни в «великую китайскую мечту», ни в семейные, ни даже в любовные ценности… ни во что он не верил, для него это всё была непостоянная ложь, бесконечные травмирующие перемены, игра, не стоящая свеч. И только в музыку, в неё единственную, он верил. Она никогда не обманывала его, не терзала, не мучила, не обманывала. Она принимала его таким, каким он был в тот момент, когда садился за рояль или пианино, она была зеркалом, в котором он видел себя, телом, в котором он проявлял свои истинные возможности… и формой, которая воплощала его душу, давая увидеть её. Иметь возможность играть было для него всем, и все его чувства, всё, на что он был способен, давал ему ощутить только рояль. Он не солжет, он не даст обещаний. Он примет всего тебя, и именно таким, каким ты глубоко внутри являешься, и даже каким себя не знаешь — он даст понять. Он… даст понять. Ты сядешь за него в любых чувствах, а он всё переведет, всё даст услышать, всё даст осознать. Всегда начиная с тяжелых мелодий, Сюэ Ян плавно переходил во что-то солнечное и веселое. Он сбрасывал всю тревожность и все свои сомнения, а когда этого груза больше не было, тучи на его небесах расступались, давая место солнцу. Оно ведь есть всегда, без разницы, в тучах небо или нет. Смысл в том, чтобы разогнать их, потому что солнце… есть всегда. Но иногда он сам об этом забывал, поглощаясь тучами, и вот тогда рояль давал ему возможность смахнуть эту ложь, вспомнить, что он, он… и есть то солнце, сама душа, дарующая ему чувства, а рояль — их осязающий. Наверное, среди неодушевленных предметов, это была его единственная любовь, и именно этот предмет дал ему раскрыть в себе себя самого, того себя, которого он бы не нашел и не понял бы, если бы опирался на людей. Это было так глупо, искать себя в них, надеяться на их непостоянство в чувствах и отношении. А вот рояль… ты садишься за него — и он отразит только то, чем ты истинно являешься. И Сюэ Ян был влюблен в эту возможность самопознания и самовыражения. С детства он был предоставлен самому себе, и тяготы жизни, наверное, сломили бы его и заточили бы в гневе и злобе, если бы… не рояль. Он и сам не мог подумать когда-то, что всё зайдет так далеко. Он был… простым мальчишкой, который уже в столь нежном возрасте был обижен собственной судьбой, когда сердцу не доставало ласки, но оно всё еще верило… и уже получало удары. Сначала было больно и он плакал, в надежде получить любовь, но к нему не проявляли сострадания, и со временем слезы стали превращаться лишь в повлажневшие блюдца, полные обиды и зарождающейся ненависти. Ребенку нельзя с таким сталкиваться, но он столкнулся, и с этим как-то нужно было жить. Но он не хотел. Он всё еще надеялся, это была как жажда жизни, только в его случае — любви. Он хотел, чтобы его любили, но при этом еще не умел понимать, что может получать эти чувства не от кого-нибудь, а от себя, и это избавило бы его от одиночества. Ему не с кем было поговорить, некому было довериться, и он очень страдал. Помог, как ни странно, случай, как считал сам Сюэ Ян, спасший ему ту жизнь, которая так страстно в нем билась. В библиотеке, в которую он ходил, стояло пианино и на нем мог играть каждый желающий. Сюэ Яну так нравилось слушать игру, что он брал первую попавшуюся книгу и шел к двери, за которой разносилось это дивное звучание, порой садился прямо на пол, чтобы прижать ухо к разрезу между рамой и дверью, и слушал, закрывая глаза. В груди что-то происходило, когда музыка вливалась внутрь, и он сидел порой долгими часами, пока по ту сторону продолжали играть. Иногда это были виртуозы, приходящие усилить навыки, иногда и вовсе безрукие, иногда и школьники… но его самыми любимыми руками были те, которые принадлежали одной пожилой женщине. Когда она приходила, все знали, что на будущий час всё в их жизнях пойдет на убыль в своей значимости. Как она играла… это был рай. Какую бы мелодию она ни выбрала, а лилась она её игрой так, что хотелось сделать этот момент вечностью и никогда её не покидать. Когда она играла, Сюэ Ян забывал обо всем, его глаза закрывались, он совсем не чувствовал онемевших ног. Мир, эта темная полоса обид и гнева, переставал для него существовать, потому что он отрывался от него, а музыкальная дорожка позволяла ему уйти в совсем иное состояние жизни, то, в котором трепетала его собственная душа… Сяо Синчэнь не сразу понял, что мелодия закончилась, но когда он открыл глаза, то обнаружил лишь отдыхивающегося Сюэ Яна, согнутого над клавишами. Его била мелкая дрожь, и казалось, что ему холодно. Он и правда дрожал. Сяо Синчэнь подумал о том, что, какой же он удивительный человек. Было в нем что-то… Неожиданно Сюэ Ян резко обернулся. Сяо Синчэнь так испугался, что даже не понял, что же выдало его. — Сквозняк… — прозвучал голос Сюэ Яна, и Сяо Синчэнь моргнул. — Закрой дверь, дует. А я-то думал, откуда этот холод… Он так эмоционально и физически перевозбудился, что его тело, очевидно, подтрушивало из-за недостачи тепла, и хотя на улице было тепло, а солнце ярко светило, но всё внутреннее тепло Сюэ Ян отдал игре. И сейчас его знобило. Хотя это мог быть и голод, от него тоже могло трясти, особенно если так себя изводить за каким-то трудом, особенно эмоциональным. Они так и продолжили смотреть друг на друга, и хотя Синчэнь совершенно не отдавая отчета тому, что делает, закрыл дверь и стал, прижавшись к ней спиной… внутри класса. Под устремленным на него взглядом он чувствовал себя кроликом перед удавом, и дело было не в том, что Сюэ Ян его пугал. Он… смотрел на него. Его большие черные глаза почти не мигали, и чем дольше Синчэнь не отводил свой, можно сказать, парализованный взгляд, тем вдумчивей Сюэ Ян в него всматривался. Казалось, он снимал с него слой за слоем, пробиваясь внутрь, и тяжело было поверить, но его взгляд… можно было читать. Он смотрел, а Сяо Синчэнь четко понимал, что у него на уме. Настороженность, заинтересованность, любопытство… и что-то еще, что-то такое, что было слишком рассеянным, бесформенным, не дающим себя