«Он»

...и если минуты способны стать годами, то что тогда говорить о самих годах?..

Наверное, это вошло уже в привычку, идти и не замечать, что день выдался солнечным. Когда-то он любил солнце… а однажды солнечный свет стал для него тем же чудом, которое, как бы правильней сказать, чтобы передать хотя бы крупицу истинной сути… Тогда, пожалуй, то, которое на старых картинах льется с небес. Да, тот самый свет, прорывающийся сквозь скопившиеся облака, хотя самого солнца и нет. Облака вихрятся, словно воронка, а лучи, точно золотые прожилки в волосах, всё льются и льются… их поток бесконечен, прорезающий облака как золотые мечи, эти сверкающие мечи. И подобного чуда не сыскать. Сяо Синчэнь не думал об этом. Перед ним расстилался мир, полный солнечного света, залитый им, как говорится, по самое не хочу, но для него, столь безутешного… он был словно слеп, и так можно было бы сказать, но слепые всё равно чувствуют солнце через его тепло. Сяо Синчэнь тоже ощущал, но был еще более бесчувственен к этому, чем к самому свету. Он шел, лицо его было беспристрастно-отрешенным. Он всегда был где-то в себе, в своих мыслях, переживающий свою печаль уже столь долго, что, казалось, она давно уже должна была окаменеть, оледенеть. Но словно шип, вросший в сердце, и ворочающийся от его же биения, эта печаль всегда давала о себе знать. Казалось бы, чем тише бьется сердце, тем меньше эту боль ощущаешь. Но Сяо Синчэнь не давал ему так биться. Воспоминания… он не давал им иссякнуть. Казалось — источника нет, значит и русло должно было пересохнуть. Да, «источника» во плоти не было… но чувства-то были. Они-то и лились в нем, омывая скорее воспоминания об источнике, всё вились и вились, звали… знали, бесполезно, но звали. О, как же горько было так жить, какой же мучительной была реальность, пустая и звенящая, как тишина в глубоких недрах пустынь, где и ветру шевелить нечего, только бесполезные пески… Зима порой не всегда понимает, что пришла весна. Она так задумчива, так погружена в себя, что ни света, ни тепла солнца не заметит, и даже того, как падают с ветвей тяжелые, подтаявшие снежные шапки, и даже налившиеся почки не пробудят её… чего нельзя сказать про птиц, чей голос льется, как вода, чего нельзя сказать про ветер, несущий в своей бесплотной вуали что-то такое, что сразу же говорит — пришла весна, довольно уже спать. Я здесь, я пришла… Сяо Синчэнь остановился не сразу. Как вода пробивается сквозь лед, стремясь идти потоком застывшей реки дальше, так и эти звуки, пробиваясь сквозь купол его, казалось, бесконечно долгой зимы достигали самих глубин, и, казалось, так медленно наливаясь в своей тональности, словно кто-то подкручивал динамик, делая громче. Сперва глаза стали больше. Веки поднялись выше, приоткрылись губы. Он остановился плавно, в середине шага, и почувствовал, как что-то в нем натягивается, плотнеет, наливается. Он не вытянулся как струнка, но мышцы его запружинили, тело напряглось, как перед каким-то рывком. Он всецело остановился, и душой, и телом, пока лед на реке трескался, пока через щели пробивались бурные потоки воды. Дыхание участилось, сердце бросилось в набат. Эта… музыка, льющаяся как свет, подхваченная ветрами, кричащая: «Вот же я, я пришла…» Весна… пришла — вот о чем пела эта музыка, вот как чувствовались эти ветра, вот как звучала эта вода. Весна, весна пришла. Давно уж кончилась печаль зимы, весна пришла. Вот же она, вот… она пришла. И всё вокруг запело, точно от сна пробудилось. Нет… это он, он пробудился, ощутив наконец-то движения, которые заставили его поднять глаза. Его губы были приоткрыты так же, как приоткрываются почки цветов, давая увидеть в нежной серединке белые или алые проблески готовящихся к цветению цветов, а глаза, в которых, как и в талой воде, отражалось солнце, сияли на ярком свету так, как только и могут сиять глаза человека, сердце которого живет в безграничной, давно поглотившей его любви. Тяжело дыша Сяо Синчэнь смотрел туда, откуда лилась эта музыка, и, не отнимая взгляда, сделал шаг вперед, потом еще. Его ноги сошли с мертвой точки, быстрый шаг сменился на бег. Он бежал, как бежит сама весна по тающему снегу на полях, и каждый её шаг сразу виден — там поднимается трава, там пробиваются из-под земли белые цветы подснежников. Она бежит, счастливая, едва одетая, и песня льется как солнечные ветра, и тает всё, стекая как капли дождя. Он… узнал, не мог не узнать… или не признать. Этот дерзкий зов клавиш, твердые, даже сказать давяще удары, и эта музыка… еще более дерзкая, звучащая в своенравной непокорности, быстрая и стремительная, голословно и гордо заявляющая о себе. Так… не играл никто, только… Звуки клавиш лились откуда-то сверху, и Сяо Синчэнь увидел открытое окно, за которым был источник его безумно бьющегося сердца. Он раскраснелся от бега и волнений, сердце его действительно билось слишком быстро. Он вынужден был опустить глаза, чтобы поискать дверь, а когда нашел её и вошел внутрь в панике начал оглядываться. Что это за место, как подняться наверх? Он так и не понял, что это было за место, и в панике искал лестницу, да хоть что-то, что поднимет его наверх! Почти ногтями цепляясь за перила он перескакивал пролеты, вышел в коридор, обогнул перегородку. Там были двери, но только одна была приоткрыта. И музыка лилась прямо оттуда. Теперь сердце замерло, дыхание словно подпирали тяжелым камнем. Сяо Синчэнь, дрожа всем своим существом, смерил бег на шаг, шел так медленно, но внутри он словно прорывался через густой терновник, тормозящий его стремление как можно быстрее быть там, где он должен был быть. А музыка всё лилась, она была неисчерпаема… неисчерпаемо зовущая, такая дерзкая, громкая. Зовущая… Кончики пальцев подрагивали, когда он коснулся ими двери и приоткрыл её, немигающим взглядом заглядывая внутрь. Окно и правда было открыто, кремовый тюль, сдвинутый вправо, надувался от беспрепятственных потоков воздуха, который шевелил стопку нот на столе. Пару листков поднялось, но не упало, однако их шорох можно было услышать. Внутри… стояло фортепиано, не новое, довольно старое, но в хорошем, даже сказать прекрасном состоянии. Ведь оно так чисто звучало… Нет, на нем играли так чисто и красиво, словно то был не человек и не музыкальный инструмент, а… Спина играющего была согнута. Он сидел на темной банкетке, его руки были широко разведены и видно было, как он вдавливает пальцы в клавиши, как двигаются его плечи, как… У Сяо Синчэня замерло сердце. Он, даже сказать, оглох, почти ослеп, кровь в жилах потекла как густое молоко, из-за чего сердце так больно билось. Его глаза подчинились зову памяти, явив перед ним широкий музыкальный класс, залитый солнечным светом и продуваемый теплым весенним ветром. Черный рояль, белая рубашка, звуки музыки и… «Я люблю тебя…» Глаза Синчэня повлажнели. Он, не мигая, смотрел и смотрел, казалось, вечность, чувствуя, что, кажется, умер и так долго блуждая наконец-то обрел свое… небо, то самое небо любви, о котором так грезила его душа. Играющий медленно остановился. Он закончил мелодию. Синчэнь не видел, что глаза его были закрыты, а так как был не вездесущ в музыке не знал, что та мелодия, которую играли, была намного короче, и чтобы сделать её такой длинной нужно было плавно вставлять уже отыгранные куски в оригинальную дорожку. Кто-то, чей разум не был замутнен, услышал бы эти повторения, но для Синчэня это был один единый поток, единый зов, как если бы его имя звучало сто лет, ни разу не прервав себя. Ему бы казалось, что кто-то лишь единожды позвал его, но на самом деле звали его целых сто лет, направляя его, пока он, прозревая с каждым разом всё сильнее, шел по этому зову. Банкетка скрипнула, когда играющий выпрямился. Его руки уже были на коленях, фортепиано неслышно вибрировало, пока таяли последние вибрации законченной игры. Сяо Синчэнь так и стоял в двери, казалось, вечность там способный простоять, ожидая, ожидая… Играющий медленно повернулся. Его черные глаза сразу же столкнулись с другими. Влажные глаза Сяо Синчэня снова стали больше, но вдруг что-то случилось, и комната как будто поплыла. Он не сразу понял, что в глазах скопились слезы, и когда потянулся смахнуть эту ужасную пелену, она уже стекла по его щекам. Он смахнул эти слезы, моргнул. На него всё так же спокойно, как могло показаться, смотрели. — Здравствуй, — голос, прозвучавший среди тишины и света, казалось, вонзил в толщу льда нож, провернул его… и тут же растеклась вода, освобожденная из заточения. — Сяо Синчэнь. Сяо Синчэнь перестал мигать. Слезы лились и лились, он совсем их не ощущал. То таяло его сердце, забившееся вновь. Зима… открыла глаза и смотрела на весну, пылкую и обнаженную, едва прикрытую ветром своих волос, сияющую и молодую, самую красивую и самую дорогую. Губы Синчэня были приоткрыты, но с них не сошел ни один звук. Он видел, как медленно перекинули через банкетку одну ногу, согнув её в колене на мягкой поверхности, а потом, словно о чем-то подумав, перекинули и другую, но теперь уже так, чтобы они стали на полу. Ладони чинно положили на колени, спина ровная настолько, словно по ней не раз били железной линейкой. Пианисты именно так и сидят… но так, как играл он… никто играть не мог. Ничья спина не будет так безнадежно согнута, ничьи пальцы не станут так дерзко бить по клавишам, ничьи волосы так не затрепещут, ничья голова так не будет двигаться… никто, никто не смог бы играть так, как