О том, как Звёзды становятся Чёрными Дырами

Шагни внутрь хаоса, Оглянись вокруг, это даже не половина всего. Я хожу по тонкой грани между паникой и безумием, И сама становлюсь безумной. Мои дьяволы шепчут мне на ухо, Оглушая меня всеми моими страхами. Я живу в ночном кошмаре. Neoni – Darkside.

Жизнь Стеллы катится в бездну. Отдаёт в висках пустошью. Проходится по изнеженному телу мурашками смертельной изморози. Отпечатывается на лице хороводом кровожадных теней, залегая болезненной чернотой под глазами. Неумолимо быстро. С невиданным размахом. Так резко и бурно, что при всём старании и не угонишься даже. Мать объявила свой многозначительный королевский бойкот. Новая директриса требовала перештрудировать всю учебную программу за предстоящий и будущий, выпускной, годы, чтобы поскорее избавить колледж от присутствия коронованного осложнения. И в довершение: у неё отобрали большую часть её магических сил, по собственной доброй воле нацепив прелестное волшебное украшение, заменяющее своим миниатюрным размером самый изысканный и прочный поводок. Фея света равнодушно следит за нескончаемым горизонтом событий, словно через призму экрана, будто смотрит очередной совершенно глупый, дешёвый сериал. Ей некогда вникать в стихийный водоворот поспешных вовсю переигранных сцен, пока руку приятно отягчает тяжесть гранёного бокала. Под боком на свою злую судьбу жалуется вдруг оставшаяся не у дел Беатрикс. Розалинда захватила власть в Алфее, и теперь от вёрткой, двуличной девчонки ей нет большой пользы. Стелла топит едкую, насмехающуюся ухмылку в очередном глотке горьковатой, разбавленной лимонадом текилы, откидывая затуманенную алкоголем голову на высокую спинку стула, но молчит. Мериться своим горем с проблемами эксцентричной феи ей не играет смысла. Да и нескромную часть херового сюжета та наблюдала буквально в первых рядах. — Ривен решил порвать со мной, представляешь? — снова в пустоту обращается её вынужденная собеседница, рассказывая эту опостылевшую историю почти в тысячный раз. Порой принцессе кажется, что странная первокурсница уверенна не только в её физической искалеченности, но ещё и в ментальной: так упёрто и часто она пересказывает длинный очерк своих заковыристых отношений. Может, потому Стелле так легко покинуть эту непритязательную компанию, ни перед кем не отчитываясь, не давая гнусных, изувеченных ложью обещаний: грозовой фее нет дела до царских прений и совершенно фиолетово на саму Владычицу Звёзд; она ищет только способа облегчить душу. Вдвоём топиться на дне старой бутылки куда приятнее. Когда Блум возвращается вместе со Скаем из их маленького путешествия до отчего дома специалиста, чересчур усердно не перестаёт она искрить счастьем своей первой влюблённости, так вероломно ослепляя чистым светом заревого светила, – привилегия, которой лишилась сама наследница Солнечного Государства. И довольно пряча свою широкую улыбку в хлопковой мягкости разноцветной подушки, воодушевлённо воркует о свежести зелёных бескрайних полей, удивительной безоблачной яркости великого неба и вдохновляющем ветре восточном, тёплом и игривом, который живыми потоками бьёт прямо в лицо, пока на своём сильном крупе несёт тебя крутой жеребец. Онемевшее равнодушие сменяется затхлой горечью, что вонью несбывшихся надежд оседает на корне языка и с сухой слюной, на вкус так схожей с её отвратной жизнью, едва сползает по горлу, попадая куда-то в самую сердцевину. И становится там так тяжко. Плачет навзрыд. Орёт от горя. Мечется в безысходности. Девушка смотрит на себя в зеркало, не узнавая. Поблекшее золото спутанных волос. Истончившаяся бледная кожа, страшно обтягивающая изрядно похудевшее тело. Заледеневший взгляд пресных глаз: прежний глубокий оттенок полуденного неба в них теперь не узнаваем. Как ей гореть несокрушимым блеском первородных Звёзд, если затягивает её Дырой Чёрной – пустой и промозглой – в пучину первобытного ужаса, вечной боли и безнадёжного отчаяния? Стелла сглатывает глухо, в бессилие одиночном, до крови грызущем всё её истлевшее, умирающее ничто, сворачивает с трельяжа проклятое искажённое зеркало, что показывает ей гадкую ложь, с которой она так страшится мириться, да сбегает из собственной комнаты, в последний момент спотыкаясь о настороженно-обеспокоенный взгляд новенькой феи-цветочницы. Чуть позже, вечером, принцесса только грустно улыбается ненароком отвлечённым от собственных невероятно важных дел подругам, безвкусно проповедуя – зачем-то очень стараясь – очередную красивую ложь о случайном стечении обстоятельств. У каждой из Винкс свой необъятный, раскуроченный вихрь дилемм, и её жалкие пепельные останки – остаются лежать на самом видном месте нетронутыми. Так ощущается тщедушное, разъедающее одиночество. Снова. Стеллу крошит изнутри, трясёт в лихорадке, выворачивает всей прогнившей сутью наизнанку, и с насильно прилагаемым усилием она запивает эту паршивую боль литрами виски, продолжая странное знакомство с чудаковатой Трикс, как обычно треплющейся о своей незаменимой значимости между постоянными хаяниями директрисы. Госпожа Луны и Солнца смеётся всё горше, в который раз ощущая внутри мёртвую тишь. Она давно перестала верить в собственную нужность. В роль, которая уготована ей Судьбой. В предначертание, загаданное пафосно-хитрым Мирозданием. Трекер на её лопатке это лишь наглядно подтверждает: ей не дано развить даже ту малую часть сил, которой она – по воле Всевышних – располагает. Магический артефакт сковывает переполняющую её магию, трамбуя ту в самых костях, отчего каждый вечер настигает её непреодолимый зуд, кипящим ядом скребущийся под самой кожей, которую расчёсывает она до крови. Глубокие ранки от проклятого украшения настойчиво продолжают кровить и спустя три месяца, оставляя на чистых простынях багреющие отвратные разводы. Стелла не чувствует большей части себя, за губительной магией трекера не распознавая такого желанного внутреннего Света. Частенько, под настойчивые просьбы Флоры, глухими ночами просыпается от кошмаров среди вороха раскиданного постельного белья, ещё с пару минут ощущая жёсткость металлической удавки, расположенной прямо по линии борозды нежной шеи. И, нередко, в приступе безысходности колупает ногтями под цепкими ножками навязанной побрякушки, так и не решаясь вырвать её прямо с кожей. Фея больше не боится признать, что свободу свою она с невероятным крахом проиграла. Что ещё остаётся в этой пугающей бесконечности человеку, навечно запертому в клетку? Стелла думает, что пустота Чёрных Дыр, звучит даже совсем немножечко привлекательно. — Это девчоночьи посиделки, братец, тебе здесь не место, — строя фальшивую надменную гримаску, плещется ядом, не хуже самой настоящей гадюки, Би. Дарит смазливому блондинчику кривую ухмылку, и по одному разъярённому взгляду, так пугающе идентичному взгляду её – его отца, понимая, что начинается обыкновенная скучнейшая ссора, спешит спрыгнуть с обеденного стола в кафетерии, изящным движением оправляя неприлично короткую юбку, и покидает пределы досягаемости чужой семьи, больше не смея помогать фее света так неэстетично заканчивать с жизнью. Скай – милый, родной Скай – подхватывает принцессу в самый последний момент. Уверенно держит за запястья и встряхивает с умеренной силой, не стараясь быть лживо-нежным. — Приди, наконец, в себя, — рычит он, полный брезгливого презрения. — Посмотри, в кого ты, чёрт возьми, превратилась. Скай не жалеет сил, доставляя максимум боли. Не боится обидных, гадких слов, вероломно и честно выбрасывая их подруге в лицо, словно от всей души хлестая пощёчинами. Он разбивает её ментальные стены, будто кувалдой снося те одну за другой, расхреначивает в щепки вырабатываемую годами тренировок защиту, призванную укрывать её разум от магического посягательства, и тащит насильно потерянную девочку ближе к Свету, за руку выводя из собственноручно отстроенного ужасающего кокона тотальной брошенности. Не может храбрый рыцарь позволить озаряющей, путеводной Звезде своей обратиться в зловещую, омертвевшую Чёрную Дыру.

* * *

— Какого чёрта она здесь делает? — Стелла ощетинивается раненным зверем, смотря на единственного своего верного друга, как на подлого предателя, и отступает на шаг, руками трясущимися цепляясь за тонкие предплечья. Скай хмыкает безынтересно, словно яростные выпады Госпожи Луны и Солнца ему давно уже ужасно наскучили, и пропускает вперёд себя неуютно мнущуюся Флору, что несёт в руках какой-то габаритный чемоданчик. — Это группа поддержки. Специалист угрюм и немногословен. Непривычно резок в словах и действиях, раздражён даже больше, чем её Великолепное Высочество. Он, кажется, всё ещё зол на Стеллу – за её непроходимую невероятную тупую гордость. Зол на себя – за то, что отвлёкся и недоглядел, за то, что позволил себе утонуть в этой стрёмной какофонии чувств, вызванных гнусными предательствами одних из самых близких его людей в мире. Зол на всё и на всех, за то, что ему досталась такая судьба. Зол на то, о чём сейчас неустанно думает и на что так отчаянно заставляет себя решиться. Строевым шагом марширует вдоль оранжереи, по старой памяти, ещё с первого курса, роясь в лабораторных шкафчиках и доставая из них все нужные инструменты. — Мне не нужна поддержка, — Стелла врёт до отчаянного жалко. Мнётся ближе к углу, рядом с кустом удивительных чёрных роз, выведенных невероятно талантливой племянницей профессора Харви, и едва ли что не трясётся от страха, неловко пряча зашедшиеся в обличительном треморе руки. — А она и не для тебя. — Скай по привычке делает вид, что не видит – так обрыгшей самой девушке – слабости. Прячет озлобленные, но печальные глаза за растрёпанной длинной чёлкой, утыкается взглядом в вихристый танец медленно разгорающегося над газовой горелкой пламени и подносит к огню серебряный металл складного ножичка, раскаляя тот до красна. Кинжал драгоценный, именной. На его рукоятке ручной резьбой вырезан оскалившийся дикий волк. А на лезвие – отпечатки двух когтистых лап. — Давай сейчас не будем выяснять отношения, — тем временем спокойным тоном просит о снисхождении её новая одноклассница, профессионально чётко набирая из уже вскрытых ампул полшприца какого-то препарата. — И просто сделаем то, что должны. — Откуда ты здесь вообще взялась? — блондинка отводит взгляд, не в силах смотреть в добрые и жалостливые глаза своей нежеланной соседки, путается тонкими пальчиками в пожирнившихся волосах, запоздало думая о своём не самом расчудесном внешнем виде. Расклешённые джинсы и совершенно не вяжущаяся с ними вязаная кофта. Стелла впервые не думала о своём облике, пробираясь среди ночи по коридорам Алфеи. Она ведь шла к Скаю. Верному и родному. Перед Скаем не страшно быть такой… … собой. — Я твой друг, даже если ты так не считаешь, — Флора бездумно пожимает плечами, завязывая свои шикарные длинные волосы в низкий хвост, и кивком головы подзывает принцессу ближе, расплываясь в робкой приветливой улыбке. — Я должна быть здесь. Словно это само собой разумеющееся. Словно это так очевидно, так просто, что даже смешно. Словно это не Стелла на первых порах – в почти истерической горячке – отстаивала право жить в общежитии в своём законном одиночестве. Доходила до грёбаного абсурда, самолично выселяя новенькую из апартаментов и вытаскивая её вещи в общую гостиную. Не хотела, чтобы чужачка видела то, о чём не позволяла блондинка надолго задумываться даже самой себе. Не хотела предстать перед простолюдинкой слабой, израненной, загнанной в угол малышкой, что не справляется с весом короны. Не хотела, чтобы кто-то видел её настоящую. И была права. Теперь Флора знает многое. То многое, что фея света прятала от всего Мира и за какие из своих тайн была готова умереть. — Я не просила о помощи, — в последний раз упорствует принцесса, обеспокоенно поводя беззащитно оголёнными плечиками, когда ощущает себя уже сидящей на одной из больничных коек. Тёплые руки цветочницы стягивают с её правого плеча тонкую лямку хлопкового топа. Игла шприца впивается в лопатку, прямо рядом с местом, куда в изнеженную девичью кожу намертво впился трекер, и по мышцам расходится мелкое покалывание, когда Флора вводит лекарство. — Тебе и не нужно было просить, — только и отвечает новенькая, выходя из-за спины принцессы и избавляясь от использованных медицинских принадлежностей. Анестетик начинает действовать через пять минут. Мышцы спины немеют. Кажется, что даже покрываются неким успокаивающим холодом. Флора говорит, что будет не так больно, как могло бы быть, действуй они со Скаем наживую. Но всё равно держит принцессу за руку, сжимая практически до покраснения, когда специалист приступает к своей части плана. Стеллу нещадно подтряхивает от обжигающего контраста её оледенелой кожи и горячности раскалённого металла. Она чувствует, как легко и осторожно лезвие ножа прорезает кожу, уверенно входит в мышцу, прослеживая контур одной из ножек волшебного ограничителя. Это всё равно оказывается так невыносимо больно. — Быстрее, — бросает через плечо, утыкаясь невидящим взглядом в пол под свисающими с края кровати ногами. Вцепляется пальцами правой – онемевшей частично – руки в белую чистую простынь. И левой – держится за смуглую ладошку Флоры так крепко, словно та – её спасительный круг. Скай старается, что есть мочи, быть предельно аккуратным. Держит проклятый магический артефакт, чуть оттягивая, и медленно прослеживает его составляющие, глубоко всаженные в человеческую плоть, лезвием отцовского – Сильвы – кинжала, который, как он думал, уже давно и безвозвратно был утерян, всё это время находясь в имении Её Высочества (ну-у, потому что он ей о-очень понравился...) По беззащитной, изрисованной изящными созвездиями трогательных родинок, спине Стеллы обильно текут жирные красные дорожки. Ская до горькой блевотины выворачивает от осознания, что проливает он священную, голубую кровь. Но парень терпит и продолжает. Насилу заставляет себя держаться, делая новый глубокий разрез по мягким тканям, ощущая, как ненароком лезвие оцарапывает кость лопатки. Стелла давится очередным замученным вдохом, ломано дёргаясь в чужих руках, и уже не в силах подавить в самой глотке застрявший раненный всхрип. Звучит так пугающе глухо и мёртво. Из глаз брызгают жалкие слёзы, и принцесса больше всего ненавидит себя за эту позорную слабость. — Мы можем остановиться, — совсем тихо давит из себя блондин, мысленно умоляя подругу закончить эту пытку. Это выше его сил. Это выше её сил. Это просто непостижимо. Они не должны такое терпеть. Не должны подвергать себя этому. Он знает, что есть другой путь: Сдаться. Сдаться и молить о милости у королевы, ища отчаянно снисхождения. Прощения. И принятия. Но Стелла упёртая. Стелла дерзкая. Гордая до невыносимости, до безрассудства. Для неё проявить доброту, показать милосердие, выдать свою слабость – всё равно, что добровольно сложить голову на плаху. Для неё просьба к матери – это кость, встающая поперёк горла, впивающаяся в стенки глотки, мешающая свободно дышать, заставляющая давиться собственной кровью. Для неё отступить – значит, и не вступать в бой вовсе. — Ни за что. — Со слезами на сиплом выдохе. Стелла не проиграет. Не проиграет, даже если этот уничижительный бой всего лишь в её голове. Она достаточно изводила себя отрешённостью. Она сверх меры строила из себя беспрекословно послушную куклу. Она была идеальной от и до, но и этого было мало. Она оступилась лишь раз. Лишь грёбанный раз! – и даже не ради себя. Поддержала соседок. Пришла на помощь первым в своей никчёмной жизни подругам. А мать решила так изощрённо над ней надругаться… Разве соответствует вынесенный приговор тяжести преступления? Разве заслужила она быть посаженной на цепь, абсолютно полностью лишённая так необходимой для полноценной жизнедеятельности любой фее магии? Разве имела мать хоть какое-то право непоправимо, так жестоко и безжалостно калечить её, цепляя на неё эту проклятую безделушку? — Продолжай! — шипит, смачно всхлипывая, девчонка рассержено, не чувствуя, чтобы друг делал то, что обязался. Скай чертыхается глухо, ненавистно выдыхая себе под нос самые грязные ругательства. И снова ведёт серебряным лезвием по тонкой девичьей коже, вырезая проклятый трекер со спины феи буквально с пластами мяса. От работающего над плотью кинжала исходит противный чавкающий звук. Вся оранжерея пропиталась концентрированной вонью металла и соли, что даже стойкий запах медикаментов оказывается не способен их заглушить. Уже порядком остывшее лезвие снова встречается с обнажённой человеческой костью – и этот оглушительный хруст мучительно долгие секунды перезвоном ужасающей, парализующей боли стоит в ушах. Стелла заставляет себя подавить столь уродливые немощные слёзы. Но те всё равно срываются с её длинных ненакрашенных ресниц, разбиваясь о подставленную правую руку, собираясь липкой подщипывающей жижей между фалангами, или утопая в плотной ткани джинсов, когда хаотичная дрожь тысячевольтными разрядами молний прошивает девушку от основания позвоночника до самых кончиков пальцев. Флора нерасторопно, чтобы не мешать серьёзному процессу, прячет лицо подруги во впадинке собственного плеча и шеи. Упирается изрядно побледневшей щекой в золотистую макушку. И из глаз её так спокойно бегут безмолвные горькие слёзы, хоть лицо и остаётся каменно беспристрастным. Она старается быть сильной за них троих. Тоже чувствует, что то, что они делают – кощунственно. Мерзко. Запретно. Грязно. Попросту чудовищно. Но не могла она позволить, даже пусть и не сильно жалующей её, соседке и смелому однокласснику действовать в одиночку. Потому и оказалась здесь, с ними. По собственной воле влезла в эту странную перепаянную намертво дружбу. Стала главным участником безобразного, во всей своей неизмеримой кровожадности, действа, за которое их со Скаем вполне реально могут казнить. Пришла, чтобы оказать свою посильную безвозмездную поддержку и разделить тяжёлое бремя сурового секрета. — Чувствовать боль – это не слабость, — шепчет едва слышно, когда парень, разминая мелко трясущиеся от сокрушающего всё его вышколенное солдатское нутро страха руки, и несколько неуверенных опустошающе-долгих секунд мнётся, прежде чем приняться за последний кусочек изуродованной девичьей кожи. — Это всего лишь человечность. Футболка феи цветов на плече обильно пропиталась влагой, хотя они со специалистом больше и не слышали каких-либо звуков от Её Высочества. Блондинка даже страдает так – тихо, скрытно, про себя, – будто в этот самый момент её голову до боли сдавливает золотой обруч королевского обязательства. Почему же Жизнь так несправедлива к самым прекрасным людям?

Наверное, потому, что именно они пришли в этот Мир, чтобы его изменить.

* * *

Флора заканчивает перевязывать стерильный бинт вокруг корпуса принцессы замысловатым цветочным бантиком, расположившимся под кромкой топа у левой груди. Расправляет её шерстяную кофту и помогает одеться, потому что рана на лопатке девушки не позволяет ей уверенно двигаться, да и действие анестетика ещё не закончилось. Стелла впервые благодарит её пусть и надломленной, но искренней улыбкой и, кажется, даже понемногу оттаивает от своих враждебных предубеждений. Может, и не так это плохо, когда у тебя есть друг, которому НЕ всё равно? В конце концов, даже в их маленькой сплочённой команде у девчонок есть те, к кому они ближе: У Блум есть Аиша. У Музы – Терра. Может, и ей, Стелле, будет не лишним довериться кому-то, кроме себя? Флора присаживается рядышком на скамейку, и кладёт усталую, изрядно отяжелевшую, раскалывающуюся от переизбытка бурных эмоций, раскуроченных чувств и жестоких действий, голову на здоровое плечо блондинки, окунаясь взглядом в гладкую пустошь школьного двора. Держится цепко за протянутую добровольно ладонь, потому что Стелла и сама боится отпустить фею, словно та – её верный якорь. Скай выходит к ним через пару минут. Он только что закончил убирать тот кровавый кавардак в медпункте оранжереи, который феи оставили в спешке, потому что Её Высочество больше не могла там оставаться. И плевать, что перевязывать её рану пришлось в объятиях холодной улицы: они всё равно сидят за оранжереей, здесь никогда нет людей, даже окна общежитий студентов сюда не выходят. Специалист присаживается перед занятой девчонками скамейкой на корточки, вглядываясь сначала в спокойное – впервые за этот злачный семестр, умиротворённое – лицо старой подруги, а после смотрит на Флору, задавая немой вопрос. Цветочница кивает, едва двигая головой: рана перевязана, и она нанесла на ватный пластырь столько заживляющих мазей и лечебных трав, что уже через неделю блондинка будет порхать, как новенькая. Только… теперь так или иначе на изнеженной, тонкой коже принцессы останется уродливый шрам. Флора поджимает опечаленно губы. Скай кладёт свою большую руку поверх девичьих переплетённых пальцев, то ли желая поддержать, то ли и сам ища успокоения. Испуганно застывает, натыкаясь взглядом на не отмытый, пропущенный кровавый развод на тыльной стороне ладони. И впервые за эти ужасающие долгие часы на него накатывает то, что так старательно он от себя гнал весь этот пропащий, кошмарный день. То, что стойким напряжением копилось в нём все эти месяцы... В груди что-то с громким разбоем шевелится, сжимая до оглушающей нехватки кислорода лёгкие. Отдаёт болезненными, тянущими импульсами по всем чувствительным рецепторам тела, вызывая истерическую трясучку. Щиплет едко в носу, наливаясь мокрым тяжёлым осадком в уголках глаз. Скай утыкается горячим лбом в девичьи коленки. Цепляется, словно ища спасения, за худые голени подруги всё ещё окровавленными ладонями. Это её кровь. Кровь Стеллы на его руках. Как бы ни старался, ему так и не удалось отмыть всё. Это кажется чем-то скверным. Почти преступным. Он чувствует подсохшие, свернувшиеся кусочки коагулянта даже под коротко стриженными ногтями, в складках кожи, в линиях его до охренительного паршивой жизни, что исчертили ладони историей ещё не прожитой судьбы. Кровь его лучшей подруги. Его сестры. Его единственного оставшегося самого близкого человека. Скай не выдерживает. Его злоба, и ненависть, и агрессия, и яд, что копились так долго в тренированном сильном теле, выходят наружу. Он плачет. Словно дитя, ища успокоения в материнских объятиях. Словно солдат, переживший нечеловеческую боль. И Стелла гладит его по голове, искренне благодарная, что он не скрывает от неё эту свою сломленную сторону. Флора права – это не слабость. Всего-то лишь человечность. Ей бы у него поучиться. И втроём они так уютно и тепло держаться за руки. Позволяют себе оставить этот подлый день позади. Но остаются друг с другом предельно честными. И это так прекрасно… Также прекрасно как безмолвное великое небо над их головами, вдруг окрасившееся невероятными удивительными росчерками падающих звёзд. Стелла, завороженная, вытягивает правую руку, что уже почти отошла от принудительного онемения, немного вперёд. И делает то, на что уже и не смела надеяться... Пробует призвать свет. Хотя бы его искру. Всего лишь частичку. Самый маленький фотон. Но Свет не откликается на зов феи больше. Вместо него по руке густым дымом клубятся облака Тьмы, заражая чернотой своей смертоносной хитросплетения её тонких вен. Вот почему Госпожа Луны и Солнца – как видимо, в прошлом – чувствует в самой сердцевине своего нутра лишь холод. Беспредельную, глобальную Пустоту. Абсолютную, безусловную Тишину. Что-то жуткое. Навевающее первобытный ужас. Пробирающее до костей. Раздирающее душу на части. Сокрушающее до основания. И отстраивающее, словно бы, заново. Вселяя небывалую уверенность и силу. Порождая неизведанную мощь. Рассылая по каждой живой клетке потоки первородной фантастической магии, которой до этого момента никогда не существовало на земле. Которая раньше не смела найти себе воплощения в этом Мире. Это то, чем является Вселенная. Это то, что скрывается в самом Пространстве. Это то, что остаётся недостижимым в потоках неумолимого Времени. То, что рождается в самой сердцевине Тьмы. Всеобъемлющий, завораживающий, подчиняющий голос Чёрной Дыры, что разрослась в хрупкой девчоночьей грудной клетке. И Стелла улыбается совсем немного счастливо, смотря на искрящийся водопад звёзд, что фейерверком невиданных, неизвестных цветов рассыпаются неспешно по всему шёлковому полотну небосвода. Горят так удивительно ярко, взывая их, простых смертных, к своему ослепительному свету. Сияют всеми гранями самоцветов, словно бы обсыпанные бриллиантовой крошкой, являя своё обворожительное, околдовывающее, непостижимое Величие. Дарят своё последнее, посмертное тепло, отдавая всех себя на благо этого Мира. Где-то на том конце Вселенной Сверхновой возгорелась Звезда. Взорвалась и потухла. Вот так... Окончательно. Бесповоротно. Навсегда. И сколь бы ни было это чудовищно, в конце концов, это самая последняя истина:

Чёрные Дыры – Мёртвые Звёзды.