понять. Потому что не было формы у этих летающих частичек, бередивших Сяо Синчэню душу. В какой-то момент не выдержав этого напряжения, Сяо Синчэнь спрятал взгляд, опустив веки и смотря в пол, а Сюэ Ян, у которого от этого движения лишь вопросительно поднялись брови, так ничего и не сказал. Он, напротив, стал выглядеть как-то… ну, не разочарованно, а словно потеряв весь интерес. Он встал, взял с пола сумку, из которой вывалились свернутые ноты, и те рассыпались, вызвав этим недовольное рычание одного неловкого пианиста. — Проклятие… — зло пробормотал он, присев и начав собирать ноты. Сяо Синчэнь, увидев это, почувствовал, как глубоко и сильно забилось его сердце от захвативших его переживаний, ведь он хотел… подойти и помочь, это был такой шанс, хотя он еще сам не понял, какой. Начав жевать губы и хмуря брови, он, задержав дыхание, чтобы сердце не выскочило через горло, быстро подбежал и стал собирать ноты вместе с Сюэ Яном. Тот, увидев это, удивленно поднял на него взгляд и их взгляды снова встретились. Сяо Синчэнь моментально покраснел. — Привет, — прозвучал голос Сюэ Яна, и к большому облегчению Сяо Синчэня это пробило между ними ту невидимую стену, которая образовалась его неловким молчанием и этим смущающим его самого поведением. — Привет, — улыбнулся Сяо Синчэнь, и по выражению лица Сюэ Яна понял, что тому его тон… понравился. Видно было, как лицо юноши расслабилось, ведь до этого он был насторожен. Он и поздоровался, чтобы прощупать почву, чтобы что-то понять. Вся ситуация была как шаткая почва, замри и лавируй на одной силе воображения. Неожиданно Сюэ Ян плюхнулся на задницу и, подперев щеку кулаком, уставился на Сяо Синчэня. Тот как раз сложил собранные ноты и постучал бумагой по полу, чтобы выровнять края. Так неожиданно устремленный на него взгляд этой склоненной черноволосой головы поставил его немного в тупик, если не сказать, что в угол, в который он бы по доброй воле прыгнул и сам… но его пнули туда раньше. И вдруг… Сюэ Ян, прищурившись, улыбнулся. У Сяо Синчэня замерло сердце, а взгляд невольно стал больше. Он смотрел и не мог оторвать от этого объятого солнечным светом человека взгляд. Ветер проникал внутрь, обтекал рояль и вихрился вокруг Сюэ Яна, едва заметно шевеля его волосы, а длинные занавеси покачивались, извиваясь за его спиной как… фата? — Понравилось? — глаза Сюэ Яна сияли чем-то острым, с примесью возбуждающегося любопытства. — Моя игра. Сяо Синчэнь всё еще пытался привести в порядок сердце и дыхание. — А-а… — протянул он, и глаза Сюэ Яна сверкнули, словно свет на поверхности воды. — Что, даже до такой степени? — теперь он откровенно наслаждался. — Не думал, что мальчикам из спортивного клуба нравится инструментальная музыка. — Почему ты решил, что нет? — вполне свободно, к его личному удивлению, вырвалось из горла Сяо Синчэня. Улыбка Сюэ Яна стала более хитрой. — Потому что ваши «инструменты» только и знают, что бегать по спортивному залу, потеть и забивать «шары», — и, не выдержав, он расхохотался, когда по выражению лица Сяо Синчэня понял, что тот понял пошлый контекст его замечания. — Боже, ты такой стеснительный. Я иногда прихожу посмотреть, как вы потеете над этой бесполезной бегатнёй, и признаться это куда интересней, чем мой инструментальный фистинг. — Что?.. — голос Синчэня скорее вывалился, чем прозвучал, так он ничего не понимал, кроме того, что Сюэ Ян сейчас с ним разговаривает. Взгляд Сюэ Яна чуть прищурился. — Вот это, — он похлопал по обивке рояля, — мой инструмент. Чтобы он реагировал, мне нужно хорошо поработать пальцами, понимаешь? Если схалтурю, будет плохо, а если переусердствую… то будет очень хорошо, но потом всё равно будет плохо. Это как похмелье — плата за слишком хорошо проведенное время. — Но это было прекрасно! — вдруг вспыльчиво воскликнул Синчэнь и тут же вжал голову в плечи. — Имею в виду время… проведенное время. Сюэ Ян неожиданно расхохотался. — Ну да, — смеялся он, — тот, кого развлекают, конечно же проведет время в свое удовольствие, наслаждаясь. Сяо Синчэнь покраснел, понимая, что ему нечего сказать в свое оправдание, поскольку он и правда наслаждался. — Спасибо, — он поднял взгляд и робко, но с улыбкой, посмотрел на него, — это было… фантастически прекрасно. Прежде пляшущие в глазах смешинки покинули их, и взгляд Сюэ Яна стал более сосредоточенным. Он держал ноты и в какой-то момент сильнее сжал их пальцами, а Сяо Синчэнь, ничего не замечая, просто улыбался, изредка поднимая к нему глаза. Они продолжили так сидеть, смущенные и немного потерянные наступившей тишиной, ведь в голову обоих не приходило ни одной дельной идеи как бы более естественно и мягко вывести их из этой затянувшей тишины. В итоге Сюэ Ян, не выдержав напряжения, мысленно выругался и резко встал, поднимаясь со своего места. — Ты часто играешь? — неожиданно быстро спросил Сяо Синчэнь, понимая, что тот собирается уходить. — А что? — и себе ухмыльнулся Сюэ Ян. — Мальчику из спортивного клуба нравится музыка? Какую предпочитаешь? Сяо Синчэнь замолчал, потому что он, к своему стыду, не знал ни одного композитора, не знал даже того, что мелодия, которую сыграл Сюэ Ян, была из более современных, к тому же написанная под анимационный фильм. — Мне нравится, как играешь ты, — в итоге прямо сказал он и тоже поднялся. — И, если ты не против, я бы хотел… еще раз услышать, как ты играешь. Бровь Сюэ Яна слегка поднялась. — Ну не знаю, — стал он набивать цену, — я не очень переношу, когда за мной следят, наверное, именно поэтому никогда не стану пианистом для больших публик, хотя будущее мне пророчат знатное. — Ты боишься людей? — удивился Сяо Синчэнь. — Нет, — спокойно ответил он, — но меня раздражает, когда они думают. — Почему? — Потому что это давит на меня. Для меня музыка — способ жить, а я не люблю, когда жизнь выставлена на публику. Это… отвратительно и пугающе. — Но зачем же ты тогда поступил в эту школу? — удивился Сяо Синчэнь. — Здесь… все экзамены публичные. Однако взгляд Сюэ Яна вдруг стал темнее, и он зло прищурился, немного побледнев. — Зачем поступил? — почти рявкнул он. — Не твоего ума дело. Уйди с моей дороги, а то зашибу об этот самый рояль! Сяо Синчэнь испугался такой резкой смены настроения, но он никогда не был тем, кто в страхе уползает в норы, и если уж нарывался на что-то, то и принимал это, заслуженно или незаслуженно. Он уступил, отойдя в сторону, и Сюэ Ян, подхватив сумку, тяжелой поступью ушел из музыкального класса, напоследок громко хлопнув дверью. Сяо Синчэнь не понимал, чем обидел его, чем мог бы обидеть, пока не узнал, что Сюэ Ян был… ну, мягко говоря, не из обеспеченной семьи, вот прямо совсем. И, похоже, стеснялся этого, а может и сам факт этого имел в нем самом какой-то неприятный осадок, что это его задевало. Ну, или Синчэнь, как уже думал он сам, был до того бестактен, что, и он бы в этом одержимо клялся, обидел, сам того не желая… Прошла неделя, но сколько бы раз ни ходил мимо музыкального класса, больше не слышал оттуда льющиеся в воздухе звуки музыки, не слышал сильное и порывистое давление пальцев на клавиши… а самое главное не видел самого Сюэ Яна. Заглядывал в щель приоткрытых дверей, но всё без толку. Солнце лучилось через отходящие тюли, но освещало только пустую комнату. И среди учеников Сяо Синчэнь тоже его не видел, а от этого печалился еще больше. Он так хотел… так хотел извиниться, так хотел загладить свою вину, даже если таковой и не было, ведь Сюэ Ян мог сорваться просто из-за своего настроения. Вот не нравилось ему положение своей семьи и всё тут, а вовсе не Синчэнь его обидел. Но о таком Сяо Синчэнь даже не думал, и не в том, что «даже не смел», было дело. Он просто сразу нарек себя виноватым и всё его существо спешило исправить даже не это, а… поговорить с Сюэ Яном, просить его простить, больше не обижаться. Просить… Сяо Синчэнь не дал себе осознать, как желанно стало ему это «просить». Как и не стал осознавать то, что это было почти потребностью, прийти к нему и… просить, нежно, мягко, именно чтобы выразить эту самую нежность. Он не дал себе этого осознать, потому что не хотел искать каких-то путей к тому, что указало бы ему, что он не виноват. Но он и был не виноват! Однако именно чувство «вины» позволяло ему без зазрений совести порывисто искать этого человека, постоянно высматривая в толпе. Как-то раз, когда у Сяо Синчэня шло занятие в зале, и он вместе с остальными мальчишками «потел» над тем, чтобы забить в «кольцо», на трибуну, где было не так уж много людей, в основном сбежавшие с занятий девочки и старшеклассники, выкрикивающие маты, пришел еще один человек и сел в центральном ряду, но гораздо правее, то есть получилось так, что его одинокая фигура всё же выделялась, отделенная от остальных. Он слышал восхищенное щебетание старшеклассниц, которые устроились в самом центре, чтобы их хорошо было видно, но когда в это щебетание вмешивались трехэтажные маты парней, которые кричали то советы, то просто ругались на то, кто какой криворукий и кривоногий, он улыбался, не мог сдержать смешок. Сяо Синчэнь занимался уже долго и пот с него лился не меньше, чем с остальных парней. Их противоборствующая команда никак не хотела угомониться, хотя и так было понятно, что до конца тайма оставалось слишком мало времени, чтобы им выиграть. «Да как же ты достал! — запыхаясь, подумал Сяо Синчэнь, которого и правда слишком достали, раз уж такой спокойный, как он, не сдержал мысленный вопль. — Угомонись уже, я задолбался от тебя бегать…» Нужно было забить еще один мяч, в то время как их соперники надеялись сделать это три раза, чтобы хотя бы выровнять счет и, возможно, добиться ничьей. Сяо Синчэнь ловко перебирал ногами, контролируя мяч, он уже приготовился, чтобы хитро обойти своего соперника и вдруг сделал то, чего никогда не делал — посмотрел на трибуну. Всего краем глаза, совершенно неосознанно… или он так думал, что неосознанно, ведь, должно быть, что-то другое в нем, минуя сознание, ощутило, как прожигал его темный взгляд, устремленный точно на него. И когда взгляд Сяо Синчэня мазнул по трибуне, съехав с девочек в центре и уйдя правее, то глаза его стали больше, а тело начало цепенеть, пока мозг не понимал, мерещится ему это или же взаправду оно. Глаза его зацепились за белую рубашку, черные волосы и… глаза, которые прожгли в нем, казалось, его самого, и по телу разлился жар такой силы, который ощутился в разы сильнее, чем тот, который уже был из-за усталости. — Синчэнь, осторожно! Он не понял, кто это крикнул, но резко вернув взгляд вперед всё равно бы не успел обойти тот прущий на него локомотив, который по причине разгона, и что Синчэнь должен был его ловко миновать, в чем был профи, не смог этого сделать. В итоге в него врезались с такой силой, что не просто сбили с ног, а пройдясь именно по левой части тела крутнули вокруг своей оси, и только потом он упал. — Сяо Синчэнь! — буквально взревел чей-то голос, громкость которого заглушила визги девочек и тишину со стороны парней. Сяо Синчэнь лежал, наполовину парализованный болью, а на вторую — самой неожиданностью столкновения, а потому не видел, как кто-то, отбросив от себя сумку, кинулся через трибуну вниз. Обе команды обступили его, боясь, как бы он не приложился головой, но спиной Сяо Синчэнь ощутил… дрожь земли, или точнее пола, на котором лежал. Он всё еще пытался проморгаться, чтобы убрать этот туман с глаз, когда над ним очень низко склонился еще кто-то, и ярче всего в том мутном пятне, которое он увидел, выделялась… черная шапка волос, в его глазах сейчас похожая на темный нимб. «Темнота, которая сияет…» — в беспамятном счастье подумал Сяо Синчэнь и улыбнулся, но улыбка эта вышла такой, что обе команды даже испугались, не тронулся ли он умом. — … да какое твое дело?! — донеслись до него обрывки… криков, а не разговора. — Разорался тут, свали! Мы сами разберемся. Это спорт, блин, а не твое бряцанье под крышкой лакированного гроба! Глаза Сяо Синчэня распахнулись так быстро, он вдруг подорвался так стремительно, что тот, кто сидел на коленях рядом с ним, дернулся от испуга, хотя намеревался открыть рот с ответом. — Сюэ Ян! — Сяо Синчэнь, казалось, прозрел лишь от одного осознания, что это он. Схватив его за руку, смотря с какой-то одержимой болью, он сказал: — Прости меня! Сюэ Ян, а это был именно он, и сам оцепенел от шока. А Сяо Синчэнь, тяжело выдохнув два раза, сморщился от приступа боли в плече и снова упал, благо, что его успели подхватить, чтобы не ударился головой. Ему и правда было очень больно, но осмотревшие его парни сделали вывод, что может быть это вывих, но точно не перелом, и тут скорее всего имел дело болевой шок. Но Сяо Синчэнь как в бреду продолжал повторять: «Прости меня, прости меня…» Так и бормотал, пока не отключился, а когда наконец-то открыл глаза, под головой была подушка, а под спиной уже не было пола. Моргнув несколько раз, он тяжело выдохнул носом и попытался привстать. — Не надо, — послышалось вблизи, — а то надорвешь плечо. Глаза Сяо Синчэня замерли и резко повернулись. Сюэ Ян, который сидел на его постели, подогнав под себя ноги, с тихим интересом смотрел на него. Обувь была внизу, сумка… две сумки — на кресле рядом. Сяо Синчэнь не понимал, бредит он или это всё наяву. — А ведь мне сказали, что ты мастер, — вдруг улыбнулся Сюэ Ян. — Такой, знаешь… ловкий, ловкий спринтер — так они тебя назвали. Сказали, ты круто играешь, но тебя совсем не заботит эта крутость. Сяо Синчэнь моргнул. — А еще сказали, — продолжал Сюэ Ян, — что ты так ловко обходишь несущийся на тебя «поезд», что за весь сезон еще никому не удавалось сбить тебя с ног. Сяо Синчэнь снова моргнул. Его пальцы сжались, ища опору в подтянутом к шее одеялу. — До сих пор, — закончил Сюэ Ян и распрямил ноги, свесив их с кушетки. — Прости меня. Сяо Синчэнь окончательно осознал, что это не явь. Ну… не может быть явью. — За что… — прохрипел он и прочистил горло. — За что? — Это моя вина, — сказал Сюэ Ян. — Твоя… вина? — не понял Сяо Синчэнь. — Не знаю, как, — Сюэ Ян говорил, смотря в окно, — но, похоже, что моя. Ведь до тех пор, пока ты не увидел меня, всё было хорошо. — Ты пришел посмотреть мою игру, — в голосе Синчэня текучим потоком сошла глубокая нежность. Он улыбнулся. — Ты пришел… сам. — Ну, тебя же так нахваливали, — пожал плечами Сюэ Ян. Его руки были за спиной, он упирался ладонями в место на кровати, которые было между распрямленных ног Сяо Синчэня. — Да и я не такой уж не любитель спорта, сам вон в футбол иногда с парнями гоняю. Оно приятно… побегать, забить гол, а потом завалиться в какую-то забегаловку и поесть вволю. — Поесть… — протянул Синчэнь и вдруг спохватился. — Моя сумка, сумка! — Что? — Сюэ Ян убрал руки. — Нужно чего-нибудь? — Сумка! — продолжал Сяо Синчэнь. — Дай, дай мне её. Сюэ Ян встал и подал ему его школьную сумку. Сяо Синчэнь напрягся, чтобы встать, но Сюэ Ян придержал его. Оказалось, Сяо Синчэню наложили повязку и зафиксировали руку. Сюэ Ян спросил, что подать, и Сяо Синчэнь сказал, чтобы тот вытащил контейнер. Сюэ Ян вытащил, потом, как велели, открыл. Внутри… были рисовые колобки с черным кунжутом, сосиски-осьминожки, бэйби-морковка и рулетик из омлета, в котором пестрили мелко нашинкованные кусочки овощей. — Ого, — поднял брови Сюэ Ян, — а ты хорошо кушаешь. Приятного, что ли. — Это тебе, — поспешил ответить Синчэнь. Сюэ Ян удивленно посмотрел на него. — Мне? — Да, да, — всё еще спешил Сяо Синчэнь. — Сюэ Ян, я так… так виноват за то, что тогда сказал, прости меня. Брови Сюэ Яна отчего-то нахмурились. — Дурак, что ли? — лицо его потемнело. Лица Сяо Синчэня коснулась эмоциональная боль. — Это же я, — продолжил Сюэ Ян, — я виноват. И потому пришел, что устал конфликтовать с собой… и попросить прощения. Сяо Синчэнь молчал, не зная, что сказать. Это было… не то, совсем не то. — Тогда… — мысленно он уже понял, что они должны уйти от этого недоразумения и прокладывать путь к другому. — Тогда… как насчет по-дружески разделить этот обед? Хотя я приготовил его для тебя. — Для меня? — с лица Сюэ Яна ушли все тени, и оно мгновенно просветлело, хоть и от удивления. — Смотри, — он поднял одну руку, показав тонкопалую ладонь. Сюэ Ян присмотрелся и увидел, что эти длинные пальцы были… обожжены и в мелких порезах. На трех пальцах были пластыри. — Я так старался, пока готовил. И мне никто не помогал, я сам. Сюэ Ян смотрел на его руку и вдруг так несдержанно и громко расхохотался, что контейнер чуть не выпал у него из рук. Он попытался сдержаться, посмотрел на Сяо Синчэня и снова расхохотался. Сяо Синчэнь слушал этот смех, смотрел на его залитое наслаждением лицо и понимал, что даже если это насмешка над ним… он готов продолжать лажаться, лишь бы озаренное такими эмоциями лицо видеть. И слышать этот смех. Сюэ Ян достал палочки, и, продолжая хихикать, зафиксировал ими осьминожку из сосиски, после чего, пряча взгляд за упавшими на лицо волосами, медленно взял её в рот. — Вкусно, — прожевав несколько раз и сглотнув, он сказал это, но обернулся не сразу. А когда вновь устремил взгляд на Сяо Синчэня… улыбнулся уже другой, такой… ласковой и теплой улыбкой, что у Синчэня замерло сердце. — Очень вкусно. То, как сияли его глаза и как свет снаружи обтекал его… он был здесь, реальный, слишком близко, чтобы не поверить, что всё это явь. И одновременно сомневаться, явь ли на самом деле. Он… был здесь, ел и смеялся, улыбался. И чувство, что что-то встало на свое место, словно бы недостающая деталь, наконец-то приведшая какой-то механизм в действие… не покидало Сяо Синчэня. — Друзья? — с тихой улыбкой спросил Сяо Синчэнь, впрочем, робея до жути, пребывая в чувствах таких, словно не дружбу предлагал, а… чуть ли не свое сердце. Сюэ Ян как раз жевал кусочек омлета и не отводя от него свой взгляд, в котором удивление сквозило в паре с какой-то до жути умилительной лукавость, сглотнул и чуть склонил голову. — Точно друзья? — с хитрой улыбкой спросил он. — А то смотришь так, словно где-то под одеялом кольцо заныкал. И рассмеялся, впрочем, не со своей шутки, а потому что покрасневший Синчэнь тут же опустил глаза вниз. Губы его подрагивали в преддверье движения, в котором бы он тоже улыбнулся, но как мог сдерживал себя. Стыд, слабость и счастье так переплелись в нем, что этот букет щекотал ему грудь, от чего боль и наслаждение слишком соседствовали друг с другом, создавая такой контраст ощущений, словно он выпил кока-колы из прошлого века, когда в неё еще добавляли наркотики. Эти «пузыри» и жгли, и кололи, но чувство… наслаждения словно охватывало их, заключало в пузырь и этот пузырь… таял в его мышцах, крови и нервной системе. Горячий… пылкий. Наркотик, о котором даже не знали, что он уже внутри… /// В школе никто не знал, что Сюэ Ян — омега. Даже Сяо Синчэнь не знал. Собственно, в таком сокрытии не было проблемы, ведь Сюэ Ян был доминантным омегой, да еще и довольно агрессивного типа. Наверное, именно из-за этого он имел раздражительный нрав и острую несдержанность, однако музыка, которой он занимался, была, донедавна, самым сильным способом концентрации его внимания и как бы отвлечения от влияния своей сущности. Что омег, что альф — Сюэ Ян не переваривал оба этих типа. Себя он уродом не считал и себя не презирал, но был благодарен той дополнительной галочке, которую природа поставила рядом с ним. Он не был рабом своей сущности, имея силу её контролировать. Альфы были невластны над ним, и именно с ними он и водил дружбу. Он мог спокойно играть с ними в разные спортивные игры, мыться с ними в одной душевой, проводить на досуге время. И не бояться, что запах чьего-то гона снесет ему крышу. Эти запахи, если и улавливал их, Сюэ Ян ощущал, как некую вонь, похожую на запах кипящей смолы… или мозгов, но из дерева. Он так любил музыку, что как-то даже сказал себе, что только она станет его единственным партнером на всю жизнь. А дружить там, или проводить досуг с другими… он себе не запрещал. Вообще Сюэ Ян был интересным человеком. Он был… не как раскрытая книга, и пусть поведением не выделялся, но другим сложно было сказать, что у него на уме или взаправду ли чувствует он радость, когда улыбается или смеется. Но белой вороной Сюэ Ян всё же не был, и все мальчики считали его одного с ними вида. К тому же, Сюэ Ян не был утончен. Да, худощав, но не изнежен, кость не была тонкой-звонкой, черты лица не были кукольными, а вот сила… была, особенно в руках. То были сильные, способные нормально так врезать по лицу или под дых руки, но Сюэ Ян всегда говорил, что это итог не спорта, а музыки. Тот, кто играет, всегда будет иметь сильные руки… — Ты, блин, эстет? — его приятель, уже секунд с двадцать наблюдая, как Сюэ Ян режет кусок пиццы ножом и придерживает вилкой, сидел, подперев щеку рукой. — Это называется… — начал Сюэ Ян, не отрывая взгляда от своего занятия. — Придурью, — проворчал тот, дернув уголком губ. — Мы что, рядом с девчонками? Зачем эти манеры? Другие ели руками, как, собственно, и положено, вот только одному Сюэ Яну вдруг отчего-то захотелось выпендриться. — Да жри ты этот хренов кусок! — устав от того, как он уже почти минуту возился с тем, чтобы отрезать краешек от пиццы ножиком, его приятель схватил своей лапищей этот кусок, а второй — затылок Сюэ Яна, и стал буквально пихать верхушку треугольника ему в рот. — Жри, жри давай! Сюэ Ян, не ожидавший такого, всё же открыл рот, чувствуя тепло маслин и еще тянущегося сыра. Все засмеялись, когда одна из маслин повисла у него на носу, и Сюэ Ян взял весь кусок руками, продолжая жевать тот, который уже откусил. — Ножичек он в ручки свои пианистские взял, — шутя, язвил его друг. — Может тебе еще и салфетку с рюшами, и передничек с оторочкой? — Передничек? — не понял Сюэ Ян. — А ведь точно, — сказал кто-то, — тебе подойдет. Гляди, какой тощий. — Блин, как вкусно, — Сюэ Ян всё еще был сосредоточен на пицце. С сыром и оливками — его любимая. — Эй, оставь его в покое, — сказал кто-то, — он же не омега. — А норм, что мы с ними из одного вида? — сказал другой, имея в виду саму фракцию разделения на бет, альф, и омег. — Ну прикинь, заходит такой в переднике, а мы такие: «Ну давай, будешь нам всем женой!» Все громко засмеялись, и даже Сюэ Ян, жуя пиццу, подергивался от смеха. Он как раз вцепился в кусок зубами, да так и не разомкнул челюсть. Его черные глаза поблескивали, губы раскраснелись от горячей еды. Он был… очень красив, но красота его не была холеной, не была приторной. Да, она была заметной… потому что он был миловиден, но из-за характера всегда казался жестковатым. Его взгляд мог быть и колючим, и агрессивным, и… до невозможности нежным. Вот где и была эта самая нежность, эта мягкость, которую он мог как обнажать, так и скрывать. Но, как и подумал тогда Синчэнь, Сюэ Яна окружало темное сияние, его темнота сияла, а с ней — и он сам. Пожалуй, именно в этом было самое сильное его очарование. — Делить на всех одну омегу? — наконец-то успокоившись и прожевав, спросил Сюэ Ян. — Ну знаешь… — Брезгуешь? — А почему бы и не побрезговать? — сказал Сюэ Ян, облизнув губы. Ему казалось, что в уголке рта висела нить сыра. — Нет, я не о своих надеждах на «ту самую» великую, — тут он стал иронизировать и даже принялся кривляться, — любовь, но всё же… — Да он прав, — сказал кто-то. — Вот только они все больные на передок. Таким и целой школы будет мало, они из-под дивизии счастливыми выползут. К слову, а сколько их учится в нашей школе? Сюэ Ян потянулся за колой. Лицо его не изменилось в выражении. — Ну… — послышался треск — это Сюэ Ян открыл свою колу. — Вроде как все они в другом кампусе. — Да бред, — отпив, сказал Сюэ Ян. — Их допускают на общее обучение, просто не дают об этом знать. — А по их внешнему виду что, не видно, кто они? — Да ты на себя посмотри! Я тебя не то что за альфу — за бету бы не принял. За столом снова пронесся бурный раскат несдержанного смеха. Парень показал Сюэ Яну язык и сделал вид, что глубоко обиделся. Принесли еще три порции и у парней сразу же заблестели глаза. — А как насчет твоего нового дружка? — спросил кто-то, из-за чего Сюэ Ян поднял голову. — Ну того, хорошенького