Butterfly & Chameleon

Колумбия, Энканто, 6 лет назад

Глядя на то, как медленно, лучик за лучиком, солнце выползает из-за линии горизонта, Бруно чуть не выронил охапку дров и пришёл к выводу, что ему всё же не помешает короткий перерыв. Уложив поленья на землю, мужчина отряхнул рубашку от щепок и тихо вздохнул, опустив голову. В поле зрения попали его руки. Худые, почти тощие конечности, обтянутые болезненно-серой кожей казались почти чужими под яркими лучами утреннего солнца. Мужчина и не думал, что так сильно побледнел за все те месяцы и годы, что практически безвылазно провёл в своей собственной комнате. — Бруно? Он едва не подскочил на месте и резко обернулся, выглядя так, словно его поймали на месте преступления. Вот уж кого он не ожидал встретить настолько рано. Альма с печалью и ещё какой-то не особо понятной эмоцией во взгляде рассматривала черты лица родного сына, заламывающего от волнения пальцы и пытающегося отыскать глазами что-то на земле у себя под ногами. Никто из двоих Мадригаль не мог вспомнить сколько они не виделись. Счет порой шел уже не на дни. На недели. Сдержанно улыбнувшись, Альма подошла и нежно провела ладонью по впалой щеке мужчины. Это действие было одновременно и пугающим, и таким желанным, что Бруно невольно прикрыл глаза, склоняясь к руке матери. Сказал бы, что тепло её кожи успокаивает, да только правды в словах этих было мало. Он нервничал. — Мама… — Брунито, я скучала по тебе. — Она опустила ладонь и провела ею по костлявому плечу сына, прежде чем отойти на полшага назад и мягко потянув провидца за собой, усаживая рядом с собой на нагретую солнцем скамью. — Рада видеть, что ты, наконец, решил позволить себе подышать свежим воздухом. Не то, чтобы Бруно никогда не раскрывал окна своей башни, позволяя сквозняку гулять по ступеням винтовой лестницы и шелестеть страницами сотен прочитанных и начатых книг. Мама, конечно, была права, однако лишь отчасти. Случаи, когда он осмеливался выйти на улицу в дневное время за последние три с половиной года действительно можно было буквально пересчитать по пальцам. Вместо этого предрассветные сумерки и небольшую часть нового утра Бруно уже давно отводил на то, чтобы в тишине и полном одиночестве пройтись по придомовой территории и сделать пару каких-нибудь полезных и нужных дел. — Я-Я просто подумал, что было бы неплохо помочь Джульете растопить печь. Тогда Агустину не придётся сегодня напрягаться и он сможет долечить… свою аллергию. — Мужчина замолчал. Эмоции, что появились на лице матери прочитать было несложно, однако почему она вдруг стала недовольной провидец, как ни силился, понять не мог. — Не следует разделять обязанности с другими, Бруно. — Её голос не звучал настолько сердитым, как ожидал младший из тройняшек, но стальные, жесткие и даже чуть властные нотки пропитывали слова матриарха насквозь. — У каждого из нас есть работа, hijo, и она будет сделана хорошо только в случае, если её будет выполнять тот, на кого она возложена и кто точно знает что делает. Последняя фраза прозвучала жестко и будто бы осознав свою ошибку, Альма бросила на сына извиняющийся взгляд. — Бруно, пойми, мы все рады, что ты постепенно возвращаешься к нам, ко всем нам. — Она мягко провела по его волосам, убирая их за ухо и как-то слишком резко одёрнула руку. Мужчине не хотелось думать, что это произошло из-за увиденных ею шрамов. Как бы Джульета не старалась, её лечебная выпечка не могла заставить эти следы исчезнуть, оставив ему на всю оставшуюся жизнь ненависть перед зеркалами. — Но для того, чтобы быть полезным нашей деревне тебе не нужно вновь заставлять жителей Энканто выполнять поручения, которые подсказывает твой «дар». Застыв, мужчина очень боялся посмотреть в глаза матери. Он догадывался о чем она говорила. В округе не нашлось бы человека, который не слышал о грандиозном скандале, который устроил один из соседей прямо перед окнами Каситы накануне. Ещё с полгода назад Бруно, прогуливаясь утром около вспаханных полей одного из фермеров Энканто, предсказал, что в том месте, где уже лежала хорошая земля и удобрение под посадку, не стоит ничего взращивать. Зная, что его наверняка не послушают, провидец поделился этим откровением со старшей сестрой в надежде получить совет и никак не ожидал, что Джульета решит сама рассказать о ситуации фермеру. Посмеявшийся целительнице в лицо мужчина отослал её восвояси и теперь, когда гнилые всходы отравили чуть ли не половину его урожая, он пришёл к Мадригаль с обвинениями, что она подложила магический яд в почву. Несмотря на то, что местные лишь посмеялись над излишне эмоциональными россказнями чудака, Бруно знал истинного виновника недавнего инцидента. И, судя по всему, Альма тоже. — Мама, я не хотел, чтобы так вышло. — От отчаяния его голос стал не громче шёпота. Печально нахмурившись, он сжал пальцами край рубашки. — И я с-сам поговорю с сеньором Родриго, чтобы он не злился на Джульету. Но… я больше не могу видеть, как страдают те, кому я мог бы помочь. Кого я мог бы спасти, мама. Я знаю, что они не доверяют мне, но если бы люди Энканто… — Люди Энканто способны справиться со своими проблемами и без знания будущего, Бруно. — Альма поднялась со скамейки и, помолчав, бросила на собеседника нечитаемый взгляд из-за плеча. — Я ценю и поддерживаю твоё желание оказывать помощь семье и жителям, hijo. У меня и в мыслях нет останавливать тебя, но пожалуйста пойми, что далеко не все из них готовы вновь работать с твоим «даром». Давай не будем торопить события. Хорошо? — Смягчившись, она коснулась щеки мужчины и приподняла его лицо, чтобы поймать взгляд сына. — Хорошо, мама. — Проглотив горечь в собственном голосе, Бруно медленно моргнул и остался сидеть на скамейке даже после того, как Альма ушла. Птицы, разбуженные утренним солнцем, весело чирикали над головой провидца, однако их трели не касались слуха погруженного в свои мысли мужчины. Пальцы, что сжимали край скамейки, побелели в районе костяшек и подрагивали. Родриго был первым человеком, кому Бруно осмелился вновь предсказывать после своего «длительного исчезновения». До сих пор опасаясь использования своих способностей, Бруно подумал, что в тот момент обязан был помочь пожилому фермеру, позволить ему не выполнять работу дважды, но всё обернулось ещё хуже, чем думал Мадригаль. Сеньора Мендес, молодая мать двоих замечательных детишек, с которыми вела дружбу Мирабель, так вообще выставила его восвояси со своего огорода, как только увидела на пороге, и спасать её кур — почти единственный источник пропитания — от прогулки в желудок ближайшей пумы Бруно пришлось самостоятельно. Заметить сломанный забор Мадригаль смог и без всяких предсказаний. Ему не нужен был «дар», чтобы видеть падающую черепицу или искать сбежавших ослов, но люди продолжали считать любые из его слов пророчествами и действовать вразрез предупреждениям. И если… если так, то, возможно, его мама была права.

***

— Доброе утро, hermanito. — От дружелюбного голоса сестры, раздавшегося в полной тишине кухни за его спиной, мужчина едва не выплеснул содержимое миски на дверцы ближайших шкафчиков. Конечно он знал кто и как скоро должен был появиться в этом месте в такое время, но, видимо, ушёл в свои мысли гораздо глубже, чем думал. Огонь в печи уже разошёлся настолько, чтобы ею можно было пользоваться для готовки. Бруно, до сих пор опасающийся открыто воссоединиться со всей своей семьёй, помогал Джульете с этим последний год, если не больше, подготавливая плиту к её приходу и ингредиенты для блюд, что она собиралась готовить. Зная, насколько тяжёлая ей предстоит работа в больнице, провидцу хотелось хоть немного облегчить её труд. Точно так же незаметно он порой таскал поленья из дровяника или заваривал кофе, чтобы Пепа, которая всегда просыпалась без настроения, могла начать свой день пораньше. Изредка Джульета ловила брата на кухне и они разговаривали, пока не наступало время завтрака и мужчина не растворялся за дверями своей комнаты. Сегодняшняя их беседа, однако, обещала быть не такой тёплой, как обычно. — Д-Джули, прости, я не хотел подставлять тебя, не хотел, чтобы сеньор Родриго кричал и ссорился с тобой, мне нужно было самому сказать ему про урожай и тогда бы он злился на меня, а ты… — Резко прекратив тараторить и заламывать пальцы, Бруно осёкся. Глядя в сощуренные глаза сестры и поджатые губы, мужчина как никогда ощущал вину за то, что натворил. Брови женщины свелись к переносице, ресницы трепетали, и младший из тройняшек заметил, как по её щекам пополз багрянец. Чувствуя тяжесть в груди, перебирая в голове слова извинений, гораздо более весомых, чем те, что выпалил только что, он уже было открыл рот, да так и захлопнул и тихим щелчком зубов. Отшатнувшись и ударившись от неожиданности о кухонную стойку, он с недоумением уставился на Джульету, когда по кухне пронёсся её мелодичный хохот. — Извини, мы говорим о Родриго? Том самом Родриго, который держит на меня жгучую многолетнюю обиду за то, что я не хочу тратить лечебную выпечку из-за его похмелья, да? — Глядя на остолбеневшего брата, она рассмеялась ещё громче и приблизилась, положив руки ему на плечи. — Бруно, не обращай на него внимания. Родриго устроил тот вчерашний концерт даже не из-за урожая, а чтобы насолить мне. Об этом только одна мама и не знает. А если он не внял предупреждениям, это не моя вина и не твоя, hermano. Приобняв младшего, Джульета просунула руку мимо худого тела брата и подхватила со стола миску, в которую Бруно до этого засыпал ингредиенты для теста. Взявшись за работу, украдкой она наблюдала, как постепенно с плеч мужчины спало напряжение. Отмерев, он слабо улыбнулся сестре и вернулся к печи и кофейнику. — Знаешь, вчера Мира спросила меня о тебе. — Простая фраза, от которой Мадригаль едва не выронил из рук ложку. С племянниками Бруно было начать общение тяжелее всего. Работа, которая уже была возложена на хрупкие плечики детей, заставляла их проводить свои дни среди горожан практически в любую погоду. И если взрослые в лице сестёр, Агустина, Феликса и матери сократили, но не прекращали общение с зашуганным родственником, их дети, особенно самые младшие, о дядюшке почти позабыли. Подкормленная слухами фантазия племянников укоренила в их глазах его страшную, пугающую и жуткую версию, не имеющую с реальностью почти ничего общего. Его дверь так и продолжала быть запертой. Бруно изловчился выходить наружу каким-то уж слишком вычурным путём, используя промежутки между внутренней и наружной стенами для своих бесшумных перемещений, поэтому ступеньки, ведущие к его комнате, обросли пылью, паутиной и страшилками. Даже старший сын Пепы, имеющий игривый нрав и склонность к шалостям, постучать в его дверь так и не осмелился. Они боялись его. И он не хотел своим внезапным появлением сделать всё ещё хуже. Знал, что это может сломить его окончательно. По просьбе Бруно сестры пытались начать понемногу рассказывать своим детям о том, каким был и является их брат в реальности. Решив, что пора бы прекратить этот акт добровольной самоизоляции, он хотел, чтобы племянники для начала хоть немного вспомнили его, но пока единственной, кому провидец смог без опаски показаться на глаза была Долорес. Девочка, чья работа заставляла её проводить большую часть времени внутри своей комнаты, оказывается, о присутствии дядюшки в доме знала и в слухи не верила (Бруно подозревал, что Иза и Луиза его тоже не забыли, но старшие дочери Джульеты предпочитали молчать об этом). Их общение нельзя было назвать активным, но племянница обещала ненавязчиво переубедить хотя бы брата. И таскала дяде лепёшки пока никто не видел. Так и получалось, что об ещё одном члене семьи, жившем в стенах этого дома каждый день некоторые его обитатели даже не догадывались. — Ты можешь мне объяснить, почему Камило описал тебя ей как семифутового чужака со светящимися глазами и крысами, которые бегают по спине? Не припомню, чтобы в деревне гуляли слухи такого рода. Пресловутая ложка всё же выскользнула из тонких пальцев, когда мужчина смущенно потёр переносицу. Вот знала Джульета ответ на собственный вопрос, так нет же, надо было обязательно заставить его произнести это вслух. — Он поймал меня на кухне ночью где-то с неделю назад и я напугал его до полусмерти, так как не смог найти фонарик и пользовался свечой. — Бруно горестно вздохнул, вспомнив визг девятилетнего племянника и грохот случайно задетых им тарелок, каким мальчик разбудил половину дома пока падал в обморок. — В её свете мои глаза, конечно, могли показаться сияющими, но крыс на спине, прости, он придумал уже сам. Боюсь, теперь он и слышать обо мне не пожелает. Пепа злится на меня, да? — Нет. Она обещала поговорить с ним. — Джульета тепло улыбнулась. Она как никто другой знала насколько Бруно на самом деле желает воссоединиться с детьми, которых любил с самого их рождения. — Кстати, мама всё же сдалась и разрешила Изабелле работать в нашей оранжерее. И если ты хочешь… Иза не высказала ничего против случайной компании и лишних рук помощи. Больше Джульета не сказала ни слова и вернулась к готовке, мурлыча под нос какой-то прилипчивый мотив. Ей и не нужно было ничего говорить — Бруно без дополнительных подсказок понял, что самая старшая из его племянниц готова заново познакомиться с ним. Исчезнув с кухни этим утром, Бруно полностью избавился от болезненного осадка, засевшего в нём после разговора с матерью.

***

— Ты заблуждаешься. Младший из тройни Мадригаль остановился в коридоре на втором этаже, став случайным свидетелем разговора, что происходил на пороге кухни. Дома практически никого не было, даже Долорес сегодня проводила день в городе, однако в спорящих Бруно без труда узнал своих сестёр и маму. Подслушивать он не собирался. Развернувшись в сторону входа в стены и стараясь абстрагироваться от чужих слов, он всё же остановился, краем уха уловив то, что слышать, очевидно, не должен был. — Способности Бруно могут быть опасными. — Альма явно остановила тираду, что была готова сотрясти воздух полупустого дома в ответ на её слова и продолжила. — Я игнорировала слухи и защищала его, я защищаю его до сих пор, но сейчас как никогда рискованно вновь позволять ему использовать дар для жителей. Его предсказания слишком двояки. Мы не можем допустить таких ошибок. — Мама, если бы Бруно слушали, ни о какой двоякости и не шла бы речь. — Джульета всегда была самой спокойной из тройняшек и судя по голосу даже она была на взводе. — Бруно никогда, ни разу не шутил ни с одним из наших соседей, просто они отказываются понимать как работают его силы. — Туча за окном напомнила о себе раскатом грома. Послышалось шуршание, словно Пепа опять схватилась за свою толстую косу, начав теребить её, чтобы успокоиться. — Его силы приносят Энканто один лишь вред! — Слова матери эхом ударились о пустые стены и ножом впились в грудь провидца. — Он не может решать за людей как поступать, не может точно знать, что прав! — Осознав, что кричит, Альма помолчала, сделав свой тон в разы тише и спокойнее. — Мы все неоднократно видели к чему может привести неправильный выбор этих «вариантов». И для Энканто, и для него самого будет лучше, если он навсегда прекратит использовать свой дар. Пошатнувшись, Бруно медленно отошёл от перил. Сестры тут же принялись спорить с матерью, но их слова до мужчины уже не долетали. На ватных ногах он скользнул в дыру за картиной, однако идти дальше сил у него не осталось. Осев на пол прямо там, где стоял, провидец уставился в одну точку перед собой и утонул в отравленном океане горьких мыслей. Опасен. Действительно опасен. Бруно никогда раньше не задумывался, а может ли он ошибаться, когда создаёт для людей предсказания? Может ли он, сам не подозревая того, направить человека туда, где ему суждено попасть в беду? Погибнуть? Если раньше в Бруно была уверенность, хоть какая-то, в своих силах, в способностях, что, как он верил, могли бы помочь окружающим, после слов матери это чувство начало испаряться. Все те люди, кто обвинял его пророчества, кто злился на него и пускал про него злые слухи, все они будто бы стояли над ним в тот момент, и их слова уже не казались ему тем, что легко можно было бы пропустить мимо ушей. Возможно, они были правы. Все они. И если матриарх Мадригаль, его единственный родитель, тоже считала, что ему не стоит использовать свои силы… Бруно следует прислушаться. Солнечный луч, последний, что оставался на небе и освещал дверь в комнату мужчины, погас и одарил зеленоватое дерево темными оттенками.

***

Сидя прямо на полу и подогнув к себе ноги, покрытые длинной ярко-оранжевой юбкой, Пепа нервно теребила кисточку на рукаве блузки. В полной тишине позднего вечера её мысли разбредались как муравьи, неприятно вороша все её тревоги снова и снова. Заставляя себя повторять свою успокаивающую мантру, чтобы не портить столь приятную ночь, средняя из тройни Мадригаль смотрела, как на небе, пока ещё чистом, одна за одной загораются звёзды. За её спиной послышался едва уловимый скрип. — Джульета сказала, что ты сегодня ни разу не был на кухне. Я не думаю, что ты нашёл себе какую-нибудь еду и принесла тебе немного. — Пепа вздохнула, вторя родному брату по ту сторону картины, прикрывающей один из многочисленных ходов в стены. Его шаркающие шаги послышались совсем рядом, будто он подошёл вплотную. — Прости, на самом деле я… — Если ты сейчас скажешь, что сыт, я поднимусь с этого пола, сорву эту чертову картину и потащу тебя за нормальный стол с нормальной тарелкой, hermanito. — Одно из облачков на небе налилось свинцом и поплыло дальше, грозясь пролиться дождём на полях за десятки миль отсюда. Прикрыв глаза, Пепа прошептала мантру в тысячный раз за этот вечер. Женщина всегда понимала чувства своего брата и делала это до сих пор, но хотела просто видеть его лицо и разговаривать с ним, а не ловить исчезающий в темноте пыльных стен силуэт. Рождение третьего ребёнка и уход за ним (Бруно, давай будем честными, Антонио не мог сам по себе успокаиваться многими ночами, когда его плач затихал так же быстро, как и начинался) были, пожалуй, единственной причиной, почему рыжая до сих пор не выволокла Бруно наружу за шкирку, невзирая на его страхи и просьбы Джульеты быть к нему более терпеливой. — Спасибо, Пепа. — Его голос был буквально пропитан хрипом, и из него тот с упорством лепил искреннюю благодарность. Бессильная злость женщины мгновенно уступила место смиренной печали. Обладанием идентичной внешности природа тройняшек обделила, зато отыгралась на схожих чертах характера. С братом точно было что-то не так (что с человеком, пережившим похищение, пытки и добровольно запершимся в стенах своего дома могло быть так?), но к себе он сейчас точно никого не подпустит, Пепа знала. Встав с пола, женщина обернулась и положила руку на стену рядом с рамой картины. Как бы сильно ей не хотелось ворваться в личное пространство брата, она уловила его безмолвную просьбу ненадолго оставить его совершенно одного. — Поешь, hermano. Мне невыносимо видеть, как ты превращаешься в призрак грабель. — Пресловутая сырость дождя таки повеяла с улицы, и женщина с раздражением запустила пальцы в рыжую косу. За стеной послышалась слабая усмешка. — Знаешь ведь как говорят: если яблонька всё та же, одно яблоко от другого… — Яблонулось недалеко. — С деланным раздражением Пепа сдула с лица вечно мешающиеся волосы. О, она давно переросла свою подростковую щуплость, но младший периодически продолжал кидать ей шпильки по поводу излишней худобы в ответ на её подколы. Хоть что-то в них обоих оставалось неизменным. Последний раз женщина наклонилась к полу и накрыла тарелку на подносе салфеткой. Рядом с ней стоял кувшин с любимым соком Бруно, который Пепа с боем весь вечер уберегала от домашних. Не став говорить больше ничего, она тихо ушла в направлении своей комнаты, уже не видя, как картина через какое-то время приоткрылась и худые бледные руки забрали поднос. Кувшин опасно звякнул, и провидец постарался как можно быстрее вернуться к себе и найти твёрдую поверхность, прежде чем его дрожащие руки перестанут удерживать ношу. Оперевшись о стол, Бруно тихо выдохнул. Это недосып. Простой, банальный и элементарный недосып, и не важно, что тело тряслось как при лихорадке. Отбросив дурные мысли, он осмотрел передачку сестры и не мог не улыбнуться. Лепёшки ещё даже не успели остыть. Зажмурившись, мужчина с силой сжал в кулак дрогнувшую руку, которой потянулся к пище и прижал к себе, согнувшись. Нет. Нет, нет, нет. Не снова. Не сейчас. Такое знакомое и такое ненавистное зеленоватое свечение танцевало на периферии его зрения, но, ровно как и настойчиво шепчущий внутренний голос, Бруно силой воли подавил свою способность. Не сумев удержаться на ногах, провидец обессиленно рухнул на колени и ухватился за спинку стула, делая глубокие вдохи и выдохи. И для Энканто, и для него самого будет лучше, если он навсегда прекратит использовать свой дар. Слова матери эхом прокручивались в его разуме снова и снова. Его способность была опасна. Насколько ужасным будет предсказание, если Бруно сейчас позволит себе выпустить его? На какие непростительные поступки «дар» толкнёт его в этот раз и сколько жизней он порушит, даже не узнав об этом? Что бы ни пытался подсказать ему собственный разум, мужчина попросту боялся сделать ещё хуже. Пусть даже это и приносило ему самому настоящую боль. И не только физическую.

***

Давление на глазах и головокружение стали постоянными уже к следующей ночи. Лечебная выпечка сестры совершенно не помогла справиться с этим состоянием, в глубине души начиная пугать провидца. Он просыпался с ощущением страха и глубокого отчаяния в груди, дрожью в руках и чувством, что нужно куда-то бежать, но сразу же забывал куда и по какой причине. Он пытался отвлечься, пытался найти что-то, что заставило бы его забыть о даре, настойчиво стучащем по черепной коробке. Не помогало хобби, не спасали книги, даже уборка, которую он затеял, не справилась с его постоянной нервозностью. Нечто из будущего упорно пыталось проскользнуть в настоящее его руками, колотило по разуму и заставляло задумываться насколько же права мама и насколько прав или не прав будет он сам, если последний разочек даст себе увидеть грядущее. За окном были кромешные сумерки. Деревня в это время засыпала: люди исчезали с уютных улочек, загоняли животных в дома и гасили огоньки, оставляя только ночники-лучинки у окон для самых маленьких детей. Вот только сегодня… Бруно казалось, или огней стало как-то слишком много? У самых крайних домов деревни этих фонарей было столько, будто кто-то собрал все светильники города и включил их у себя во дворе. И свет этот перемещался, быстро, агрессивно и с криками. Сжав руками подоконник, Бруно едва не вывалился из окна, пока не понял, что люди, несшие эти фонари, приближаются к его дому. Это были не горожане, не торговцы, не заблудившиеся путники. Это были солдаты. Толпа незнакомцев с закрытыми маской лицами отбивала любого, кто пытался встать у них на пути. Люди прятались в домах, сбегали в лес, мужчины, что имели смелость пойти врагам наперекор, успевали уйти прочь, прежде чем любое из ружий этих людей оборвёт их жизни. Энканто нечего было противопоставить вооруженным и агрессивно настроенным нападающим. Бруно отшатнулся от оконной рамы и споткнулся о собственные ноги, стремясь вниз, к своей семье, наплевав на страхи. Он должен был знать. Должен был предвидеть, что этой ночью над Энканто нависнет угроза. Эти люди пришли сюда отнюдь не убивать и грабить, они что-то искали, но что? Остановившись на месте, Бруно сощурился, когда пульсация изумрудного свечения вновь подступила к его глазам. Он мог узнать. Должен был. И в следующее же мгновение перед провидцем знакомых стен комнаты уже не было. Из зелёного песка, танцующего вихрем в его воображении, соткались знакомые колонны и стены. Бруно обнаружил себя в патио Каситы, ровно как в самом первом и единственном видении, что он создал в плену у Пабло Гонсалеса. Тогда вид родного дома успокаивал, сейчас же, смотря на сломанные и висящие на погнутых петлях ворота, внутри Бруно огнём клокотала тревога. Имея лишь роль наблюдателя, он с ужасом смотрел, как мимо входа пробегают солдаты, оставляя за собой шлейф из изумрудного песка вместо капель дождя. Люди в неизвестной военной форме двигались хаотично, воровато оглядывались и кричали друг другу то, что предсказатель никак не мог уловить в безмолвной картинке. Сделав маленький шажок вперёд, Бруно ощутил, что больше не может дышать. Слеза скатилась по его щеке и он попытался протянуть руку, но пальцы ловили лишь невидимый песок, из которого был создан образ человека, схватившего двух детей и потащившего их с собой. Кудрявый мальчик, бессильно отбивающийся маленьким кулачком и девочка, в локоны которой была вплетена заколка с бабочкой. Люди в видении забрали с собой Камило и Мирабель. Последние мгновения изумрудной картинки оборвались и растаяли, когда Бруно попытался бежать за детьми. Вместо твёрдого камня патио его нога ступила в пустоту и мужчина едва не скатился кубарем с лестницы, чуть не свернув себе шею. Племянники. Там были его племянники. И если крики, что он слышал с улицы, были тем, о чем он думал, видение показало ему то, что произойдёт прямо сейчас. Был его дар опасен или нет, мог ли Бруно на самом деле доверять увиденному, было всё равно. Даже если риск потерять детей был призрачным, мужчина не мог просто оставить всё как есть. До последнего младший из тройни Мадригаль надеялся, что его видения, так же как предвидения будущего, могли иметь несколько вариантов и перед ним только что был лишь один из них. Что всё ещё можно исправить, что на самом деле все его племянники со своими родителями в безопасности, а у Бруно есть время понять, что нужно сделать, чтобы предотвратить нарисованное его разумом будущее. — Бежим! — Стоило предсказателю отпереть дверь и спуститься в коридор, его тут же подхватили под локти сильные руки и поволокли за собой. Голос Агустина был взволнованным, почти кричащим, но шурин изо всех сил старался сохранять самообладание. Пытаясь задать вопрос, Бруно семенил рядом с мужем своей сестры, переставляя ноги в попытке угнаться за чужим темпом. В суматохе достучаться хоть до кого-нибудь оказалось гораздо более сложной задачей, чем провидец представлял. Знакомые лица, искаженные ужасом, мелькали перед глазами, Бруно безуспешно мотал головой, пока вслед за Агустином не спустился по узкой каменной лестнице в подвал. Пепа спорила с матерью, пытавшейся позвонить подмоге, что могла бы попробовать вызвать ураган или молнии, прогнать этих людей, но раз за разом встречала отказ. Феликс прижимал к себе полугодовалого сына, Джульета металась между порезанной стеклом рукой Изабеллы и Луизой, пытавшейся успокоить оглушенную Долорес. Провидец несколько раз оглядел небольшую комнатку, бесполезно надеясь, что он просто не заметил ещё две маленькие фигурки среди напуганной семьи. — Агустин, где Мирабель? И где Камило? — В отчаянии Бруно схватился за плечи шурина, уже жалея, что спустился сюда, а не побежал на поиски сразу. Его голос, хриплый, но громкий от страха, мгновенно приковал к себе внимание всех в крошечной комнате. Собиравшийся было открыть рот Агустин встретился взглядом с женой, но в ответ получил лишь ужас осознания. В отчаянии она огляделась, понимая, что двух членов семьи с ними действительно нет. — Я ходил в их комнаты и не нашёл их там, думал, что их уже вывели. — Феликс покрепче прижал к себе ребёнка и без удивления заметил в воздухе запах озона. Пепа редко могла создать облака прямо в комнате, однако её тревога явно начала выходить за рамки обычных переживаний. — Мы ведь все пришли только что. — Dios mío, я думал они уже тут. — Агустин освободился от хватки названного брата, что становилась крепче с каждой секундой. Не став дожидаться реакции остальных, Бруно, стоящий ближе всего, первым метнулся к тяжёлой двери, ограждающей лестницу наверх. Как он мог быть таким наивным? Вот о чем было его видение, вот что пытались сказать ему его же собственные способности, упорно бьющие по голове последние двое суток. Дети остались там, наверху, без защиты и поддержки, с риском попасться людям, способным причинить им вред. И чем быстрее они найдут их, тем… Едва коснувшись дверной ручки, Бруно вздрогнул и застыл как вкопанный. Сейчас, не сдерживая свои силы, он получал предупреждение за предупреждением, но никак не мог понять. Всегда существовало несколько вариантов развития событий, что он был способен предугадать. Их практически никогда не было только два, на самом деле их счёт мог идти на сотни или даже тысячи, просто Бруно предпочитал выбирать из нескольких самых значимых. Так почему как бы он не прикидывал, как далеко бы ни уходил в предвещении, единственным вариантом для всей семьи сейчас было не выходить за эту дверь? А если хоть кто-нибудь из них пересечёт порог этой комнаты, поднимется по ступенькам, хоть на секунду выйдет наружу, для них, для всех них, останется лишь один исход. Смерть.

Смерть.

Смерть.

С М Е Р Т Ь.

Рука, коснувшаяся его плеча, откинула Бруно в реальность. Он понял, что по-прежнему стоит и со всей силы сжимает ручку двери, а семья взволнованно наблюдает за ним. — Бруно, давай мы пойдём туда сами, ты можешь остаться здесь. — Феликс попытался отстранить его с дороги, но недоуменно посмотрел на брата жены, когда понял, что тот не пожелал шевельнуться ни на толику. — Эй, нам надо… — …Нет. — Что значит «нет»? — Агустин, чей голос дрогнул, встал на один уровень с Феликсом и попытался заглянуть провидцу в глаза. Яркое свечение его радужки на одну секунду выбило лингвиста из колеи. Бруно ощущал, как его тело начало дрожать. Ему было страшно, ему было больно, ему было очень горько и противно от того, что он вынужден делать, но не мог допустить ни малейшего шанса, что его семья погибнет. Знал, что кроме как бросить снаружи детей, ждать и надеяться, что они спрятались, иного выхода нет. Умолять чтобы его видение не сбылось. Развернувшись, он вцепился в дверные ручки у себя за спиной и в отчаянии посмотрел на свою семью. По его щекам катились слёзы. — Если хоть один из нас покинет эту комнату сейчас, мы все погибнем. — Дрожь заставляла его проглатывать части слов, но его речь звучала достаточно громко. Племянницы кидали на него встревоженные взгляды, а Пепа смотрела на него со смесью шока и ярости, передавая сына на руки сестре. — Бруно, сейчас не время для твоих предсказаний! — Кинув телефон прямо на пол, Альма крикнула так громко, что младший из тройняшек невольно напрягся. Но как бы он ни был напуган, ручку двери и зажатый в кулаке ключ он так и не выпустил. — Мама, пожалуйста! Мы успеем спасти их, но если сейчас каждый из нас умрёт, помогать Майло и Мире будет некому! — Он замолчал, низко опустив голову. Пусть каждый из них будет его ненавидеть, заслуженно ненавидеть, он не мог допустить, чтобы любой из предсказанных его даром путей стал реальностью. Сильные руки Феликса пытались оттащить его от двери и ему пришлось отвернуться, чтобы защитить себя и устоять на месте. Шурин пытался поднять его в воздух, оторвать его пальцы от ручек, но Бруно вложил в эту хватку последние силы. Он считал. Пока Джульета за его спиной кричала не своим голосом, пока Агустин пытался найти другой выход, а Пепа наносила ему удар за ударом в отчаянии и плакала, уверяя, что больше никогда не назовёт его братом, если он не пропустит их, Бруно считал. Отсчитывал секунды до того момента, когда опасность минует, когда их смерть перестанет быть единственным исходом и когда он сможет броситься вслед за племянниками. Когда он может перестать ощущать, что совершил чудовищную ошибку. Ключ не сразу поддался его окоченевшим пальцам. Пепа замерла в изумлении, когда брат, так упорно не позволяющий им всем отправиться за её сыном и племянницей, опрометью выскочил за дверь и, спотыкаясь на лестнице, побежал в сторону улицы. Деревня казалась опустевшей. Не было слышно криков, не чувствовался запах пожаров, лишь ночной ураганный ветер трепал дверцы покосившихся ворот патио, державшихся на поломанных петлях. В отличие от видения, макушки с заколкой-бабочкой и рыжево-каштановых кудряшек за этими воротами не было. Голова разрывалась на части, однако Бруно смог заставить свои способности подсказать, что искать детей в доме бессмысленно. Их тут нет. Они не погибли, точно не погибли, но поблизости их нет. Интуиция потянула на улицу, прочь из деревни, к густым зарослям джунглей. Дождь, хлынувший с неба, насквозь промочил его одежду, заставляя дрожать. Сзади слышались крики, зовущие Бруно по имени, но единственной целью мужчины было догнать тех, кто забрал его племянников. И он бежал. Бежал через ночной лес, бежал по воде реки, бежал по каменным тропинкам, сбивая себе все ноги, пока за мгновение не потерял свою способность предсказывать направление. Голова пустая, лишь звон в ушах да боль остались с ним вместо шепота, рукой ведущего его за детьми. Один, в полночном лесу под ливнем, Бруно отчаянно продолжил бежать, пока в предрассветных едва проглядных сумерках не наткнулся на каменный завал вместо выхода из Энканто.

***

Джульета нашла брата после того, как улица посветлела, лежащим на земле у их дома, изможденного, полностью вымотанного и без сознания. На его пальцах были раны, размываемые непрекращающимся дождём, ужасные царапины, словно он пытался разбить камни голыми руками. Ноги, босые и стёртые в кровь, с налепившимися прошлогодними листьями и измазанные в земле, были прижаты к телу, Бруно дрожал так, словно находился в бреду самой страшной лихорадки. А из его глаз, покрасневших и опухших, не переставая стекали по испачканным щекам горькие обжигающие слёзы. Его силы так и продолжали быть похороненными под его ненавистью к себе и эмоциональным истощением. Но даже не имея подсказок Бруно знал что ему нужно делать. В суматохе попыток выяснить что произошло провидец незаметно выскользнул из родного дома, поклявшись, что вернёт детей обратно. Он знал, насколько трусливым мог показаться его побег. Знал, насколько семья справедливо злится на него. Но так же он знал, что, останься он ещё хоть на день, они не позволили бы ему пойти за племянниками. А он должен был. Чувство вины, глубоко поселившееся в сердце мужчины, стало причиной, заставившей его переступить через самого себя, избавиться от своего страха прошлого. Ведь именно с ним, источником этого страха, ему и предстояло столкнуться. Ему предстояло убедиться в причастности Пабло Гонсалеса и найти где он держит детей. По мере того, как Бруно искал информацию, он понимал, что это похищение, прикрытое концертом из красочного и пугающего нападения на Энканто, было спланировано не один год назад. Его бывший мучитель, потерявший всё, нашел для себя опору за пределами Колумбии и целый год вел какие-то исследования исключительно ради маскировки. Ради того, чтобы ему было что предъявить в ответ на обвинения Мадригаль, чем прикрыться перед детективами и что оставить после себя, прежде чем исчезнуть насовсем. Дар Бруно вернулся к нему лишь спустя время. И это было тем единственным, позволившим ему зайти так далеко после каждого тупика, в который он упирался во время карабканья по ниточке, что вела его к Гонсалес. Он находил информацию, находил их людей, но не мог приблизиться. Не мог найти точное место, где держат детей. Во время тайных возвращений домой, прежде чем каждый раз уехать ещё дальше, Бруно наблюдал за семьёй. Мгновения, позволяющие ему убедиться, что родные по-прежнему в безопасности. Что они там, что целы, что живы. Пусть он уже никогда не сможет быть их частью. Но обязательно сделает так, чтобы в этой семье недоставало всего одного человека, а не трёх.

***

Колумбия, Энканто, настоящее время

— То, что я сделал не было единственной причиной, по которой я отправился на поиски. — Всё время, что Бруно рассказывал им эту историю, он ни разу не поднял глаза. Не мог пока заставить себя увидеть в их лицах ненависть к себе. — Я не… я не собирался скрывать этого от вас. Так или иначе я рассказал бы вам о том, что на самом деле случилось. Сбившись, он прочистил горло от дрожи и хрипа. Оба племянника продолжали стоять перед ним в абсолютном молчании. — Я боялся, что если вы узнаете об этом до того, как мы вернёмся, вы… не позволите мне привести вас домой. А я не мог… не мог снова потерять вас, ребята. Мне не хотелось, чтобы после всего этого кто-либо опять причинил вам боль. Но так вышло… так вышло, что этим «кем-то» стал я. — Судорожно вздохнув, он прогнал слёзы. — Мне так… так жаль. Я виноват перед вами, перед всей нашей семьёй. Я больше не имею права ждать доверия от вас и пойму, если вы не захотите разговаривать со мной. Вы не должны прощать меня. Но у меня… есть просьба, лишь одна. Прошу, позвольте мне безопасно привести вас к самому дому, вернуть вас вашим родителям, и если вы захотите я… сразу же уйду. Навсегда. Обещаю. Между ними повисла тишина. Краем глаза Бруно заметил, что Камило покрепче обнял свою сестру. Внутри провидца сидел страх, что вместо криков и обвинений они решат убежать и спрятаться. — Я… хорошо помню тот день. — Когда Мирабель начала говорить, у мужчины екнуло сердце. До этого дети боялись даже упоминать момент, когда их похитили. — Вокруг было… так много криков. Так много страха. Мы с Майло тогда задержались на улице до поздней ночи, и когда мы почти добежали до дома… они схватили нас. — Они потащили нас вслед за своими людьми и запретили нам кричать. Они… делали нам больно, чтобы мы послушались. — Поняв, что сестра больше не может говорить, Камило продолжил вместо неё. — И когда мы поняли, что они собираются забрать нас из дома насовсем, мы с Мирой в тот момент желали только одного. Чтобы любой из нашей семьи, чтобы кто-либо… прийти за нами не смог. Полностью ошарашенный, Бруно резко вскинул голову, посмотрев на племянников впервые с момента, как начал рассказ. Дети выглядели подавленными. Подавленными, грустными, но не озлобленными. Он пытался найти в их лицах хоть что-то, похожее на гнев, но не находил. — Что ты… — Они хотели похитить не только нас, но им не удалось найти никого другого в доме. Эти люди ждали, чтобы кто-то из нашей семьи появился. Искали, даже обшаривали комнаты. — Мирабель сделала глубокий вдох и продолжила. — Но потом они заговорили про то, что их время вышло и собрались уйти. Я помню, как кто-то из соседей пытался помочь. Но… Эти люди… стреляли. Они угрожали убить любого, кто встал бы у них на пути. В тот момент они не стали бы смотреть кто именно пытается сделать это. — Девочка задрожала. — Tío Бруно, они бы убили каждого из нашей семьи, если бы тогда они не задержались. Если бы ты их не задержал. Ты… на самом деле спас им жизни. И даже несмотря на то, что мы попали к этим людям… на свою семью мы никогда не злились. И теперь это имеет гораздо больше смысла. — Мирабель подняла на него глаза, в уголках которых стояли слёзы. На её лице появилась дрожащая улыбка. — Спасибо, tío. Абсолютно опустошенный, мужчина рухнул на колени. Последняя фраза племянницы звучала у него в голове настолько громко, что он не сразу заметил детей, присевших перед ним, испугавшихся за него. Ему казалось, что он заметил влагу у них на щеках, но ошибся. Капелька за капелькой, слезинки срывались вниз и исчезали в густой траве под его ногами. Эти обжигающие слёзы принадлежали ему. Он долго плакал. И Камило, и Мирабель, они оба тут же обняли его и прижались так крепко, что практически заставили его тело прекратить дрожать. Они больше ничего не говорили, не спрашивали и не пытались доказать, лишь цеплялись за его, повисшее на худом теле, пальто, отказываясь отпускать. Просто были рядом настолько близко, чтобы всё это не казалось ему прекрасным сном. Он не спал. В этот раз он определенно точно не спал. Дети не злились на него за то, что он сделал. Они не ненавидели его. Все эти годы, каждый день он боялся представить себе их реакцию на то, что на самом деле стояло за их похищением, но никогда не думал, что ошибался. Никогда не думал, что после этой ужасной трагедии получит взамен благодарность, а не отвращение. Сидя там, в том заповедном лесу Энканто прямо на коленях посреди мягкого мха, Бруно ощущал, что с его плеч понемногу спадает часть груза, что он тащил за собой каждое мгновение своего существования долгие и горькие шесть последних лет. И заменяется теплом, что так легко дарили ему его племянники.

***

Солнце поднялось над верхушками даже самых высоких деревьев, когда путники пересекли границу деревни. Нервно поглаживая своих крыс, оглядываясь и то и дело спотыкаясь на ровном месте, Бруно понял, что начал задерживать подростков. Ноги отказывались слушаться после того, как впереди показалась стена из цветного кирпича. Их родной дом, из которого он сбежал шесть лет назад. Когда он изредка прокрадывался обратно в Энканто, предсказатель ни разу не позволил себе войти внутрь. Он просто не мог сделать этого. Поклявшись однажды, что не ступит на порог la Casa Madrigal без своих потерянных племянников, он пытался понять, что останавливало его теперь, когда он медленно брёл следом за ними, живыми и целыми, пока они во все глаза рассматривали знакомые улицы и дома. Что-то, скребущееся внутри него отравленными скрюченными когтями, не позволяло ему сделать шаг через ворота Каситы. Он застыл. — Tío Бруно? — Камило сжал его руку. Предполагалось, что это он будет моральной опорой этим детям, а не наоборот. — Мне нужна… всего пара минут. — Усадив крысу в карман, мужчина понял, что ему холодно в своём пальто несмотря на то, что вокруг было солнечно. — Я буду рядом как и обещал, я не собираюсь сбегать, просто… — Всё в порядке. — Мирабель порывисто обняла его. Даже за такой короткий миг Бруно ощутил, что племянница и сама слегка дрожит. — Ты не обязан идти с нами прямо сейчас. Я думаю… мы должны сделать это самостоятельно. Мы будем ждать тебя, tío. Зачем-то помахав ему, оба подростка двинулись в сторону главного входа, залитого рассветным солнцем. Огромная деревянная дверь со схематичным изображением их семьи покачивала открытыми створками под дуновением ветерка. Мирабель вздрогнула. Едва ощутимым касанием она провела по рисунку, вырезанному на деревянной вставке. Изображение было всё тем же. Их улыбающимся портретам под слоем старой и уже не блестящей золотой краски по-прежнему было девять лет. Ей не хотелось представлять сколько боли испытывала Джульета, открывая эти ворота каждое утро, чтобы выйти на улицу. Сколько раз Агустин смахивал слезу, проходя мимо с охапкой дров или кучей своих любимых книг. Камило рядом со своей сестрой неотрывно смотрел прищуренными глазами на пару потускневших изображений своих родителей. Наверняка представлял как много гроз и ураганов пролилось на это дерево. Как много слов, нежных, ласковых, но дрожащих, было произнесено в этом месте его отцом. И сколько раз Изабелла щурилась, избавляясь от слёз, которым не могла позволить пролиться, несмотря на дикое желание. Как часто после того, как Долорес заходила в дом, из её комнаты лилась по коридорам печальная, пропитанная сестринской болью мелодия скрипки. Как много раз Луиза, изможденная, уставшая и практически сломленная, изливала душу этому портрету как единственной вещи, которой могла доверить свои слабости. Камило дрогнул, опустив голову к совсем свежим линиям. В этом доме были и те, кто не мог понять горечи остальных, рассматривающих это изображение. По крайней мере подросткам оставалось надеяться, что всё это так. В глубине каждого их них двоих сидел крошечный царапающий осколок страха, что семья уже совершенно иначе реагирует на их исчезновение. Повернувшись к сестре, Камило предложил ей свою ладонь. Сомкнув их руки, Мирабель кивнула ему и снова повернулась к двери. Нерешительно и робко, с абсолютно лишним промедлением она положила пальцы на круглую золотую ручку с инициалом их фамилии и сжала её. Дрожащей рукой мальчик повторил её действие, и вместе с сестрой они потянули двери на себя. Внутри полутемного прохладного патио не оказалось ни единой души. Обстановка практически не поменялась, добавилась лишь пара новых тумб и горшков с очень красивыми дикими растениями и кактусами. Мирабель тронула один из них, нежно проведя подушечками пальцев по лепесткам цветка среди острых иголок. Она даже не думала, что такие колючие пустынные растения могут быть такими красивыми. Ей хотелось верить, что она правильно предполагает чьими руками они были выращены. Подняв голову, она посмотрела на двери. Те самые, созданием которых так гордился tío Феликс, покрытие которых накапливало солнечный свет и отдавало его по ночам едва заметным золотым блеском. Те самые, в которые она, ранняя пташка, так любила стучать по утрам, созывая семью на завтрак. Она всегда пропускала одну дверь, тусклую из-за того, что та всегда находилась в тени. Больше девушка не пройдёт мимо неё. Камило подошёл к кузине и мягко прислонился к её плечу. Его руки подергивало мелкой дрожью, он продолжал нервно оглядываться по сторонам, сам не зная что именно так боится или жаждет увидеть. Девушка не стала останавливать его, когда он дернул капюшон, полностью скрывая своё лицо. Обоим не верилось, что им на самом деле удалось вернуться сюда. Подростки вздрогнули, когда со стороны кухни послышалось шипение. Повернув головы на звук, они ощутили волну аппетитно пахнущего воздуха, тянущегося из дверного проёма обители Джульеты. В волнении Мирабель не сразу поняла, что брат мягко подталкивает её вперёд. Первый шаг дался нелегко. Метаясь между тем, чтобы ринуться навстречу объятиям матери и опасениями, что её новый вид испугает женщину, Мирабель долгое время стояла в оцепенении на пороге, глубоко дыша. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Она будет рада. Она всё ещё её любит. Она не забыла её. Она… Она не здесь. Замерев посреди пустой кухни, Мирабель не знала что ей стоит делать дальше. На разогретой печи с опалинами в виде ободков кастрюль стоял подготовленный противень с сырым тестом. Над самым потолком висели пучки пряных трав, свежих и почти готовых к консервированию. Кухня казалась такой же уютной, какой была всегда, за исключением лёгкого беспорядка, который Джульета раньше никогда не позволяла себе. Не такого, какой может развести любая хозяйка в процессе готовки. Было в этом что-то неправильное. Что-то болезненное и холодное. Подошедший поближе Камило выглядел таким же растерянным, оглядывая своё любимое некогда место, залитое утренним теплым солнцем. Молча паренёк заглядывал за углы, где могла бы оказаться старшая дочь Альмы Мадригаль. Всё выглядело так, словно Джульета только что была здесь. — М-Может нам стоит… — Ага, попались! Бодрый мелодичный голос, прозвучавший на всю комнату с порога, своей неожиданностью заставил обоих подростков инстинктивно отбежать к самому концу кухни и забиться в угол за стойкой с цветами. Замерев на пороге, женщина некоторое время смотрела на колышущиеся стебли растений, прежде чем на выдохе её взгляд смягчился и из немного недовольного стал снисходительным. Поставив на стол стопку тарелок, Джульета улыбнулась и отвернулась к кухонному столу, взяв в руки миску с поднявшимся тестом. — Обычно я не жду внезапных гостей раньше обеда. Не думала, что наши соседские ребятишки умеют вставать с восходом. — В её голосе звучала такая нежность, что у Мирабель невольно заслезились глаза. Даже зная, что мама не понимает кто именно прячется сейчас на её кухне, девочка не могла остаться равнодушной к теплоте, буквально пронизывающей каждое её слово. — Это… случайность. — Почувствовав необходимость ответить, Камило надеялся, что его голос будет слышно из-за стойки. Рука Джульеты, потянувшаяся к верхней полке, дрогнула словно от неожиданности, но женщина не дала себе остановиться. Специально работая спиной к подросткам, она продолжала заниматься своим делом, пытаясь создать ощущение непринужденности. Она всегда хорошо умела понимать, когда другим плохо. Или страшно. — Мы не хотели врываться. — Кто-то поранился? — На этот раз мягкость её голоса была подмешана беспокойством. Мельком посмотрев в ту сторону, где затаились дети, она сразу же пожалела, услышав, что это напугало их. — Н-Нет, никто не пострадал, мы просто… мы… — Мирабель почувствовала, как Камило сжал её руку, постучав большим пальцем по коже, пока она смотрела на спину женщины сквозь горшки с цветами. Джульета немного похудела. Её кожа, когда-то загорелая и темная, побледнела и потеряла свой здоровый цвет. Далеко не так, как у tío Бруно, но гораздо серее, чем девушка помнила. В её длинных кудрявых волосах, убранных в косу и пучок, проглядывалось гораздо больше серебряных прядей, чем следовало. В движениях появилась рваность. Женщина выдохнула, как делала всякий раз, когда улыбалась. Она вывалила тесто на стол и принялась формировать из него шарики. — Конечно мне больше нравится, когда я точно знаю кто и когда навестит наш дом, но это не значит, что я буду сердиться на вас, ребята. — Очистив руки от муки, Джульета раскрыла шкаф с посудой. — Можете не прятаться, я не собираюсь ругаться. — У вас на кухне очень красивые цветы. — Камило выпалил первое, что пришло ему в голову, из-за чего Мирабель замахала на него руками. Активное шевеление в их убежище на полу заставило старшую из тройни Мадригаль снова повернуться в их сторону. Их диалог нельзя было назвать долгим, но каждый раз, когда женщина слышала голос любого из подростков, на её лице появлялось странное нечитаемое выражение. — О, их вырастила моя старшая дочь, Изабелла. — Джульета вернулась обратно к готовке до того, как что-то ещё успело сорваться с кончика её языка. — Она так много времени тратит на каждое новое растение, чтобы оно получилось превосходным. Замашки перфекциониста, в хорошем смысле. — Женщина мягко засмеялась. — Ay, señorita Perfecta в своём репертуаре. — Мирабель фыркнула и только после того, как заметила вытаращенные глаза брата, осознала, что фразу эту произнесла вслух. Заткнув рот ладонями, она посмотрела на свою маму. Женщина всё ещё стояла к ним спиной и снисходительно посмеивалась, однако из её рук неловко выпала кисточка для масла. Словно удивившись своей внезапной неуклюжести, Джульета отложила кисть в сторону. — Уверена, вы понимаете её, ведь каждый из нас хоть раз сталкивался с тем, во что хотелось бы вложить всю свою душу. — Джульета с улыбкой отправила противень с тестом в печь и начала искать что-то по ящикам. Мирабель машинально покивала головой, соглашаясь с этими словами. Камило рядом с ней затих, размышляя о чем-то своём. — И не важно насколько это что-то крошечное, если это то, что тебе нравится. — Мира задумчиво собрала в складки подол своей юбки и уставилась на рисунок, который сама там сделала. — Да, именно! — Не то удивленно, не то радостно отозвалась Джульета и принялась доставать чайные тарелочки с чашками. — Слышала когда-нибудь? Любой путь берёт начало с маленького шажка. — Как любая вышивка не станет прекрасной без первого стежка. — