Последний рассвет ложного неба

Он снова в пустоте и темноте, как бывало в редкие моменты ночевок в дали от бездны. Только холода — даже под палящими лучами пустыни порой всё равно забиравшегося под кожу иглами — не было. Просто не было. Как и не было снов никаких. Только ощущение невесомости среди темноты, которая то сгущалась, то снова становилась легкой и неощутимой под пальцами. Точно ли это сон, а не воды Ватацуми? Больше похоже на бездну острова Ватацуми, в которой всегда были видны звёзды, выглядящие красиво только в преломлении воды. Звёзды Тейвата — отвратительная вещь. В его Бездне они настоящие. Возможно, поэтому он там продолжает оставаться Где-то со стороны слышится чужой голос. Хотя нет, скорее, то змеиный шепот был — хриплый, в своей какой-то извращенности красивый, но шипящий. На крайне субъективный взгляд Итэра — шепот этот был раздражающий, хотя бы потому что звучал так, будто говорящий стоял за стеной, где-то в отдалении и всегда за спиной , куда бы не повернулся Итэр. Неизвестность — то, что по определению пугает большинство людей — Итэра раздражала в той же степени, что и голос. Чей это голос? И кажется смутно знакомым. — Ты не проснёшься. Без меня — и не вернёшься тоже. — Вернуться.. к кому? — Итэр не понял ничего. Попытался в очередной раз повернуться, но и там наткнулся на ничто. — А кого ты потерял? — голос снова звучал со спины, но на этот раз откуда-то сбоку. — Сейчас, кажется, себя. Спорно, конечно, утверждать, что можно потеряться среди ничего, но я, судя по ощущениям, превзошел все возможные пороги топографического кретинизма. — У тебя не осталось ничего, кроме меня, Ваше высочество. Вот ты и здесь. Не переживай, отсюда есть выход. — Ничего? — он на самом деле задумался: а что у него вообще было? Или кто? Где он находится? — Есть я, — теперь голос на пару тонов ниже звучит. — Лишь я в этом мире не предам. Не стоит забывать, кто с тобой рядом. Возвращайся. И почему-то ему хочется верить. Вериться. Само по себе, невольно. Шепот какой-то знакомый уж слишком, и можно поверить, что его обладатель обитает рядом давно. Слишком давно — на столько, что голос въедается под кожу, в кости, сливается с кровью и живет в неприличной близости от сердца. А ещё его сознание – чистый лист, на нём легко выводятся новые символы – кровью и лезвием, сутью тьмы – и плотно въедаются. — Я понятия не имею где я. Точнее, не помню. В чём претензии? — В том, что тебе не место там, где ты сейчас — и с этими словами темнота исчезает. Где-то за спиной осыпается пылью здание, а перед глазами море огня. Огня, в котором сгорают умоляющие о помощи люди. Страх приходит сам по себе, словно так и надо, словно ему тут место, с шепотом насмешливым в перемешку. — Они умирают по твоей вине, ваше Высочество, принц разрушений. — он звучит неприлично довольно, от чего Итэр предпринимает попытку разрубить пространство сзади ударом меча. Но меча в руках нет, а за спиной — никого, только руины некогда роскошных в своём убранстве домов и дворцов. Люди, те, что умирали в мучительной агонии, разлагались заживо или превращались в неясного рода существ — все они звали его. Звали и ненавидели до той степени, что кожей почувствовать можно было. Итэр мотает головой. Почти отчаянно, наивно полагая, что это хоть чем-то поможет. Неожиданно, но помогает. Он снова в нигде. только задыхается от дыма и чувствует раздирающую боль в легких, совершенно не понимая откуда она взялась. Страх переливается в недоумение, недоумение в непонимание. И вновь голос. — Видишь? Тебе стоит быть ко мне ближе. Только в моих силах спасти тебя. — Что такое спасение? От чего спасать? — вопрос крутиться на языке полминуты, горчит противно и вызывает желание отплёвываться. Где-то в голове мысль о том, что ответы он давно знает — рефлексы тела на пару с интуицией, которые обмануть невозможно, так и орут бежать вместо того, чтобы спрашивать — но голос волей своей и неволей Итэра. вынуждает говорить дальше. — Спасение во тьме, во мне. В твоих желаниях, — "среди которых давно не осталось ничего по истине твоего" — повисает несказанным в пустоте. — Ты так отчаянно желал уберечь иные миры от разрушения, что в итоге оказался здесь. В одиночестве. Все усилия, отданные в чужие жизни, которые ты пытался спасти, в итоге рассеялись в межмирье. Со мной тебе не нужно об этом беспокоиться, не будет ни смертей, ни тяжести на плечах. — Так это ничто — твоё? — внезапно понимает Итэр, осматриваясь. — Ты скучал по этой тишине, не так ли? — Не помню. Но точно знаю одно — вкусы в отношении выбора места жительства у тебя отвратные, — он разворачивается снова в сторону голоса, но на этот раз не преследуя цели увидеть говорившего. В голове снова рождается мысль, горящая тревогой. — Если здесь я не принесу никому смерти.. возможно, остаться здесь было бы неплохим вариантом. Внутри эхом отзываются проклятья умирающего народа и ядом по крови разливается вина. Он не знает откуда она, но ощущает, что от её количества можно проплавить все кости в теле. Даже пепел от костей потом будет тяжёлым. — Верно. Здесь не будет ни боли, ни смертей, ни времени. Ты уже отдал свою волю мне, пути назад нет. Ты знаешь куда ведёт твоя дорога. — Честно тебе сказать? Понятия не имею. Но почему-то продолжаю верить. — Правде верить естественно. — Считаешь, ты единственная правда? — Очнись, тебя предали те, кем ты так дорожил. А этот мир забрал у тебя всё остальное. — Да только я уже не помню кто меня предал.. — Итэр думает долго, вглядываясь куда-то в даль темноты и ощущая взгляд пары — а то и не одной — глаз на себе. Он не помнит, кто его предавал и что он терял, но чувствует, как от слов того неизвестного создания начинает переливаться из одного оттенка в другой отчаянное желание что-то вернуть, кого-то снова увидеть, и снова верит. Не отличая, что к его собственным чувствам была примешана лишь ностальгия и боль от потери, принимает на веру подаренную ему злость на предательство. Пускай не помнит, не понимает, но звучащий из-за спины шепот ощущается слишком убедительно и продолжает увещевать о том, что его истинное место в этом мире — казалось, будто и эти слова откликались сами по себе шепоту — здесь. Шепот не отвечает. Вместо ответа появляется ощущение, будто темнота обволакивает и обнимает со всех сторон. — Всё это похоже не бред под ветками артерий... — Это не бред, а восприятие меня твоим сознанием. — Тогда у меня вопросы к своему мозгу, почему он позволяет верить тому, что едва ли в моей голове существует. — Я существую с тобой везде, принц. Твоя воля отдана мне, а значит, с тобой я остаюсь до самого конца. Итэр не понимает, откуда в нем просыпаются те желания и стремления, которые обрывочно проносились в голове, но принимает за свои. Они забирают с собой образы пылающего неба и крови на своих собственных руках — чей-то другой, явно не его собственной и от того только больше воротит от себя — и в какой-то степени приносят облегчение. Покой, которого в не искаженной бездной реальности среди этой тьмы никогда не существовало даже. — Там.. созвездие? Где-то я его видел. — Итэр наконец рассмотрел то, что ему не давало покоя в этой темноте. Ещё одна смутно знакомая вещь среди этого забытья, ну, или по крайней мере чего-то на него похожего. — Даже если видел — забудь. Ничто больше не имеет значения. Итэр отказывается подчиняться. Ощущает сопротивление всего своего существа самой идее забыть это окончательно — цепляется так, как некоторые за жизнь собственную не цепляются. Тянется к этому созвездию. Тянуться больно — тьма с кожей срывается с себя, ломает — но ощущается так правильно, как только может что-то неизвестное. Неизвестность ведь пугает? А эта — почему-то наоборот, тянет за собой подальше от настойчивого шепота за спиной. Ничто не важно. Ни твоя жизнь, ни этот мир. Имеет значение лишь твоя — моя — воля. Мир должен умереть. "Уроборос" — вспоминает наконец название созвездия Итэр. Пустота и темнота резко меняются на свет, до неприличия ярко светящий прямо в глаза, вынуждая щуриться машинально. — Где я.. — первое, что вообще удается сообразить из вопросов. Он на самом деле не осознает ни того, кто он, ни где он. Помнит только тьму, шепот, убеждающий в том, что этот мир не достоин жизни. И скопление зведз, формирующих из себя созвездие. Через несколько секунд до сонного мозга доходят воспоминания о том, что вчера он был в Мондштадте. И.. каким, чёрт возьми, образом, он дошел до того, что пил вместе с Дайном и Люмин? Голова раскалывается от мелькающих в ней фраз – сон смешался с реальностью, не давая провести чёткую грань даже после открытия глаз. Итэр морщится от ощущения сдавленной чем-то невидимым грудной клетки, а заодно и от абсолютно противоречивых мыслей в голове, часть из которых кажется ему вообще.. не его? Можно ли было так назвать это? Впрочем, суть от формулировки мало менялась, а задумываться над звучанием определения он будет в самую последнюю очередь. Бездна никогда не торопится никого отпускать. — Дайн… Ты и правда идёшь к Селестии.. – с трудом, но Итэр всё же поднимается с постели. К Селестии Дайн идёт по нескольким причинам: первая – тот факт, что он вообще заставил Итэра выйти из бездны в тот момент, когда шёпота воли не было слышно уже с несколько месяцев, вторая – потому что заставил вспомнить те из ощущений, которые долгие годы были закрыты очень далеко даже от самого Итэра, а теперь вернулись вместе с шепотом противоречивыми спорами, от которых не грех было сойти с ума. — Почему я вообще согласился на это всё.. И ведь правда не до конца понимал зачем. Но то ли в логове Ужаса Бури Дайн оказался слишком убедительным, то ли он ещё в бездне наплевал на все её законы, заставив шепот и вовсе заткнуться, но вот он здесь, снова мысленно матерится на родном языке от сухости во рту, но уже спустя.. а когда они так в загул последний раз вообще уходили? Когда-то лет пятьсот назад точно, что было потом – тайна, покрытая мраком. — Наверняка я сейчас знаю только то, что хочу выпить хоть что-нибудь. И выключить солнце, потому что ещё немного и я свалю от него обратно в бездну. – не свалит, конечно, хотя бы сегодня, потому что это единственная, как он полагает, возможность хоть как-то поговорить с сестрой и Дайном. Желание вернуться было – не его, да, но всё же. И ещё какое-то время ему можно будет сопротивляться. — Вот не надо уходить , пожалуйста. Зная Итэра, он хвостиком тоже пойдет, вы же как хиличурлы на утесе в Энканомии - везде вместе, везде за ручку и за друг другом, спасибо, конечно, но за вами двумя я уже набегалась, поэтому ради всего св- кхм, ради нас останься, ладно? — тяжело вздыхая, словно тот вздох был наполнен многолетней болью и усталостью, Путешественница всеми своими силами пытается разобрать через головную боль, что отдавалась басом в её голове погромче любых Инадзумских барабанов, дальнейшую речь их собутыльника? В целом, после вчерашнего события его вполне можно было бы так и назвать, но.. Что, собственно, вообще произошло? Из ключевых моментов запомнилась только совершенно неожиданная встреча, что кого-то абсолютно "случайно" познакомили лицом со столом, оставляя на нём след от собственной жизни, и то, что они каким-то чудом, данным "свыше", как принято говорить на материке, с тяжестью в груди, а у некоторых - в лице, дошли до гостиницы. Так, хорошо, у нас есть маленькая цепочка последовательности действий, но стоило ли вспоминать что было в пробелах? Или лучше уж пусть останется всемирной тайной, которую видимо запомнят только клиенты и работники таверны, невероятный стол, который успел стать лучшим другом, и стены здания, кои и так хранят в себе бесчисленное множество секретов.. Речь заходит о море, Люмин переводит взор янтарных очей на беленькую летающую компаньоншу, которая по всей видимости что-то недовольно бурчала Дайну касательно нимба и того, что тот крайне подозрительный и мутный тип, в целом, мутность была только от его чем-то побитого состояния, не более. В любом случае, малышка таких видеть не привыкла, ведь не каждый день встретишь настолько "наглых и странных" личностей, от которых так и веет за километр тьмой, звёздами и туманом, окутывая с ног до головы и заставляя прикинуть, где же он набрался такого осадка,ну и если добавлять, то он ещё и позарился на их мору, серьезное преступление. — Паймон, где наши деньги? И не надо спрашивать, какие деньги. — подозрения, появлявшиеся не в первый раз, о пропаже мешочка, сразу падают на маленькую спутницу, ведь только она могла так невзначай позаимствовать кругленькую сумму на " скромный" обед, от которого явно несло невероятным ароматом, что исходит лишь от ужасно дорогих блюд. Пока Паймон недовольно отдавала незаконно укравшую вещь, до девичьего слуха, что за время приключений стал острее ветра, доносится фраза брата про бездну, и в следующую же секунду, молниеносно, в золотую макушку напротив летит перьевая подушка. Была бы она мягкой - да не тут то и было. Силы, всё таки, не занимать. — А теперь слушай сюда, дорогой братец, твоя бездна мне сидит по горло, и если ты ещё раз сунешь туда свой любопытный нос или пятую точку, я придушу тебя на месте. Сколько можно? Один где-то в чертях бездны сидит и что-то потом бредит, второй пытается его от туда достать и сам же страдает. Вы свое состояние то видели? Два живых трупа.. вы хотя бы на солнышко выйдите, витаминчиков получите. И Итэр, не надо мне ныть, что лучше выключить солнце, ты сам по натуре солнечный мальчик. Огонь по своим или как? — недовольство да и только, эти двое так похабно относятся к своему состоянию что и злости не хватает, ну, или это просто последствие ненавистной мигрени и резкой реакции на любое излишние слово или действие? не желая разбираться с такими терминами, которые явно докучали в этот момент, Люмин все же получает обратно свою мору и поднимаясь на ноги, на собственное удивление, довольно спокойно, спокойно-опасно подходит к Дайну, вручая тому мешок с доброй улыбкой на лице. Пока, к нему вопросов не было, но вот что касательно ее близнеца, дайте волю остаться им один на один, и тогда уж захочется поговорить о многом, о всем о чем только накопилось за эти путешествия и мимолётные встречи. Настолько порой они были болезненными, беспощадными, и всё равно приятные для воспоминаний. Вот, что постепенно угасало.. воспоминания. Но это не значит, что они не могут заменить старые воспоминания новыми. Это грело душу, и заставило бы Люмин чувствовать себя счастливее, но сейчас было не до этого. — что-ж, Итэр. — поворачиваясь на пятках, недолгим крутком, девушка с уже не очень доброй улыбкой смотрит на сидящего перед ней брата, который, видимо, все ещё отходит от похмелья. Если бы была возможность - можно подумать, словно они поссорились, но что сказать, самые обычные семейные разборки. Но вот что насчёт нее, то диалог касательно бездны аж оживил, так сказать, достал душу с потустороннего мира, заставив вспомнить все желания на долгожданную встречу. Будто действительно вдохнул новое дыхание, одно из тысячи, и чувство ностальгии охватило с головой. Окрыляет лучше чем планер, не идущий абсолютно ни в какое сравнение. — Думаю, нам есть о чем поговорить, верно? От подушки Итэр не уклонялся, героически приняв удар мягким предметом по лицу, заставивший пошатнуться и болезненно зашипеть от той силы, которая была выложена в этот удар. Убирая подушку в сторону, он потёр нос, на который пришлось больше всего урона, и только успел заметить удаляющуюся светлую макушку Дайна, бросившего его на произвол судьбы. А Люмин сейчас – страшнее любого существа живого на этом свете и в других мирах, которых они видели более чем прилично. Вся аж светиться негодованием, и это отрезвляет, заставляет вернуться в реальность и вспомнить для кого и для чего он шел в бездну. – Что ты знаешь о божественном престоле, Люмин? Бездна стирала и подчищала о себе память. В голове не было ничего о желаниях, что были под её влиянием, будто одно только присутствие яркого звёздного света сестры и Дайн смыли их – так было ненадолго, ровно до момента, пока сознание снова не вступит в контакт с бездной – и оторвали от порочного круга мести. Иллюзорное чувство. Всё то, что исказила скверна, смыть невозможно, но можно наивно посчитать, что свободен. В своих желаниях он помнил цель – дать Люмин понять, что мир этот может жить лишь тогда, когда кто-то принципиально иной займет трон. Кто-то один.