такого. Сяо… Синчэнь, кажется? — Ох, — поддержал другой, — как он к нему тогда бежал. Старшеклассники рассказали. Боже, как он кричал, чуть ли не дрался, — парень положил руку на сердце, — ну точно влюбился. — В альфу?! — пронесся новый раскат, но в этот раз удивленный. — А если и так? — вдруг усмехнулся Сюэ Ян. — Да и пофиг. Всяко лучше, чем с этими в передничках. — Блин, ну ты и дурак, — Сюэ Ян беззлобно ударили по плечу. — Ты хоть интересуешься, что под теми передниками? — Могу свой показать, — наклонил голову Сюэ Ян, сделав свой взгляд масляным. — Покажи! — заржали парни. — Он точно вокруг башки обернется, мы же тебя видели в душе. — Ааа! — закричал его друг. — Цэ мерзость, нет! — Давай! — подначивали другие. — Покажи ему, покажи! — У кого есть передник? — Ах, держи его, он убегает! Растолкав подставки с пиццей, парня поймали и уложили спиной на стол. Сюэ Ян выскочил на стол и, поставив ноги по обе стороны его тела стал раскачиваться, словно бы танцевал. Свисти и неприличные словечки, громкие пошлости и порой даже маты шумно разливались в их комнате, и когда парни, смеясь как не в себя, вышли из заведения, держась друг за друга и всё еще шуточно переругиваясь, Сюэ Ян был красным от смеха и едва удерживал равновесие от новых приступов хохота. — Эй, пошли в футбол играть? — Мы же только что поели! — Вот и растрясешь то, что сожрал. На стадионе, побросав сумки, они сразу же вытащили мяч, и только Сюэ Ян, сняв свой кремового цвета свитер, оставшись в одной футболке, стал играть так, чтобы не бояться уделать одежду. Джинсы уже были рваными, ему их не было жалко, а вот свитер… был почти новым. Именно там, потому что стадион был на территории школы, его случайно увидел Сяо Синчэнь, который держал в руках… ноты, ноты для Сюэ Яна. На тот момент они уже ходили вместе и их дружбу видели, поэтому учитель и попросил его передать ему ноты, ссылаясь на эту самую дружбу. Сяо Синчэнь остановился и впился взглядом в футбольное поле. Он сразу его узнал. По комплекции Сюэ Ян был чуть меньше остальных, и хоть все были черноволосыми, глаза Сяо Синчэня сразу и безошибочно признали именно его. Он видел, как радостно парни гонялись за мячом, как бесновались, бегая по полю. Они играли недолго, так как было уже прохладно, но понадевав куртки завалились на траву отдохнуть. Сюэ Ян завалился где-то рядом, и Синчэнь видел, как они пихнули в центр этого «бутерброда» какого-то сопротивляющегося парня, уложившись сверху и по бокам. Из-за того, как они резвились, трудно было сказать, что среди этих возбужденных диковатых мальчишек есть пианист, который играет по принципу «сам бог велел», и является натурой настолько богатой на талант и способности, что и словами не передать. Сяо Синчэнь ощущал, как сердце его забилось чаще. Он смотрел и смотрел, и ноты в его руках, казалось, пропитывались теплом его горячих пальцев. Сюэ Ян… так выделялся, он был так красив. Сяо Синчэню нравились красивые люди, кем бы они ни были. И, считая Сюэ Яна альфой, он всё равно проникался его красотой. Это было тихое и нежное чувство, но такое… богатое, уже тогда богатое. Но не любовь. Он им… восхищался, он безумно ему нравился. Его игра на рояле, сам стиль, вид его спины… во всем этом Сяо Синчэнь находил что-то такое, на что бы ему хотелось смотреть и смотреть, долго и неотрывно. С тех пор, как они начали дружить, Сюэ Ян часто играл в его компании, а Сяо Синчэнь слушал. Еще Сяо Синчэнь взял за привычку приносить с собой обед, потому что те обеды, которые давали в столовой, Сюэ Ян всегда почему-то уносил домой, в итоге в школе оставаясь голодным. Никто не знал, но он делал это, чтобы вечером у него был ужин, а иногда и… завтрак поутру. Но благодаря тому, что делал Синчэнь, Сюэ Ян мог есть и в школе, по виду искренне наслаждаясь этим. Они ели, разговаривали, Сюэ Ян играл, упражняясь, а Сяо Синчэнь слушал. А еще они гуляли, разговаривая без умолку. По вечерам, когда небо окрашивалось в цвета закатного солнца и оно было особенно красивым, Сяо Синчэнь смотрел на Сюэ Яна, всё чаще делая это не так явно. На фоне закатного неба черные волосы Сюэ Яна казались еще более черными, а лицо… было таким же богатым на красоту, как и его музыка. Сюэ Ян говорил, что хоть уже давно связал свою жизнь с музыкой, но никогда не сделает это явным для всех. — Кем же ты будешь работать? — Я могу преподавать, — пожал плечами Сюэ Ян. — Но по-настоящему играть я всегда буду только для себя. Где-то на фоне затянули свое изящное пение птицы, названия которым Сяо Синчэнь даже не знал. Это было лишь коротким мгновением, а потом всё снова затихло. Сюэ Ян посмотрел на Сяо Синчэня и тот не отвел взгляд. Закатное солнце, пылая красным жаром, опустилось не за горизонт, а куда-то в саму грудь Сюэ Яна, когда он понял, что никогда не скажет, что уже давно играет не только для себя одного…

***

Воспоминания… губительны. Но порой кроме них больше ничего нет. Их и… времени, этого чертового потока времени, который отмеряет и отрезает кусочки жизни. Но только не эти чувства. С потерей Сюэ Яна жизнь Сяо Синчэня полностью остановилась. Он был запечатлен, заклеймен своими чувствами к Сюэ Яну, но не сумев выбраться из оцепенения потерял его, казалось, навсегда. Он больше… никогда не видел его и найти так и не смог. Что такое жизнь вдали от источника этой самой жизни? Это ад, потерянный рай… всё, всё потерянное. Логично было, что после того, как стало понятно, что Сюэ Ян, тот, кого считали альфой, оказался омегой, да еще и таким неуправляемым, учитывая столь неожиданный «конфликт», он покинет школу. И, как могло показаться, вовсе не потому что его бы выгнали, просто… всё бы изменилось. Сюэ Ян очень любил своих друзей, дорожил тем, в каком свете прежде представил себя. И то, что он больше бы не смог быть таким свободным, как прежде, что ему пришлось бы столкнуться если не с осуждением, то с явной переменой отношения к себе… Но Сяо Синчэня волновало не это, ведь он понимал, что Сюэ Ян сбежал из-за него… и от него. Тот страх, который лился из глаз Сюэ Яна, его боль от осознания, что он сделал и что этого он делать не хотел. А Сяо Синчэнь винил себя, только себя. То, что произошло между ними… не было преступлением, насилием или злом. Они просто… не смогли не «быть». Но так получилось, что Сюэ Ян не смог первым… и потому, что он отличался от других себе подобных, его сила, охваченная жаждой любви, любви именно к этому человеку, вышла из-под контроля. Он не смог сопротивляться, он не сумел себя удержать… и желание соединиться преодолело над ним настолько, что он применил силу запаха, выбил Сяо Синчэню почву из-под ног и дезориентировав, и «оглушив»… кинулся к нему как в море, желая отдать всю ту страсть, над которой потерял контроль. «Он должен быть моим! — крики эти, казалось, навечно выгравированы в сердце Синчэня. — Отпустите меня, отпустите! Он должен быть моим!» Сяо Синчэнь понимал, что то был рев его сущности… как и понимал, что так сойти с ума она не могла… если бы Сюэ Ян просто его хотел. Она вырвалась, потому что Сюэ Ян слишком сдавливал себя, и слишком долго. Это было как голод, который лишь подтачивает силы. И потому сущность возымела над ним власть, что Сюэ Ян слишком ослабил себя. И Сяо Синчэнь это понимал… как понимал и то, почему это произошло. Сюэ Ян… любит его, любит так, как один взрослый мужчина любит другого взрослого мужчину… то есть пребывая в жажде слиться телом, запахом, даже семенем. Всё, всё соединить в одно, единое… Но кем они были в тот момент? Всего лишь школьниками, просто парнями, которых уже коснулось половое созревание. Сюэ Ян… очень страдал, его созревание произошло быстрее, поскольку он преобладал над своим видом. А вот Синчэнь… его, можно сказать, спасало то, что он был обычным, плюс нрав его не отличался ни завышенной самооценкой, ни высоким либидо. Он был как спокойное море в состоянии штиля, и только чему-то извне или глубоко внутри было под силу всколыхнуть его, сделав эти спокойные воды штормовыми. Таким штормом… стал для него Сюэ Ян. Когда он «напал» на него… Сяо Синчэнь вдруг ощутил, как весь его покой, оказывается, был просто… ширмой, чуть ли не повязкой на глазах. Он чувствовал… к Сюэ Яну. Чувствовал. Но эта повязка… не давала ему осознать. А когда Сюэ Ян стал «звать» его, оглушив запахом, оглушив силой своего желания… Сяо Синчэнь осознал всё слишком ярко, чтобы не парализоваться. И если бы Сюэ Ян им таким овладел… у них, без сомнения, появился бы ребенок. Потому что они оба просто сошли с ума, их тела всё решили за них. Оставалось лишь принять то неизбежное, в котором они оба начинали тонуть… Но их прервали, и Сюэ Ян исчез из жизни Сяо Синчэня. Насовсем. Словно… нет, не словно бы его не было… а словно своей растерянностью в момент разрыва Сяо Синчэнь сам, сам стер его из своей жизни. То, как тяжело и с какой болью Сюэ Ян на него смотрел, видя в его глазах испуг и растерянность… и он осознал «что» натворил, и что, должно быть, для Сяо Синчэня это такой шок… «Ты струсил… — задыхаясь в слезах, думал Сяо Синчэнь. — Ты… отнял себя у меня, Сюэ Ян. Нет, нет…» Но он не смел его винить и винил только себя. Это он… он виноват, что сразу не кинулся к нему, разубеждая в том, что Сюэ Ян «прочитал» на его лице. Это был не страх… Сяо Синчэнь просто был растерян. Но он не возненавидел Сюэ Яна, ведь он понял, как сильно его любил. И что влюбился… в самый первый день их встречи, влюбился через музыку, через сам стиль игры… во всего него влюбился, таким, каким Сюэ Ян был. Потому что он влился в него, текуче проник в его тело через сыгранную мелодию, и вид его согнутой спины, его опущенной головы, его напряженных рук… О, эти руки, руки пианиста. Нет — Сюэ Яна. Его прекрасные, совершенные руки, которые Сяо Синчэнь, страдая в периоды гона, мечтал облизать, взять пальцы в рот, целовать и… преклоняться. Эти руки… эти священные, самые дорогие на всем свете руки. Он их помнил, помнил так, как запоминают зефир — белыми, сладкими, волшебными. Совершенными. То, как эти руки выглядели на свету, то как по ним ползли тени, то, как сгибались пальцы, то, как они двигались… как играли. И как… касались. Сяо Синчэнь закричал. Подушка была мокрой, простынь тоже вымокла… от пота. Он лежал, задыхаясь, и сердце его билось неимоверно быстро. Тело… звало, и всё внутри кипело. Зубы становились острее, жаждая вцепиться в горло, оставить свое присутствие там, где эту связь разорвет только смерть. У Синчэня был гон, уже который, и который он встречал полностью один. Это было… невыносимо. Температура поднималась, всё тело болело, агрессивность и гнев выходили за пределы допустимого. Сяо Синчэнь потел, пот лился с его лба, волосы были страшно мокрыми. Но он, сжимая зубы на подушке, терпел и жался в угол, кричал, почти выл. «Мой… — стенал он, задыхаясь от жара. И от слёз. — Мой, мой, мой…» Внизу было больно, самоудовлетворение не помогало. Рука уже почти онемела, но он упрямо двигал ею. Бедра были залиты семенем. Он уже давно содрал с себя футболку, лежа нагим, и воздух в комнате был пропитан его запахом… и зовом. А потом начинался бред. Ему мерещился Сюэ Ян и он хватал подушку, переворачиваясь на живот и бился передом об кровать. Ногти рвали тонкую наволочку, член больно терся о ткань. Кожа Синчэня горела и мышцы проступали ярче. В этот момент он был… красив, ведь его тело было готово и жаждало близости. Но выбрав боль, выбрав страдание, он не позволял себе пойти и найти «утешение» «Руки… — он снова вспоминал их, мучаясь бредом. — «Его» руки…» И тянул свою тонкопалую ладонь. Ему мерещилось, как Сюэ Ян берет его руку и целует, берет его пальцы в рот… и опускает облизанную ладонь себе между ног. Сяо Синчэнь готов был умереть, лишь бы ощутить этот жар… он готов был выцеловывать его, стоя на коленях, принимать в свой рот, чтобы этот плотный влажный жар бился ему в горло. Сдерживая гон бред лишь усиливался, и доходило до того, что Синчэню вызывали помощь. Не всегда помогали и транквилизаторы, но не потому, что он рвался из квартиры. Они не помогали сдержать сам гон, но не запрет выйти и облегчить свои страдания. Облегчить, да? Сяо Синчэнь возненавидел бы себя еще больше, если бы так низко пал. Это тело… предало его, когда не сумело сорваться с места, чтобы остановить Сюэ Яна, прижать его к себе, если надо даже встряхнуть и кричать, кричать ему, как он его любит и как хочет «быть» с ним! — Сюэ Ян… — выл Синчэнь, переворачиваясь на спину. Его обнаженное тело блестело от пота. — Сюэ Я-а-а-н!!! Его пальцы, на клавишах рояля… и солнечный свет льется вокруг. Запах мальчишеского пота, белая рубашка, черные волосы. Сяо Синчэнь готов был умереть, лишь бы всё это вернуть, снова подсмотреть в щель и увидеть… его. Он… там, играет, не зная, что за ним внимательно следит пара глаз, а внимает… нет, не разум — душа. Уже тогда влюбленная душа. И лишь вина владельца этих глаз, что он этого не понял. Сяо Синчэнь вспоминал их прогулки, когда они были только вдвоем, их общие обеды, их… разговоры. То, как Сюэ Ян смотрел, как говорил и даже… как пах. Это уже тогда ощущалось, и если бы только Синчэню знать, что они с ним не одного вида… он, быть может, и догадался бы. Но о чем он мог думать, если считал, что они оба принадлежат к одному и тому же виду? Да он даже не слышал о таком, чтобы двое альф вступали в любовные отношения. С учетом вида, их отношениям просто неестественно было выйти на какой-то другой уровень. И Сяо Синчэнь это принял лишь по той причине, что самым важным для него было то, чтобы Сюэ Ян просто был. Бы-л… всем собой, какой он есть, каким являлся. Потому что Сяо Синчэнь любил не глазами и не телом. Он любил… душой, наслаждаясь просто присутствием в своей жизни, рядом. И его жадность не росла, потому что он обманывался тем, кто же Сюэ Ян такой. Но даже если бы он знал… он бы просто не «посмел». Потому что любил… и то была любовь не к своим ощущениям. То была любовь к самому человеку, а не к чувствам, которые испытываешь из-за него. У Сяо Синчэня было двое друзей, бета Сун Лань и альфа А-Цин. На тот момент прошло уже два года, и они с болезненно ноющим сердцем смотрели, как страдает их друг. А-Цин была уверена, что любовь живет три года и такое количество времени сотрет любую страсть. Но страдания Сяо Синчэня продолжались и на третий, и на четвертый год. Бета Сун Лань искренне жалел Сяо Синчэня, но понять его упрямство был не в силах. Он лишь сожалел, что его друг так мучается. Но помочь им не давал сам Сяо Синчэнь. — Вы что мне предлагаете?.. — это был ужасный скандал, который чуть не разрушил их дружбу. — Вы что мне предлагаете!!! Это была идея А-Цин, и к чести Сун Ланя он был против, потому что зная Синчэня считал, что это унизило бы его достоинство. А-Цин предложила снять эскорт и тихо подсунуть его Сяо Синчэню, когда тот будет в гоне. Она так и сделала, хотя Сун Лань упирался и, в конце концов, отказался ей помогать. Но она обманула его тем, что сказала, что отказывается от этой идеи, однако на деле не отказалась. Она не хотела унижать Синчэня, она просто хотела ему помочь… ведь те мучения, которые он переносил, упрямо отказывая себе в близости, заставляли девушку испытывать ужасные чувства. Такое поведение… пугало её своим упрямством. Она не думала, что есть такая воля, которая так бы упрямилась. И поскольку сама не была так сильна, то и на метод решилась… спорный, мягко говоря. Ей просто хотелось, чтобы Синчэнь «выздоровел»… Синчэнь не сразу понял кто и что перед ним. У него снова начался бред, комната «горела» его запахом. А потом появился «он»… Сяо Синчэнь принял иллюзию за явь и едва ощутив чужое тепло тут же кинулся к нему. Ему не сопротивлялись, и он уже был готов совершить непоправимое… когда его вдруг отрезвило то, что он не «слышит» обонянием… зов. Он проморгался, ударил себя по лицу и наконец-то рассмотрел, что под ним лежит совершенно незнакомый человек. Страх, отвращение, шок… Сяо Синчэнь отскочил так стремительно, ему вдруг стало так плохо, что желудок тут же опорожнился. Его рвало страшно, упало давление, выступил холодный пот. А-Цин сильно испугалась, снятый парень сбежал, и она позвонила Сун Ланю. А когда Синчэнь узнал правду… что ж, из-за гона он был резок и в словах не сдерживался, после чего выгнал своих друзей, поклявшись, что больше никогда не заговорит с ними. А-Цин плакала, Сун Лань молчал. Не им было тягаться с тем, что выходило за пределы их понимания. Как можно так… сильно любить кого-то, чтобы добровольно приносить себя в жертву своему же телу? Но Сяо Синчэнь ненавидел себя. Он… самое дорогое в своей жизни потерял. У него больше не осталось счастья, его мир окружила тьма. До того переломного момента он был слепым и как слепой котенок влекся теплом. А потом он увидел солнце, которое его не ослепило, а из-за которого он прозрел. Но когда оно ушло… весь мир погрузился во мрак. О каком счастье вообще шла речь? Оно попросту… перестало существовать. Казалось, всю жизнь он мог пытать себя, терзаясь сожалениями и чувством непереборимого одиночества. Людям было не понять. Как без метки, без физической связи хотя бы один раз, можно было быть настолько верным чувству, которое даже толком не дало осязать себя? Но они ошибались. Потому что оно взорвалось не в плоти — оно вспыхнуло в сердце и разгорелось таким пожаром, что попросту выжгло всю бывшую пустоту. Судьба вручила ему чашу, которую следовало наполнить… но если не «им», если не этим любовным зельем, то чем хочешь её залей, а содержимое всё равно будет не тем, а потому и испить её не получится… испить из неё то, для чего она предначертана. И Сяо Синчэнь продолжал страдать, понимания, что если не с «ним», если не «он», то… никогда и ни с кем. И не в этих людях вина, они ни при чем. Когда сердце делает выбор… по-настоящему его делает, без раздумий, без страха проиграть или с жаждой выиграть… то оно делает его навсегда и наиболее честно. Ведь когда любишь, ничего не ожидаешь. Всё уже есть… но когда оно утекает сквозь пальцы, потому что в нужный момент ты не сжал руку… сожаления станут цепями, из-за которых не сможешь вволю дышать. Как-нибудь, чтобы выжить — да. Но не жить…