играл он — отдавая душу, отдавая сердце, всем собой становясь музыкой, дабы литься не через движения пальцев — литься через звуки, словно рояль лишь инструмент передачи, в то время как вся музыка… исходит изнутри. Сяо Синчэнь чувствовал, что умирает. Так безнадежно себя почувствовал, как только и может умирающий. Он сошел с места, шаг его не был твердым. Прожигающие его черные глаза смотрели, наверное, в самую душу, но не признать в них того страха, который там таился — слишком уж темны они были, эти глаза, не одну тайну хранящие, не одно чувство скрывавшие. Сяо Синчэнь шел как в дурмане. Он всё думал, что упадет, что пол под ним разверзнется или что ноги его сломаются, или что… сердце его остановится, а он этого даже не поймет и всё равно продолжит идти… чем смог бы. Душою, наверное? Но и сейчас его душа плыла, как плывет белесый дымок, стремясь слиться с такими далекими небесами… Пианист вздрогнул и глаза его стали больше, когда Сяо Синчэнь бесшумно упал перед ним на колени. Он опустился на них, не сводя с него взгляда, и руки его, казалось, в неверии потянулись к его ногам и обняли их, сомкнувшись кольцом. — Ты что?! — крик был твердым, но уже в нем можно было услышать испуг. Плеча коснулись, и тело Сяо Синчэня пробила дрожь, по силе своей схожа с действием дефибриллятора, так отреагировало на это касание его сердце. Так долго… так долго к нему не прикасались, так долго тело словно остывало, покрываясь льдом. И всего одно касание… «его» касание влило в него жизнь такую, которая гонит по венам кровь. Тяжело дыша ртом, почти рвано, Сяо Синчэнь прижался к коленям лицом, обнимая эти ноги, и тело его дрожало, почти сотрясалось от рыданий. — Прекрати… — всё же дрогнувший голос прозвучал неуверенно, словно вот-вот сломается. Сяо Синчэнь чувствовал легчайшее, почти боязное тормошение на своем плече, и чем легче и осторожней оно было, тем сильнее его сотрясало. Так дрожит бабочка, оказавшись в горячей ладони, под которой шумно, словно воды с гор стекающие, течет кровь… и слышна пульсация сердца, этот громогласный шум самой жизни, отданной человеку. Сяо Синчэнь поднял свой заплаканный взгляд, казалось, всё еще не веря, думая, что он умер. — Сюэ Ян… — голос его словно был сорван, он шептал. — Это… ты. Взгляд Сюэ Яна стал совсем растерянным. Но свет на темной поверхности его глаз дрожал, видно было, как еще немного и что-то… он никак не думал, что всё будет вот так. Сколько лет прошло с того дня? Это вообще возможно, чтобы время вот так… будто оборачивалось вспять, чтобы сердце… сердце так заполошно билось, словно и не человеку принадлежит… О боже, так человеческое сердце биться не может! Да и от чего? Что в человеческой жизни есть такого, кроме, разве что, страха, чтобы вот так биться, дрожать, трепетать в конце концов! Оно же… переворачивало в груди всё, растекалось по ней чем-то жидким и вязким, горячим, обжигающе-горячим… и счастливым. И небеса не ведают, какое счастье может затопить эту клетку из костей и плоти, держащую плоть другую, никогда не засыпающую, никогда не думающую, а просто… трепещущую и… ждущую. Вечность ждущую, долгие годы, даже не так — все возможные годы отпущенные. Сердце… всегда билось навстречу чему-то, объятое крыльями плоти и костей… и льющееся в ладони, в которые единственные может себя вручить, забывшись и растворившись в… любви. Сюэ Ян молчал. Его сердце тоже болезненно билось и это отражалось на его лице. Он… так повзрослел. Но Сяо Синчэнь видел только глаза, в них единственные и смотрел, словно душу высмотреть пытался, ведь и тогда впервые почувствовал только её. Он разглядел тогда красоту Сюэ Яна, но «увидел» самого Сюэ Яна отнюдь не через неё. Глаза… а в них ответы на незаданные вопросы, даже на те вопросы, о которых ты еще даже не подумал. Там, внутри этих глаз, было то, из-за чего сердце Сяо Синчэня таяло в его груди, разливалось потоками, отслаивалось бесплотными волнами и… вливалось в грудь Сюэ Яна. И тот это чувствовал. Он ощущал, как в него, так робко и болезненно нежно заходя за слои кожи проникает что-то, что наполняет его золотом и теплом, словно само солнце обрело жизнь в его груди, а сам Сюэ Ян дышит им. Дрожь коснулась пальцев Сюэ Яна, сорванный выдох сорвался с губ. Они задрожали, и он сам задрожал не меньше. Не в силах оставаться неподвижным он встал, а для Сяо Синчэня это стало трагедией. Уйдет ли? Нет, не ушел, даже в сторону двери не повернулся. Но отошел, повернулся спиной. Солнце засветило ярче и цвет клавиш стал чуточку белее в его свету, приглушенно и незаметно сверкнув, одновременно заблестев на черных. В какой-то момент Сюэ Ян вздохнул и его ладонь прижалась ко лбу. Он молчал. Из-за того, что теперь стоял спиной, Сяо Синчэнь, не видя его лица, мог немного перевести дыхание и… подумать. Он медленно поднялся, казалось бы, тяжело, но в теле его была такая легкость, словно груз, пригибающий его к земле десять лет, исчез в мгновение ока. Сейчас, когда он был уверен, что Сюэ Ян не уйдет, мысли снова овладели им. Да, он повзрослел… десять лет ведь прошло. Но они нисколько не украли у него ни красоты, ни молодости, ни дыхания той юности, которое сам Синчэнь когда-то глотнул с лихвой настолько, что этот наркотик до сих пор течет по его венам и к которому он в минуты тяжких страданий обращался, чтобы забыться в этой мучительной, но сладкой истоме. Ведь все эти годы Сюэ Ян жил лишь в его воспоминаниях, его грёзах, иллюзиях, в мучительном бреду желания, когда природа терзала тело, всё требуя, требуя… и тогда не оставалось ничего другого, кроме как бросаться в этот омут желаний, создавая невозможное и горя в нем так, что доходило до… ревущих криков, не говоря уже о болезненном давлении слёз. Но всё же возраст внес свои изменения, ведь всё меняется. Но в случае с Сюэ Яном… то он стал лишь красивей. Тонкий слой весенней юности будто смахнулся летним зноем, взамен предоставляя таящую, более терпкую сладость зрелости. Он стал похож на то, что требовало быть сорванным и съеденным… он вошел в тот возраст, когда по лицу видно не то, что дала ему природа, а что дала ему жизнь. И в случае с Сюэ Яном… его жизнь, которую он прожил, не отняла у него ничего. Он словно спокойно зрел все эти годы, нетронутый ни страданием, ни болью, ни чужой рукой. Сяо Синчэнь даже и не думал об этом. Совсем не думал о том, как Сюэ Ян жил, всецело вкушая момент их встречи, что… наконец-то увидел его, да еще и не просто увидел, а может, может… снова вдохнуть тепло его кожи, её запах… ощутить так, как только и могут руки, прикасаясь. Он словно повернул время вспять, он снова смотрит… словно ничего не изменилось. Тот же Сюэ Ян, та же комната с клавишным инструментом… и снова между ними тишина, но не звенящая, а напоенная ветром и солнцем, запахами света и тепла. Сяо Синчэнь не мог описать красоту его лица. Он лишь понимал, что Сюэ Ян повзрослел, но это всё тот же Сюэ Ян. Обычно перемены не замечаешь, если изо дня в день вы видите друг друга, но Сяо Синчэнь чувствовал всё иначе. Для него, того, как он чувствовал… Сюэ Ян не изменился ни на день, и посмотрев ему в глаза он увидел в них то же, что и тогда, в тот самый день. Ничего… ничего не изменилось… и прошедшее время изменило лишь себя. Но не его. — Зачем ты здесь? — прозвучал голос Сюэ Яна, который чувствовал разливающееся по спине тепло от пристального взгляда Сяо Синчэня. — Позвал… — тихо прозвучал ответ Сяо Синчэня. Губы Сюэ Яна сомкнулись. — Ты позвал, вот и… пришел. Тихая усмешка прокралась в его губы. Всё, как и в тот раз, когда Сяо Синчэня привлекли звуки музыки и он, словно бабочка, поплыл к зовущему его цветку. — Я не звал, — тем не менее сказал Сюэ Ян. — Я… и подумать не мог, что ты придешь. Волшебство какое-то… Сяо Синчэнь опустил взгляд. — Ты говоришь… неправду, — наконец-то сказал он, и сердце Сюэ Яна пропустило удар. Да… он солгал. Но волшебством это всё же было. Разве мог он, перевалившись через подоконник после частного занятия, чтобы подышать напоенным солнечным светом воздух знать, что глаза его, которые он, как и Синчэнь, так долго держал в пол вдруг заметят то, что сразу же остановило его сердце; что в толпе промелькнет образ, который ему лишь грезился, который мучал его, из-за которого он плакал ночами напролет, уверенный, как сильно всё испортил… и насколько он страдал от той любви, которую испытывал и в которой так боялся признаться. В тот день тело решило всё за него, и Сюэ Ян утонул в его зове, умоляющий другое сердце любить его, пока оно толкало к нему другую плоть, словно ладони в спину. Да и как же оно не могло не толкать, когда чары аромата сняли все покровы и заставили бесконечно утопать в себе, желая, желая, желая… Это было волшебство. Потому что Сюэ Ян увидел его… и сразу же признал. Не передать словами его чувств в тот момент и то, что они с ним сделали. Он был готов словно по первому зову выпрыгнуть в это окно, дабы стремиться к нему, бежать со всех ног, словно то была его жизнь, способная поднять его на своих крыльях и подобно ветру унести далеко в небо, туда, где солнечные ветра льются золотом и никогда не иссякают. Пальцы сжались на раме так, что побелели ногти, а брови надломились в страдании. Сяо Синчэнь стоял, ожидая смены цвета, чтобы перейти дорогу. Сюэ Ян панически на это смотрел, ведь там дорога максимально уводила его от этой части улицы. Глаза тревожно забегали, сердце заполошно билось. Что делать, что делать?! И вообще… нужно ли что-то делать? Отсчет был уже не десятке, когда Сюэ Ян, склонив голову, исчез в комнате. Он не знал, сколько так простоял, по своему ощущению вечность. Он стоял, пока глаза его наполнялись горечью обжигающих слез. Всё в нем говорило, что своим молчанием он себя убивает… вообще всё убивает. Зачем вообще было тогда продолжать дышать? Лечь на пол и замереть — вот что, он знал, дальше будет, если он продолжит молчать. Но… должен ли он был что-то делать, учитывая, учитывая… Но ведь именно тогда, сделав, он всё, как считал, уничтожил. Значит сейчас он… ничего делать не должен, и всё будет хорошо? Будет… «хорошо». Скатившись, слеза сорвалась с его щеки и разбилась на полу, замерев на нем соленой влагой. Сюэ Ян не видел, как она сверкнула в солнечном луче, не видел, как сверкнули его собственные глаза, когда он устремил их к клавишам. И не понял, как стремительно подошел к инструменту, поднял крышку и… пальцы его ударили по клавишам так, словно это было последнее, что ему позволено было сделать в этой жизни. Сюэ Ян не знал, что Сяо Синчэнь так и не перешел дорогу. Не знал, что тот, словно слепой, повернулся в сторону солнца, идя на его тепло, где-то подсознательно чувствуя его, но никак не ощущая наяву. Он шел слепо, его вело это тепло… и оно же бессознательно заставило его повернуть в другую сторону. Судьба ли? Однако изменив направление и идя за зовущим его теплом, которое он бессознательно улавливал, он вдруг услышал музыку, возникшую просто из ниоткуда, которая, как и когда-то, сотрясла всю его жизнь… Сюэ Ян ничего не ответил на слова Сяо Синчэня, ведь он знал, что лжет. Он не просто звал его — он кричал, кричал что есть сил, чтобы его услышали, услышали… что он здесь. «Я… здесь, я здесь!» Но даже сейчас он не мог поверить, что снова… снова его услышал именно Сяо Синчэнь, хотя в музыке и не было его имени. Но в ней был сам Сюэ Ян и, пожалуй, только Сяо Синчэнь мог «услышать»… лишь он один, потому что самого Сюэ Яна он «видел» и «слышал» так, чтобы это был именно он, не привязанный к лицу, поступкам или действиям. А потому из всех людей лишь один Сяо Синчэнь «услышит», когда Сюэ Ян «позовет» его… — Как ты жил все эти годы? — тихо спросил Сюэ Ян, чувствуя, что вот-вот упадет в обморок. Его вопрос, учитывая, что Сюэ Ян говорил с ним, так счастлив он был этому моменту, не тронул в душе Синчэня ни одну болезненную струну, однако ответ его прозвучал так, что у Сюэ Яна сжалось сердце. — Страдал, — так же тихо ответил он. Сюэ Ян задержал дыхание. — И… ждал. Совсем ничего не помню кроме этого, ведь для меня… всё замерло в тот момент, когда я утратил тебя. Шевельнув плечом, Сюэ Ян полуобернулся. Его глаза уже были влажны от слёз. — А ты? — Сяо Синчэнь смотрел в пол, ведь и его глаза уже были мокрыми. — А ты… как жил? Губы Сюэ Яна задрожали, влага набиралась в его глазах так же быстро, как и вода в подставленные потоку ладони. — Жил? — голос его сделался сиплым из-за того, как сжалось горло. — Я… и вовсе не жил. Что это вообще такое, когда ты так страдаешь от… утраченной любви. Сяо Синчэнь поднял на него взгляд полный слез. Сюэ Ян увидел, как приоткрылись его покрасневшие губы и внезапно ощутил жар своих. Они смотрели друг на друга, разделенные не количеством шагов и не пространством, даже не временем. Это был просто… долгий сон, унесший столько сил… вот почему так обуяла эта дрожь — ведь ожидание отняло столько сил. — Сюэ Ян… — Сяо Синчэнь как в мареве протянул к нему руку и сделал шаг, но Сюэ Ян ступил ногой назад. — Нет… — он выставил вперед руку в жесте преграды. Глаза впились в пол. — Прошу… я боюсь, что могу умереть. Он дрожал. Боже, как же он дрожал, даже свет трепетал в его сверкающих от влаги глазах, и его красные губы дрожали, даже волосы; мелкой дрожью содрогались плечи. Казалось, он вот-вот обнимет себя и приляжет на бок, не шевелясь, пока эта терзающая его дрожь не пройдет. Он еще не плакал, но был близок к этому… а вот Сяо Синчэнь плакал. Он так остро чувствовал его страх и боль, и от этого было так больно… он сам боялся упасть и умереть, пока, словно заколдованный такой же дрожью, всё равно подходил к нему. Сюэ Ян больше не делал шагов назад, но дыхание его участилось, и когда кончики пальцев коснулись его плеч, когда рук стало больше и они уже сомкнули на нем кольцо, он, не имея сил сдержать эмоций на своем лице, которые двигали ему лицевые мышцы, вдруг так отчаянно разрыдался, так болезненно начал задыхаться, что страх смерти вновь овладел им… но в ту же секунду, как голова его коснулась теплой одежды на груди Сяо Синчэня, когда его руки сомкнулись на нем, Сюэ Ян понял, что готов умереть… в этих руках. И всё будет хорошо. В итоге он с задушенным звуком плакал, срываясь на всхлипы, в какой-то момент схватившись пальцами за его одежду, сжав их, как ребенок сжимает пальчиками палец взрослого, так сильно, чтобы не отпустить. За что-то нужно было держаться, словно он вот-вот упадет… вот каким был страх этого сжатия. Тепло Сяо Синчэня окружало его так стремительно, словно затягивало в себя, и его запах… он не обжигал легкие, он их остужал, успокаивал. Им хотелось дышать бесконечно, словно чистейший лед вдыхаешь. Как же… приятно, как… какое же оно родное. «Как пахнет лед, скажи?» «Как поцелуй, который дарит небесный ветер…» Сюэ Ян задыхался, чувствуя, как щека Синчэня легла ему на голову, как горячие губы касаются его волос и… целуют их, целуют в таком боязном трепете. Сяо Синчэнь так дрожал… внутри содрогался, как тело содрогается от холода. Но то был не холод… что-то двигалось слишком стремительно и слишком сильно — телу не привыкнуть к такому даже через сотню таких объятий. Потому что это было что-то вне его компетенции, что-то, что являло себя из других пространств восприятия. Это была любовь, льющаяся из глубин души, и в теле для неё не было ни кусочка плоти, предназначенного для её движений. А у души были, прямо там, в центре закрытой груди… Вот почему сердце так содрогалось — ведь эти потоки пробивали себе путь именно там и их ничто не остановит, если уж они явили себя. И человеку тоже не справиться, хотя он и живет, страстно желая их ощутить. Как весна смешивается с зимой, так и запах льда и солнца смешивался, являя собой чарующую композицию благоуханной, полной бесконечного уюта свежести, способную охладить и согреть одновременно. Они смешивались, эти ароматы, становились дыханием, всасывались в кровь…

***

Экран жизни всегда смотрит на тебя. Не имеет значения, смотришь ли ты на него или нет, он всегда будет смотреть на тебя. И уйти от этого пристального внимания так сложно… но всё же способ есть. Они шли, держась за руки, и в основном молчали, но это молчание не было ни неловким, ни угнетающим. Плыли, а не шли, как два семечка одуванчика, чьи ножки сплелись, а сердца спелись. Улицы, здания… плыли, казалось, мимо, а не мимо шли они сами. Воздух был текуч и напоминал тонкие веяния паутинки, только бесплотной, бархатной… сверкающей. Весна, весна… еще слишком свежа; кажется, жесткость зимы всё еще может оцарапать щеку, если в ветер вмешается воспоминание о хладной поре, сонной и суровой… бесконечно одинокой. Их ладони прижимались друг к другу так, как прижаты друг к другу страницы закрытой книги… или просто две её стороны, сомкнутые в единую полосу. Книга, отливающая золотом и источающая тепло, словно солнце не просто в буквах — оно реальное, и реальным его делает, быть может, чистое взволнованное сердце читающего, которое от чувств забилось быстрее, что глазам могло показаться, будто книга источает тепло. А как она выглядела? Старая, зачитанная, как и подобает книге, о которой не забывают. На её обложке изображено Древо жизни, всё в золоте, лучистое и сияющее. А под обложкой… миры чувств и эмоций, фантазий и воображения. Как Бесконечная история, которую читал Бастиан, не подозревая, что мир из книги рождается в нем самом. Точно так же, как и… любовь, которой, как и страны Фантазии, не существует в реальности — она рождается внутри человека и живет, покуда живет он сам. Нет… покуда верит, бережет, лелеет. Пальцы Сюэ Яна чуть съехали и шевельнулись в легком сжатии. Сяо Синчэнь почувствовал это и тут же его пальцы ответили, нежно приласкавшись медленным, почти что текучим движением. Сердце Сюэ Яна забилось чаще. Они шли, шли среди молчания, но то лишь внешне. Внутри каждого из них трепетали чувства, и даже листве не сравниться в изящности с этим трепетом, когда её касается ветер. Когда сердец касается любовь, когда она, как текучее золото, разливается в груди и льется через окошка зрачков, через сияние полных чувственного восторга глаз, она всё еще остается невидима для других. Но только не для… своего, того единственного человека, который стал причиной всему, который, быть может, сам того не осознавая вдохнул в колыбель чувственности томную искру, и она, пустив корни, в конце концов родила любовь. Любовь, любовь… как это сладко, как это… трепетно. Они шли, и крепло их касание, дрожало и натягивалось что-то внутри, то тихое, то громогласное, усиливая жар в теле. И трепет. Он никак не покидал тела, как и чувства — сердце. А разум… разум спешил, как спешит время, вкусить всего, что способна дать такая изящная паутина чувств и эмоций. Нет, не паутина… паутинка, мягче шелковой перины, легче ивового пуха, снежно-белого пера, загнутого в полумесяц, выпадающего из слишком резво взмахнувшего крыла. Птица взмахнула им, спеша ввысь, а перышко полетело к земле, так и не встретившись с нею… упав на теплую нежную ладонь, которая прижала его к сердцу… Сюэ Ян хотел позвать его по имени. Он уже и в мыслях начал: «Сяо Синчэнь…» и уже повернул на него глаза… но голос не послушался. Как кусочек плода от запретного древа он встал в горле, впрочем, не душа, однако же мешая явить голос. Сяо Синчэнь увидел, что Сюэ Ян на него смотрит, и его глаза сошлись с его глазами. Сюэ Ян почувствовал, как неровно вдохнул воздуха, как сжались легкие, поджался живот. И пальцы его сжались крепче. Взгляд Сяо Синчэня сам собой опустился, скорее инстинктивно… а может он просто от жара этого взгляда убегал, так как в светлый тон его щек вмешались алые краски, точно в молочную реку лепесток вишни упал. Он так пьянит, этот запах цветов вишни… пока хрупкий вид цветка завораживает очарованный им взгляд. Можно сказать, они гуляли в молчании, просто шли, держась за руки. Но мысли их были отнюдь не в безмолвии. Чувства и пели, и тревожили, сердце билось, метаясь между эйфорией и… страхом о том, что же будет дальше. Несколько почти ничего не значащих слов, фразы, придуманные на ходу, шепот о теплом весеннем ветре и о том, что солнце постепенно клонится ко сну. — Ко сну, — с нежной, почти смущенной улыбкой повторил Синчэнь. — И солнцу нужно спать, верно? Сюэ Ян посмотрел на него. — Не всякое солнце спит, — сказал он. Синчэнь ощутил, как сердце словно затопило медом, из-за чего то забилось медленней, но с более глубокими ударами. — Как и не всегда нужен закат, чтобы зажечь звезды… Это было что-то очень знакомое, и такое… горячее, вот просто как кометы, в полете воспламеняющие воздух. Горячее… жарко. Очень, очень жарко. В горле Сяо Синчэня стало сухо, он нервно сглотнул, надеясь, что это было незаметно. Со стороны они были лишь двумя мужчинами, которые, почти не общаясь, держались за руки, уходя от многолюдия и толпы. Они шли, и путь их словно куда-то стелился. Вел… Сюэ Ян. Сяо Синчэнь лишь следовал за ним. Он уже давно, так давно для себя решил, что, если этот путь откроется ему снова, то по нему он пойдет куда угодно… лишь бы идти за ним, только за ним. За этим человеком. «Я пойду за тобой куда угодно, — сколько раз он думал об этом, сгорая от яда одиночества, любви и боли. — Куда угодно пойду. Тенью твоей буду…» И он шел, и чем ближе они подходили, тем молчаливей и даже немного напряженной (что было абсолютно им скрыто) становился Сюэ Ян. Лишь по тому, как становилась влажной его ладонь, можно было понять, что жар в его теле усиливается. И чем ближе они подходили, тем сильнее тот становился. Когда Сюэ Ян, в какой-то момент свернув на лестницу, начал подниматься, Сяо Синчэнь, не сказав ни слова, последовал за ним. И когда открылась дверь подъезда, и когда они вошли в лифт… он шел, и рука его была крепко сжата. Лифт тронулся, поднимаясь наверх. Когда Сяо Синчэнь ощутил этот импульс, ему самому стало жарче. Он ничего не спрашивал, даже и не подумал бы о том, чтобы задавать вопросы. Словно во сне он летел по невидимому зову, по… пути, который вновь расстелился перед ним, когда-то слишком ярко воссияв… и этим ослепив его. Но сейчас он больше не мог его ослепить. Он медленно, мягко усиливал свое сияние, и глаза очень быстро к этому привыкали. Даже когда он вспыхнет, взорвется светом, Сяо Синчэнь не ослепнет, а даже если и да… его руки будут держать крепко, и больше он не отпустит. Как и не отпустят его. В молчании Сюэ Ян повернул ключ, открыв дверь. Они вошли внутрь. — Проходи, — сказал Сюэ Ян, бросив ключи у зеркала. Те звякнули, но не сильно. Сяо Синчэнь опустился на корточки и развязал шнурки туфель. Сюэ Ян в это время снимал верхнюю одежду и повесил её на крючок. Точнее, он сделал движение, но то ли не зацепился как следует, то ли был расфокусирован, но его верхняя одежда упала, но сам он не наклонился, чтобы её поднять. Это сделал Синчэнь, что вынужденно задержало его. Когда он взял одежду Сюэ Яна, он почувствовал, как ладони словно обожгло. Он замер, неслышно вдохнув, смотря куда-то в пространство. Его мысли опустели, усилив и без того зреющий жар. Но он всё еще не мог себе сказать, что будет дальше. Он… должен был идти, просто идти, потому что спустя десять лет наконец-то он мог идти, и не просто идти… а следовать. За ним. Только за ним. И ничего больше не имело смысла. Сяо Синчэнь не видел, куда повернул Сюэ Ян. Он, едва слышно ступая, поворачивал голову, пытаясь найти его тень, которой столько лет мечтал стать. Увидев открытую дверь, он подошел к ней, сделал еще шаг, входя внутрь. Это была спальня… спальня Сюэ Яна. Сам он стоял у прикроватной тумбочки, держа что-то в руках. Знакомый треск твердой фольги на лекарственных пилюлях потревожил слух Синчэня, но в тишине этой комнаты прозвучал он даже как-то слишком громко. Таблетка исчезла между губ Сюэ Яна и рука его потянулась к наполненному где-то на четверть стакану с водой. «Глоть, глоть…» — дернулся кадык дважды, и Сюэ Ян, склонив голову, поставил стакан обратно. — Ты болеешь? — тихо спросил Синчэнь, и столько тоски и участливости было в его голосе, что уже это могло задеть даже самое глухое сердце. Сюэ Ян, смотря куда-то вниз, ответил не сразу. — Не болею, — наконец-то сказал он и поднял взгляд, однако на Синчэня не посмотрел. — Эти таблетки не дадут мне забеременеть следующие двенадцать часов. Сяо Синчэню показалось, что его ударили по голове. И он не упал, потому что боли не было… но лишился концентрации, хоть и не лишился чувств. Он замер, оцепенел, словно бы всё в нем остановилось, даже ток крови. То, что он услышал… как если бы исцеленного от глухоты человека поставить перед штормовым морем. Раскаты и буйство стихии усиливались в его голове постепенно, как волны, накладываясь друг на друга. А потом и вовсе оглушило, как звук, медленно возникающий в темноте. Сяо Синчэнь вдохнул, но как-то рвано, шумно. Его глаза не мигали, когда он, словно потревоженный невидимой рукой, толкнулся назад. Стена дала его спине опору, но ноги были ватными. То, что он услышал… было его штормовыми морями, звуком, разрезавшим темноту. И оставалось лишь неподвижно стоять, окруженному этой стихией, которая вливалась, казалось, в каждую клетку его тела. Взгляд Сяо Синчэня не был напуганным, Сюэ Ян это видел. Но он был… это была очень странная смесь различных чувств, которые накатывали на него как волны, прибиваясь к берегам его осознания. Он начал тяжело дышать, дрожать… трепет его плеч был заметен даже в полумраке комнаты. Сюэ Ян сглотнул и стал подходить. Тишина вокруг них было словно купол… еще не запотевший стеклянный купол, под которым, томясь в тугой чашечке, желали вырваться на свободу цветы, шумно и широко распустив лепестки. А там, внутри, томящееся и сладкое, глубокое и благоухающее… томилось бесконечное чувство любви, ни разу не забытое, столь долго ожидающее в дрожащей, задыхающейся груди. — Синчэнь… — ладони Сюэ Яна потянулись к его лицу. Синчэнь дрожал. Глаза его уже были влажны. Сюэ Ян увидел этот влажный отблеск и сердце его сжалось. — Сяо Синчэнь… Сяо Синчэнь начал задыхаться. Он так часто дышал носом, но грудь его не вздымалась высоко, так как он пытался себя сдерживать. Но слезы полились по его щекам, когда те ощутили тепло «его» ладоней. «Он»… о боже, это был «он»… сейчас, так близко, и сказавший, сказавший… Это случится сегодня. — Мне нет оправдания, — выдохнул Сяо Синчэнь. Влага в его глазах дрожала так же, как дрожит роса на паутинке, сплетенной меж камней в чистом поле, где, беснуясь, всегда кружится в танце ветер. — Тогда… тогда я… ничего не сделал, ничего, — и посмотрел на него. — Ты ослепил меня, понимаешь? — губы его разомкнулись, дыхание стало литься между ними. — Ослепил… ты ярче солнца вспыхнул. И ветер… тогда, меж тюлей, проникая внутрь дул такой сладкий ветер… твой запах смешался с ним и меня словно отбросило… в плен твоих чар. Даже если бы и хотел, я ничего не смог бы сказать. Приставь ты нож к моему горлу, и я бы всё равно не сводил с тебя зачарованного взгляда… Он положил свои ладони поверх его рук. — Я так… был тобою очарован, — почти простонал он. Слезы в его глазах набрались в новые потоки, бесшумно покатившись вниз. Синчэнь дрожал, и не меньше дрожало его сердце. — Я так… тебя возжелал. Я никогда… — голос его осип, взволнованный и тихий, — никогда не испытывал того, что тогда. Ни до, ни после. Твое сияние… тепло твоей кожи, запах… — взгляд его наконец-то сошел с темных глаз Сюэ Яна. — Твои губы… Твои… поцелуи, жар твоего дыхания, влага твоей кожи. Я никак не мог осознать, что же происходит, но понимал лишь то, что у меня нет ни права, ни воли от этого уклониться… сбежать, уйти. И я знал, что, если тем чарам, которые заворожили меня, если тому обещанию, которые они в себе несли, не дать сбыться… то я стану человеком такого глубокого несчастья, что лучше было бы умереть. Сюэ Ян молчал, но сердце его билось слишком быстро. И трепет коснулся его губ, задрожавших изящней, чем весенняя листва. — Я не знал… что так бывает, — продолжал Синчэнь. — Я… — он снова посмотрел ему в глаза с таким порывом, словно душой пытался войти в чертоги его души, зная, точно зная, где они, — не знал… не знал. — Я тоже… — вдруг выдохнул Сюэ Ян и, как и Синчэнь, начал дышать ртом. Теплое дыхание, скользившее между его губ, обжигало губы Синчэня. — Я тоже не знал… даже не представлял. То, что случилось… — Прости меня, — с болью зажмурился Синчэнь, выдохнул и снова на него посмотрел, но с таким отчаянием, что сердцу стало больно. — Прости меня, умоляю. — Виноват был я. — Зачем ты ушел, зачем? Ни объясниться не дал, ни… тебя, любимый, за руку поймать, признаться, рассказать. Ты был мне дорог еще до того дня, любимый. Зачем, зачем же ты ушел? — Я убежал, — голос Сюэ Яна начал дрожать. — Убежал… потому что был напуган тем, как ты на меня смотрел. И я знал, я верил, что испугал тебя. Молчи, не спорь — ты был напуган… и я был напуган, так сильно. Я… тоже не знал, что “ так» бывает, что человек вообще может такое испытать. Ты ведь знаешь, кто я… как я необычен законам нашего вида. Я единственный, чье исключение способно поставить такого, как ты, на колени… но этого я не хотел. Никто и никогда не заставлял мое сердце так биться… и то, что я тебя захотел… не оправдывает то, что я сделал. Я… сошел с ума… ты свел меня с ума, Сяо Синчэнь. Я так… — влага в его глазах дрожала, — так сильно возжелал тебя, что это лишило меня рассудка. Мое тело… предало свет того чувства, который я к тебе испытывал. И вызвало у тебя гон, чтобы ты не смог сопротивляться. Он слегка опустил голову. — Вот, чего я не хотел, — сказал он, — и вот, что случилось тогда. Чувства к тебе охватили меня слишком сильно, из всех запахов я ощущал только твой, и моему телу показалось, что что-то в нем изменилось… — Изменилось! — голос Синчэня стал тверже. — Потому что и мое тело стало желать тебя. Я этого не понимал… — Оно само, — нашелся с ответом Сюэ Ян. — Да, знаю, ведь это наш рок. И я так страдал от этого! — голос его дрогнул под наплывом слез. — Я так не хотел, чтобы оно тронуло мою любовь, выразило её через это. И мне так больно было, я так страдал. Я… не прикоснулся бы к тебе, я бы не стал. Но в тот день твой запах словно сказал мне о чем-то… и рассудок мой потерял связь с миром. Всё, чего я мог желать — это тебя… любой ценой. Мое тело… предало меня, понимаешь? Я не смог удержать контроль. И когда я привел тебя в музыкальный класс… я тоже сказал себе, что, если эти чары не исполнятся, моя жизнь… лучше бы её тогда вообще не стало. Сюэ Ян перестал говорить словами, но это не значило, что перестал говорить вообще. Сяо Синчэнь слышал его… своими чувствами, он смотрел на Сюэ Яна и словно бы читал все те бесчисленные фолианты с закромов его души, исписанные музыкой, а не словами. — Ты позвал меня тогда… — тихо прошептал Синчэнь, через глаза погружаясь во влажный источник глаз Сюэ Яна, которые смотрели на него с преданностью, на которую способна только великая любовь. — Ты позвал меня сейчас. Я оба раза слышал тебя, и оба раза пришел. Но сейчас… я ни одной силе не позволю оторвать меня от тебя. Даже тебе. Сюэ Ян задержал дыхание. — Ешь меня, — сказал Сяо Синчэнь. — Поглощай… мною вырази всё, о чем так сильно мечтаешь, через меня дай сбыться тому, чего так страстно желаешь. Потому что и мне не выразить этого без тебя, я… весь твой. Был и всегда буду. Сюэ Ян забылся, попав в бурное течение его слов, и не понял, как запах, что окружил его, уже овладел его инстинктами. Глаза его стали больше, когда он это осознал… как и то, что Синчэнь сделал шаг к нему. — Ты выпил таблетку, — Сюэ Ян сделал шаг назад. — Выпил… — тяжело выдохнул Сюэ Ян. Его ноги подкашивались. — Ты принял это решение за меня… — Потому что сказал себе, что если не сегодня… — Сюэ Ян продолжал идти назад, — что если этого не случится сегодня… — Сегодня… — губы Синчэня, как и его запах, обожгли своим жаром даже не касаясь. Лишь теплого дыхания, скользящего между этих губ, хватало, чтобы горло Сюэ Яна обжигало от каждого вдоха своим иссушенным, жаждущего влаги ртом. Сюэ Ян сглотнул, держа свои пальцы на внутренних сгибах его локтей, и их лбы почти прижимались друг к другу, когда в неудержимом порыве, что влек их к кровати, они кинулись друг к другу в сильные, требующие чуть ли не вмуровать друг в друга объятия, слившись в таком поцелуе, от которого перехватило дыхание. Но когда нос всё же жадно втянул воздух, то в примесь запаха, созданного одним, еще более громогласно о себе заявляя, похожий, скорее, на штормовой вихрь, ворвался другой, сразу же с орбиты сбивающий, слишком властный, чтобы ему сопротивляться. Сяо Синчэнь вдохнул его и по телу словно прошла теплая сеть, вспыхнув в каждом нервном волокне. Сперва это было похоже на анестезию, которая делала покорным… а потом на инъекцию наркотиком, который воспламенял кровь и навсегда, навсегда давал понять только одно: всё твоё счастье — во мне, и никогда тебе не быть счастливым, если меня не будет в тебе. Сладкий ветер подул с востока, и ворвался прямиком в сердце… через легкие, въевшись через сети сосудов. Японская вишня слишком сладко цветет, чтобы не быть любимой. Слишком… сладко, чтобы быть забытой. Увидев лишь однажды… лишь единожды вдохнув… «Дыши… мной…» Сюэ Ян не был обычным омегой — он был доминантным омегой. Не хрупкий, слишком агрессивный, напористый, яркий… устремленность которого схожа с одержимостью. Никто из альф не мог его тронуть, их подавлял его запах, если Сюэ Ян не желал их компании. И когда этот запах высвобождался… это было похоже на удушение, живой инстинкт, как заточенный нож, приставленный к горлу. И такой же агрессивностью обладал и тот его запах, который предусматривал вызвать к себе влечение… сильнейший гон, на который только и был способен противоборствующий вид. Против такого зова… устоять не мог никто. Сяо Синчэнь не был чем-то значимым, он был обычным представителем своего вида. Вот почему десять лет назад запах Сюэ Яна, этот живой зов жаждущей плоти сокрушил его настолько, что о сопротивлении или хотя бы частично ясном сознании можно было не мечтать. Он… упал в это море алых лепестков, он завис между небом и землей… а они летали, кружились вокруг него. И каждая нить запаха ласкала его как лепесток, и вкус был таким сладким… он оседал на языке, он жег горло, он превращал кровь в кипящее варево, колдовское зелье, предназначение которого — свершить любовь. Любовь, любовь… — Нет, — словно читая его мысли, прошептал Синчэнь. — Давай… захвати меня. Но в этот раз тот же запах не снес ему голову, и мгновенно с ног не сбил. Сяо Синчэнь был обычным, не доминантным — легкая добыча, легкий источник удовольствия. Но сейчас… сейчас его собственный запах стал агрессивней… он давил, но не прижимал к земле, и вокруг этого давления, словно то был тяжелый ветер, кружились «лепестки». Тонкие благоухающие нити, почти сверкающие, как рубиновая пыль… — Как ты красив… — пыль сверкала, словно лучи Млечного пути… или тонкие дорожки слез, от тающих в небосводе комет. — Ты просто до безумия красив. Его внутренний напор усиливался, нити запаха стали источать агрессивность. Сюэ Ян мог запросто «оглушить» его, перечеркивая любой подобный выпад… но не стал. Да и был ли вообще смысл? Его ноги подкашивались не потому, что запах стал источать агрессивность. Он дрожал, потому что жаждал подчиниться. И словно бы упускал из виду, как внутри другой сущности росло что-то еще, что-то… совершенно тяжелое, будто бы набухающее… тьмой. Сюэ Ян сорвано выдохнул, когда кровать закончила их маршрут, казалось, слишком быстро и слишком долго одновременно. Он… трепетал и всё его ество уже было готово принять неизбежное. И снова он не замечал, как свет, превратившись в тени, становился тьмой. — Ты боишься… — прошептал Синчэнь, нависая над ним. — Нет, — таким же шепотом возразил Сюэ Ян. — Боишься… — тягуче пробормотал Синчэнь, обтекая взглядом его шею. От этого взгляда кожа Сюэ Яна пошла мурашками, и он инстинктивно выгнул шею, словно бы её касались. Потому что этот взгляд был осязаем. — «Тот» страх всё еще живет в тебе? Сюэ Ян наконец-то заметил, что с Синчэнем что-то не так. — Как ты можешь? — голос его дрогнул. — Как… как ты можешь! Лицо Сюэ Яна стало выражать высшую степень сожаления. Он дрожал от чувств, присутствие которых ощущал так же, как и воздух в легких, но которые нисколько не мог описать. — Проявить любовь… ведь можно не только душой, — Синчэнь тяжело дышал, словно бы плакал, но щеки его были сухи. — Знаешь, как я тайно смотрел на тебя, знаешь? Я не осознавал! И что мое тело было так счастливо, когда ты возжелал овладеть мною… и тебе было стыдно, потому что ты не хотел проявлять свою любовь вот так? А как же… как же тогда мне, человеку из плоти и крови, её проявить, как?! Я… — он ужасно дрожал, почти всхлипывал. — Я… сходил с ума все эти годы, Сюэ Ян. Я терзался, боль, страх и трепет сводили меня с ума! — Ты не использовал «метод»? — Сюэ Ян понимал, что Синчэнь говорит о гоне, а под методом имелось в виду… «то самое». Сяо Синчэнь вскинул голову и с влажными глазами посмотрел на него. — Расскажи… — вдруг тихо сказал он, опустив взгляд. — Расскажи, как ты это делал, потому что я… не стал. Взгляд Сюэ Яна стал больше. Поза на спине внушала беззащитность, и он сжимал пальцами руки Синчэня, словно находя в этом величайшую опору. — Не стал? — тяжело прошептал он. Голос его чуть срывался. — Ты… терпел? Нет… ты мучился! Но… но… Синчэнь молчал, словно его охватил стыд. Он вдруг подался вперед, легко кусая Сюэ Яна за шею, и внезапный трепет его тела почти оглушил Сяо Синчэня. — Нет, не говори, — дрожащим голосом прошептал он. — Не… говори. Я не осужу, никогда! Но… ты ведь был с кем-то? И сейчас, быть может, тоже с кем-то… Гневный рык, словно удар меча в щит — и тот сразу же треснул, пропуская внутрь. Сяо Синчэнь, даже не сопротивлялся, весь обездвижился, все реакции были отключены, когда Сюэ Ян силой перевернул его, нависнув сверху и угрожающе склонившись. Так они находились, наверное, с полминуты. — У тебя есть дети? — взгляд Синчэня был апатичен, словно бы его выпотрошили так, что даже лишили чувства боли, что значило… что он попросту убит. — Ты… самый прекрасный мужчина на свете. Конечно же, ты не можешь быть один. Я… не мог без тебя жить. И не жил… понимаешь? Ни-как. Ни единого чувства себе не позволил, да и не мог. Я просто… живым мертвецом был, в ожидании того, что по глупости своей утратил. Я… — голос его осип, — я должен был тебя тогда остановить. Я знаю, что ты тогда не сбежал… тебя выгнали за то, что ты не смог смирить свою страсть. Но и ко мне ты не вернулся… совсем уйдя. От всех. От… меня. — Сяо Синчэнь… — сквозь зубы выдавил Сюэ Ян. Глаза его горели яростью. — О чем ты вообще говоришь?! Этот крик произвел впечатление разряда для тела и сердца Сяо Синчэня. Он не очнулся, но реакции к нему вернулись. И чем больше Сюэ Ян проявлял ярости, тем сильнее реагировало его тело. Он взял его за бедра, сжав, чувствуя своей промежностью такой жар, который вот-вот лишит его рассудка. Сюэ Ян гневался, и нутро Сяо Синчэня кричало ему, попросту ревело, что он должен немедленно вторгнуться в него. Ярость… была отражением желания, которое слишком истомилось, а потому и гневалось. — Дети? — Сюэ Ян презрительно сузил взгляд. — Отношения, любовники… — Не говори… — Синчэнь начал тяжело дышать. В глазах его скопилась влага. — Умоляю… я умру, если ты хоть одного упомянешь. Пожалуйста… — Замолчи, — ладонь Сюэ Яна коснулась его губ. Взгляд Сяо Синчэня стал буквально течь, так он не отрывался от глаз Сюэ Яна. — Если ты вот так меня любил, что добровольно страдал целых десять лет… то кем же тогда был бы я, если бы все эти десять лет ублажал страсть, нашептанную мне моим видом, — и вдруг закричал: — Кем бы я был, если бы, любя тебя, отдавал себя другим, лишь чтобы насытить проклятое тело, которое меня же с тобой и разлучило, кем, кем?! Сяо Синчэнь, — он снова шипел сквозь зубы, еще ниже к нему склонившись. Теперь их лица разделяло ничтожное пространство. — Я знаю, что любовь говорит языком плоти, но как же я не хотел, чтобы ты его услышал! Я так желал донести свои чувства к тебе иначе, не через проклятый гон или течку… прежде их, чтобы ты никогда не сомневался, что страсть души влекла меня к тебе, а не страсть плоти! Я полюбил тебя, потому что это был ты, а не потому что моя сущность нашла себе дополнение! И раз уж я родился таким сильным исключением из правил, то я верил, что мне достанет сил не пойти на поводу у тела! Дыхание Синчэня усилилось страшно. Его грудь так безумно вздымалась, словно бы он задыхался, и дыхание его обжигало Сюэ Яну пальцы. Тот смотрел на него, жар понемногу отступал от воспламенившегося разума. Сюэ Ян убрал руку, видя отблеск на той части кожи, где был подбородок и губы. Она запрела… — Что? — Сяо Синчэнь не мог поверить тому, что услышал. — Что ты… — и вдруг глаза его резко повлажнели. — Нет… нет. В этой части предполагалось бы гневно воскрикнуть: «Ты что, не веришь мне?» но это… был Сюэ Ян, любивший Сяо Синчэня. И он этого не сказал, потому что дело было не в том, что Сяо Синчэнь не верит ему. — Нет… — слезы стекли с его глаз. — Нет… о боже, Сюэ Ян, нет! Он понял, что Сюэ Ян… все эти десять лет страдал так же, как и он сам. Не позволив себе любить кого-то еще, закрыв напрочь свое тело, разум и сердце Сюэ Ян жил эти десять лет так же, как и Сяо Синчэнь… нетронутый никем, хранивший свои чувства и свою боль в тяжелых тисках страданий, которое время от времени приносило тело, жаждущее партнера. И не только из-за гона. То было одиночество… больше духовной природы, и поскольку они любили друг друга, то быть разлученными… походило на ад при жизни. Вот почему Сяо Синчэнь плакал. Он… не мог вынести, что Сюэ Яну все эти годы было так больно… что он не дал себе забыться, что он… так сильно его любил. Сколько раз Сяо Синчэнь «утешал» себя тем, что, быть может, Сюэ Ян счастлив, что, быть может, он нашел другого человека, что он… да что угодно, только бы он не страдал. И себя живьем оторвешь, если потребуется, в тенях станешь скрываться, воздухом одним запретишь дышать, лишь бы возлюбленный не страдал. Это была самая чистая и преданная любовь — любовь, лишенная эгоизма и собственничества, любовь «ради», а не «из-за»… даже «вопреки» себе. И свои чувства… отодвигались в сторону, подвергались пытке, держались на замке. Потому что… по-другому это была уже не любовь. Как и неумение прощать. Тот, кто не смог бы простить, не имеет права говорить «люблю». И никогда не сможет по-настоящему любить… — Сяо Синчэнь… — так как Сяо Синчэнь начал задыхаться в рыданиях, Сюэ Ян прижал ладони к его лицу. Сяо Синчэнь метался, раздираемый этой болью, задыхался в страшных и отчаянных чувствах. Как. как же он любил, и как слаб он был перед силой тех чувств, которые испытывал к Сюэ Яну. Он не мог пережить, что Сюэ Ян так страдал… и что так сильно его любил. Себя его любви он достойным не считал. Но умирал от любви к нему. — Сяо Синчэнь, душа моя, мой возлюбленный. Посмотри на меня. — Нет… — метался Сяо Синчэнь. Голос его срывался, грудь хрипела от рыданий. — О боже, боже. Сюэ Ян… — его влажные, сверкающие от влаги глаза впились в Сюэ Яна. — Почему… почему? Я… никто, я пыль под ногами. Я так невзрачен и скучен. А ты… ты сверкаешь. Всё в тебе источает музыку, понимаешь? Ты просто не должен… это греховно… чтобы такой, как ты, был один. Это… так неправильно. И ради кого-то вроде меня… нет, нет! Скажи, что это не так, скажи, что этих десяти лет не было! Сюэ Ян… почему, почему? Его страдания были настолько живыми, что душу Сюэ Яна резали, как говорится, по живому. Сяо Синчэнь сходил с ума от осознания, что Сюэ Ян… что его Сюэ Ян… любит его. И любил все эти годы, и страдал от этого, пребывая в том же одиночестве, что и Сяо Синчэнь. Что… ждал. И любил. Сюэ Ян смотрел на него, страдание поглощало его сердце. Но прекрасней этого момента, драгоценней его, в его жизни не было ничего. Только юность… подарившая ему то, что этой самой жизни дороже. — Если не ты, — с мягкой улыбкой, елейным шепотом сказал он, — то кто? Если не сейчас, то когда? И если не с тобой… то с кем? Его шепот был преисполнен улыбкой, даже он, шепот, звучал так, словно то была улыбка… голосом. Мягкая, как бархат, тихая, как переливы сумерек, прокладывающие дорогу звездной ночи. — Чем я заслужил?.. — Синчэнь подергивался, сердце его становилось тише. — Чем же… заслужил… Он лежал уже неподвижно, кожа лица бледна. Как он измучен… как бабочка, живущая вдали от цветка, выгоревшая на солнце, со стертым ветром рисунком на крылышках. Измучен… но продолжавший ждать. — Ничем, — тихо ответил Сюэ Ян. Он… шептал, и шепот этот был подобен рокоту, когда океан шепчет свои секреты, прибивая их к берегу. — Потому что тебе и не нужно было заслуживать. Мое сердце… выбрало тебя. Сердце… понимаешь? И теперь я чувствую, что всё было не зря. Теперь… я больше не боюсь, Сяо Синчэнь. Ведь ты… «знаешь». Знаю и я. Сяо Синчэнь медленно поднял на него свой измученный взгляд. — То, что разлучило нас… — сказал Сюэ Ян и брови его надломились от сплетения тех сложных и пылких чувств, которые над ним владели, — сейчас соединит. «Время не даст солгать, — подумал он, — как сильно оказалось то, что случилось тогда. Не даст… солгать, не даст, не даст…» И он стал целовать, покрывать поцелуями дорогое лицо, о котором грезил что до разлуки, что после неё. Как… как можно даже вообразить, чтобы счастье, о котором ты уже знаешь, можно было чем-то или как-то… заменить, как? По памяти лепить его из кого-то, чувствуя удушающее разочарование? Надеяться, пребывая в постоянном страхе и панике, что слепленное разрушится или исчезнет? Но как… как же можно так жить? Существовать — да, ползти — да, задыхаться — да! Но не жить… не жить. Любовь Сюэ Яна можно было заметить, и подсознательно Сяо Синчэнь всегда, всегда о ней знал. Взгляды… когда их глаза встречались, и Сюэ Ян свой не отводил чуть дольше, словно пытался как можно больше взять от этой встречи глазами. А вот Сяо Синчэнь отводил. Он… смущался сразу же, если они смотрели друг на друга в том «дольше», которое начинает «говорить», и старался плавно отвести взгляд, чтобы не выдать то неосознанное, что уже щекотало ему разум и грудь. Оно… царапалось тихонько, пошкрябывало жемчужными ноготками. Сердце начинало заполошно биться, и грудь… сжималась. Порой они сидели рядом, от белой рубашки Сюэ Яна всегда пахло мылом, самым простым мылом, с которым вручную стирали одежду. И кожа его тоже пахла мылом, может даже тем самым. Солнце светило на продолговатые лавочки на стадионе, двое юношей сидели на них, проводя время вместе. Они шутили и посмеивались, Сюэ Ян всегда сидел выше, потому что Сяо Синчэнь был высоким. Их руки, в местах ниже плеча, соприкасались, оба улыбались, смеясь не над чем-то, а словно бы чему-то. Их красивые улыбки могли слепить глаза. Сяо Синчэнь чувствовал запах мыла, которое он старался подольше задержать в легких, потому что боялся, что если будет просто дышать часто, Сюэ Ян заметит это… Черные волосы Сюэ Яна так контрастировали с белой рубашкой… не словно свет и тьма, а словно две стороны одной луны — черная и белая. Он был… всей луной, единой. И эта луна была так близко… Сяо Синчэнь задержал дыхание и невольно опустил веки. Ему чудилось, словно запах проходит через всё его тело, не понимания, что невольно Сюэ Ян выпустил свой феромон… и запах Сяо Синчэня ответил ему. Потому-то и стало так тихо, потому-то их улыбки и смех стали… текучими, мягкими, как растаявший мед. И близко… слишком, слишком близко. Сяо Синчэнь помнил, как чуть не лишился чувств тогда, притягиваясь, словно металлическая стружка к магниту. Так хотелось… склонить голову, уложить её на «его» колени. И шептать: «Люби меня. Не знаю как, не знаю за что… но люби меня, люби, люби…» Сяо Синчэнь напряг мышцы шеи и потянулся к поцелую, утопая в мягкости горячих губ. Всё… мгновенно расплавилось и размякло так, что начало трепетать, почти вибрировать. Тяжесть бедер на его паху давила слишком сладко и слишком мучительно. Хотелось… «биться», хотелось толкаться… погрузиться. Очень… болело, и нутро подсказывало, что облегчит эту боль. Сяо Синчэнь шевельнул рукой, и она коснулась бедра Сюэ Яна. Тот привстал на колени, чтобы сильнее в них упираться, в то время как его ягодицы поднялись. — Хочу потрогать… — прошептал Синчэнь, но движения Сюэ Яна без слов дали ему понять, что тот сразу понял, чего он хочет. Пуговица, расстегнутая дрожащими пальцами, опущенный язычок ширинки… Сяо Синчэнь повернул ладонь так, чтобы внутренняя сторона пальцев смотрела вниз и с внутренней дрожью просунул её под ткань нижнего белья. — Боже… — выдохнул он. — Ты… так течешь. Такой горячий… «И твёрдый, — уже мысленно добавил он, сжав пальцы. Сюэ Ян издал приглушенный сдавленный стон. Сяо Синчэнь не знал, что такая ласка принесла ему… боль, как порой болит корень языка, когда спустя долгий приступ голода в рот наконец-то попадает еда. — Я его трогаю… прикасаюсь, прикасаюсь, прикасаюсь…» И он гладил, упустив, что они уже стали покачиваться, ведь Сюэ Ян начал подаваться вперед и ладонь Синчэня инстинктивно сжалась сильнее. Он… был без ума от того, как это ощущалось, и осознание, что он прикасается… «там», сводило его с ума. Он… трогал, трогал эту твердую, настолько влажную плоть, что это и правда лишало рассудка. Такая… влажная, горячая, липкая… «Я хочу знать, как он пахнет, — вереницей нарастающего хаоса кружилось в его голове. — Хочу знать, какой на вкус…» От одной мысли, что он возьмет его в рот, Сяо Синчэнь задрожал, чувствуя онемение, которое поднималось от низа ушей и сдавливало затылок. Он прижался носом к шее Сюэ Яна, обжигая её своим дыханием, и вдруг движения его рук стали подрагивать, спеша снять с него штаны. Сюэ Ян, который тоже приник к его шее, стал помогать, а когда спускал штаны перевернулся набок, из-за чего Синчэнь автоматически потянулся за ним. Сгибая ноги, часто и неровно дыша он наконец-то снял штаны и Синчэнь тут же прижал его к себе, сжав пальцы на ягодицах. Вжав его пах в свой, Сяо Синчэнь впился в него глубоким поцелуем, чувствуя, как его буквально прошивает источаемым телом Сюэ Яна запахом… вот прямо иглой, за которой тянется красная нить, вшивая себя в мышцы, в кости, в органы, даже кровь… и горячит кожу, кипя изнутри. Руки Сюэ Яна неожиданно придержали его сильнее, применив напор, и Синчэнь оказался на животе, когда Сюэ Ян, сев на колени, стал снимать с него штаны, так же нервно, как и Синчэнь раньше. Он стянул их, Сяо Синчэнь как мог пытался ему помогать. Когда же низ его тела оказался полностью обнаженным, Сюэ Ян коснулся его бедер, плавно поглаживая их, после чего, наклонившись, коснулся губами ягодицы, легонько, но ощутимо укусив. Сяо Синчэнь чуть перевернулся на бок и Сюэ Ян продолжил, поглаживая и целуя его бедра. Сяо Синчэнь не видел, но глаза у Сюэ Яна… были черны от страсти. «Чего бы тебе хотелось?» — голос из прошлого словно повернул течение времени. Музыкальный класс, коробочка с рисом, посыпанным черным кунжутом. Сяо Синчэнь, чье тело дрожало от страха и возбуждения, сжал веки, закусив ткань одеяла, ведь Сюэ Ян касался его бедер… целовал их. Тело Синчэня согнулось, он робел и трепетал, «прячась», пытаясь укрыться. Напор Сюэ Яна… стеснял его, вынуждая робеть. Потому что Сяо Синчэнь знал, что тот обнажен. И его обнаженное тело касалось его обнажённой кожи… «Не знаю, — ответил Сяо Синчэнь. — Хотя нет, знаю. Пожалуй… — он посмотрел на него и улыбнулся, — найти такое же мыло…» Не выдержав и застонав грудным голосом, Сяо Синчэнь подался назад, наткнувшись на руки Сюэ Яна, но повернувшись впился в его губы, просунув руки под верх его одежды. Сюэ Ян сделал то же самое. «Мыло? — удивился Сюэ Ян. — Какое еще мыло?» Стоя на коленях, они стянули друг с друга последнюю одежду, оставшись полностью обнаженными, и прильнули друг к другу еще плотнее, кожа к коже… сердце к сердцу. «Для одежды… — пожал плечами Синчэнь и, смутившись, тихо добавил: — Тела…» Сюэ Ян сам утянул его, падая назад, и когда Сяо Синчэнь упал на него, мгновенно сомкнул ноги. Теперь и средоточие самого сильного их «жара» было прижато друг к другу. Влага к влаге, плотность к плотности…» «Это… — Сюэ Ян вдруг неожиданно покраснел, а потом внезапно побледнел. Взгляд его стал каким-то растерянным, — не мыло. В смысле… я стираю мыльным корнем, мне его дает соседка. Это… не мыло». Шумно разорванный поцелуй, ради глотка дыхания, и глоток этот обжег и без того словно обожжённое горло. Легкие словно втянули кипятка, пахучего, терпкого и сладкого. Разум дурел от смеси выделяемых телом запахов, и некоторые его места отзывались особенно сильно. Взяв их члены в ладонь, Сюэ Ян начал движение и плавно наклонил голову вниз, поближе к груди Синчэня, чувствуя нарастающее безумие от жара и вязкости влаги, которой они оба сочились. Пока он делал это, Сяо Синчэнь скользнул ладонью к ложбинке между его ягодицами, и жар между ними опалил ему пальцы. Он мысленно выругался, его ногти дернули по плечу Сюэ Яна. Вместо шика или выдоха Сюэ Ян лишь сжал зубы. Эта несдержанность… возбудила его. — Знаешь, о чем я мечтал? — прошептал теряющий голову Сяо Синчэнь. — Что буду заниматься с тобой любовью… в самый обычный вечер. Шторы задернуты, по телевизору идет какое-то шоу. Негромко, негромко… а ты лежишь подо мной, мы занимаемся любовью, словно прячемся от детей или тонких стен. И такие тихие… но твое дыхание сводит меня с ума, твое тело такое горячее и влажное. Ты… мокрый, я чувствую вкус пота на твоей коже. Соленый… нет, сладкий. Как соленая карамель. И это… сводит меня с ума. Сюэ Ян погрузился куда-то вглубь себя. Он тоже… это представил, представил кровать, свет негромко играющего телевизора, приглушенные, но все равно шумные выдохи. И жар тела, душный влажный жар, из-за которого волосы мокреют, и на вкус… Тут он не выдержал и застонал, потому что пальцы проникли внутрь, а он в это время представлял укусы на затылке. И прядей волос в чужом рту, Сяо Синчэнь чувствует их вкус… и кусает, кусает затылок. Не ради метки. Просто кусает, потому что… это было очень слабое его место, и ему хотелось, чтобы Синчэнь сделал это так, чтобы во рту оказались и волосы. Что-то в этом было… может дело в слюне? Волосы станут еще влажнее. Или дело в том, что волосы могут быть фетишем? Сюэ Ян не знал. Видимо, всё-таки фетиш… — Ты знаешь, как это работает? — тяжело спросил он, чувствуя, как начинает течь сильнее, чтобы облегчить проникновение. — Когда… когда «открывается», чтобы ты мог скользнуть… и «биться». — Биться? — так же тяжело выдохнул Синчэнь. Дыхание Сюэ Яна стало тяжелее. — В мою матку, — едва слышно шепнул он, и в глазах Сяо Синчэня померк свет. Он, казалось, стал мгновенно оглушен, и даже уши его перестали слышать. Матка… матка Сюэ Яна. Его… матка. Что он об этом знал? Да уж что-то знал. Знал, как должно быть устроено его тело, знал, что когда войдет, и что если Сюэ Ян будет до безумия возбужден, то своими толчками и его раскрытием сможет добраться до… самой матки. Это работало очень просто: от входа был поворот в толстую кишку, но была и перегородка, которая в спокойном состоянии была закрыта. Она закрывала доступ в… влагалище. Матка сидела очень низко, ведь путь был почти «по прямой». Когда такой человек занимался любовью, эта перегородка раскрывалась, а в прямую кишку — закрывалась, стягивалась очень плотно, чтобы член мог войти туда, куда нужно. Сейчас, учитывая, как Сюэ Ян был возбужден, его перегородка уже должна была быть раскрытой… для него, чтобы он… мог войти. Он, только он. Сяо Синчэнь… — Я хочу прийти с работы вечером… — прошептал Сюэ Ян, — раздеться, умыться, поесть. А потом пойти с тобой в спальню, включить телевизор и, сняв с себя всё, лечь на кровать, приглашая тебя лечь в мои объятия. И чтобы мы долго обнимались, и целовались… и чтобы ты вошел в меня, дабы мы занялись любовью. Телевизор будет тихо гореть… и мне всё равно, о чем будет шоу. …То был запах мыльного корня, но Сяо Синчэнь знал, как он пахнет. Знал… и впал в ступор, потому что от Сюэ Яна… не пахло мыльным корнем. Это было… будто бы мыло, но «другое». Цветочное… вкусное, но очень легкое, такое летучее, что его можно было… съесть. Запах мыльного корня на его рубашке, запах «мыла»… на его коже. Из-под его кожи… источаемый чем-то… горячим. Жарким. Пуль-сирующим. Пульсация… бьется… Бьется-бьется-бьется! — Я ни одного человека, — голос Сюэ Яна был подобен буре в снежном шаре. Почти неслышно… но слышишь. — Ни одного… не желал так, как тебя. Никогда. Ни «до», ни «после»… и после «сегодня» ты убедишься, что это единственное «никогда», которое может быть между нами. Никогда и никого… кроме тебя. Сяо Синчэнь задрожал. Сколько он измучился мыслью о любовниках Сюэ Яна, о тех многочисленных мужчинах и женщинах, в которых тот мог находить утешение, ведь его… невозможно было не желать. Хоть злым он будь, хоть мягким, робким, свирепым, даже жестоким! Но как… как его можно не желать? Эти глаза, эти губы, эта… кожа. И то, что спрятано от глаз, скрыто от ушей и даже не чувствуется на кончике языка. «То»… из которого льется музыка, текуче сползая к пальцам и изливаясь с их кончиков… черно-белые полосы рояля, вибрация и ритмы струн… трепет самой гармонии. «Я бы и глухим всё равно слышал его, — подумал Сяо Синчэнь. — Я бы сидел, прислонившись ухом к любой части рояля, чтобы чувствовать вибрацию. Я бы… «слышал» его, слышал! Потому что это он… и потому что я единственный могу «услышать». Мне не нужны уши, даже глаза не нужны. Ведь то, что я «вижу»… передают мне далеко не они». Весна пламенела в его руках, порываясь к нему через безумно бьющееся сердце. Они набросились друг на друга так, словно пытались уничтожить те препятствия из кожи и плоти, которые разделяли их. Их… что же это было за «их»? Быть может, запах? Душу? Сцепились так, будто тонули… и Синчэнь утонул первым. Сюэ Ян замер, когда плоть беспрепятственно и почти полностью проникла в него. Замер, словно бы в испуге оцепенел. И Сяо Синчэнь почувствовал, как усилилась дрожь тела Сюэ Яна. Он… затрепетал внутри так, словно члена касались взмахи крыльев бабочки, что больше похоже на фантазию, но… он так трепетал. Слишком… невозможно сохранять покой. Спина Сяо Синчэня покрылась потом, он тоже замер, дыша «всем» телом. И правда утонул… дно обтекало его, как моллюск обтекает в ракушке драгоценный жемчуг. Он охватывает его, сжимается… дрожит. И чем больше дрожит, тем явственней это ощущала столь чувствительная плоть. Несколько капель пота стекли по его спине, когда он, такой разгоряченный, что мог бы и обжечь, начал двигаться. Это было так легко… потому что влаги было столько, что простыни мокрели только от неё. Она была такой вязкой и гладкой… и так пахла. Сяо Синчэнь сходил с ума от этого запаха, он… бередил в его душе такое, из-за чего над телом почти терялся контроль. — Нет… — беззвучный шепот Сюэ Яна был похож на плач, когда Сяо Синчэнь неожиданно из него вышел. — Нет, нет… То, каким Сюэ Ян стал в его объятиях, разделяя ложе любви… как тончайший хрусталь, такой тонкий, такой хрупкий. Дохнуть на него было страшно, так он был… хрупок. Но Сяо Синчэнь не собирался отстраняться. Он вышел, потому что боялся, что Сюэ Яну… больно. Он посмотрел вниз. Между ягодиц Сюэ Яна слегка алело от крови. Сяо Синчэнь задержал дыхание и слезы подступили к его глазам. Сердце так забилось… оно душило его, чувства счастья и горечи переплетались в колючий, но донельзя сладкий букет из противоречий и желаний. — Всё хорошо… — взгляд его стал невидящим, губы алели в полумраке. — Я люблю тебя. Он опустил свое лицо к его раздвинутым ногам, и не успел Сюэ Ян понять, как уже откинул голову назад, протяжно застонав. Сяо Синчэнь… так глубоко взял его член, почти сразу пропихнул его в горло, словно и правда пытался проглотить. Бедра Сюэ Яна задрожали, всё в нем затрепетало и воспламенилось. Это было… слишком. Потому что Сяо Синчэнь не просто ласкал — он поклонялся, он был почти одержим, как в религиозном экстазе. Его губы плотно и со вкусом обхватывали влажную, всё еще текущую плоть, Сюэ Ян чувствовал, как он «пробует» его, потому что движения языка были слишком характерными именно для «попробовать». И Сяо Синчэнь сглатывал, он глотал его влагу, он размазывал её своим языком по стволу, в то время как членом — внутри своего рта. Рта. который был горячим, тесным и влажным. Сюэ Ян начал толкаться ему в рот, пальцы погрузились в волосы Сяо Синчэня. А тот обхватил его бедра, и чем сильнее сжимались пальцы Сюэ Яна, тем сильнее Синчэнь «мчался» в своем занятии. Когда же его зубы чуть-чуть сомкнулись на основании, и контраст ощущений практически вывел Сюэ Яна из осознанности, что тот закричал слишком громко и слишком… с рёвом, Сяо Синчэнь выпустил его изо рта, подтянул за бедра и снова вошел в него. В этот раз стенки обхватили его еще крепче, и в этот раз Сюэ Ян уже не поверил ему. Он оторвался от кровати, залез на него и обхватил, что в итоге Сяо Синчэнь практически усадил его на свой член и толкался, преодолевая вес его тела. Ноги стали болеть, мышцы были слишком напряжены, но ему было всё равно. Он обнял его, сильно, но не так удушающе, как держал его Сюэ Ян, и продолжал толкаться. Влага и легкость скольжения сводили его с ума, теснота и жар лишали последних вспышек рассудка. — Я люблю тебя… — шепот Сюэ Яна слишком «плавал», словно он был пьян. Глаза его были закрыты, сердце безумно колотилось в груди. — Люблю, люблю, люблю… Это было то, что должно было произойти тогда, в тот день. Но не произошло… и вот так тоже бы не произошло. Потому что тогда Сюэ Ян ненавидел себя за то, что тело рвалось выразить его же любовь прежде, чем это сделала бы душа. А Сяо Синчэнь… теперь его ничего не оглушит, он будет «видеть», будет «слышать»… и подчиняться. Он его, полностью его, он будет делать всё для него и ради него. И если телом они могут срастить свои души, если через влажные шлепки плоти могут вместе достичь «небес»… то нет в таком выражении любви ничего дурного. Душа пылает, и тело пламенеет вместе с ней… Сюэ Ян всё больше терял контроль. Он переставал контролировать силу своих рук и своих сжатий, а потому не осознавал, как практически до посинения сжал зубы на коже Синчэня, той части его тела, где шея переходила в плечо. Сяо Синчэнь же, в свою очередь, не смел причинять ему боль даже вопреки желанию сжать свои зубы на его коже. И он… целовал. О боги, как хрупко и как трепетно он целовал, пока Сюэ Ян сжимал зубы на его коже, и как больно это было… Сяо Синчэнь плакал, потому что чувства, которые вели его к небу, эта «лестница», вот-вот должна была закончиться. И он бился, он так сильно бился, он сильно зажмурил глаза, словно в страхе… но то были чувства, он падал, тонул и взлетал одновременно. И он уже ничего не понимал. Его душа словно бы вырвалась из тела и куда-то бежала, летела или падала, понять он не мог. И уже не чувствовал с какой силой бьётся, не чувствовал, как весь натянулся, словно струна, хотя и был чуть сгорблен. Он потерял всякое ощущение и всякую меру в ощущениях… И вот глаза Сюэ Яна резко распахнулись, но он не видел комнату. Звезды… воспламенялись в глубокой темноте, когда он открыл свои глаза. Потому что кто-то открыл ракушку, и все моря мира затопили её нутро, влажные и текучие… безумно горячие. Сяо Синчэнь кончил, и это-то Сюэ Ян почувствовал как ту самую высшую точку в делах любви, когда двое становились единым. Вот почему он распахнул глаза… и снова оцепенел, сжав руки так, что те онемели. Он не понял, как упал на кровать или как Синчэнь повалил его на неё. Не понял, как безумно, вот просто неудержимо кричал. Не понял, с какой силой напряглись его бедра, не понял, как внутри него загорелся и распустился пламенный цветок… и облизал всего изнутри, каждое нервное волокно, которое обхватывало его… — Матку… — он не слышал себя. — Бейся в мою матку, бейся в мою матку! Пот капал со лба Сяо Синчэня на блестевшее от влаги лицо Сюэ Яна. Крики Сюэ Яна лишили его последнего рассудка, он так бился в его тело, словно стремился чуть ли не нанизать на свой член как горящий в его руках кусок красного мяса, который даже не краснел, а именно пламенел, словно рубин, в котором течет жидкое пламя. Крики Сюэ Яна оглушили его напрочь, внутри его словно живьем зажали, и такое давление, если бы могло, точно сняло бы с его члена кожу… но на деле лишь усугубляло более глубокое проникновение. И когда он почувствовал «её»… тугую и горячую, пульсирующую до невозможности, так он это ощущал, стоны Сяо Синчэня вырвались музыкой, которую можно было пить и трогать глазами… и когда Сюэ Ян кончил, когда его долгий протяжной стон обвился вокруг души и тела Сяо Синчэня как эдемский змий, навечно вовлеча во что-то… неотвратимое, но судьбоносное, Сяо Синчэнь зарычал как дикий зверь, хрипло и с ревом, после чего излился так глубоко и сильно, что что-то плотное оглушило его, на несколько секунд лишив абсолютно всех чувств… Сюэ Ян достиг небес раньше него, а потому и «пришел в себя» тоже на несколько мгновений раньше. И когда Сяо Синчэнь взревел… Сюэ Ян прижался к нему так крепко, словно прося убежище у грохочущей бури… стоя прям в её эпицентре. И получил его, потому что буря сомкнулась вокруг него воронкой, оставив внутри кусочек «мира», в то время как снаружи бушевала так, что никому, никому и никогда не пробиться к её «сердцу», в котором она хранила этот «мир» внутри мира, слишком драгоценный, чтобы быть утраченным, слишком желанен, чтобы им с кем-то делиться. Дыхание Синчэня приходило в норму, но он сильно трепетал… и всё еще кончал. А потом они посмотрели друг на друга. Луна еще даже не взошла, но сам «свет», казалось, струился вокруг них и между ними, льющийся как бесплотный зов в ночи, как музыка без нот и песен… которую может услышать только один. Другие бы думали, что она без нот… но это они были глухими. Потому что ноты были… но только одно сердце могло услышать их. И когда лунное сияние сменилось зарождающимся рассветом… прохладная бледная рука вытянулась ему навстречу, чувствуя пальцами прикосновение солнца. И согнула их, словно ловя в ладонь жар сияющей любви.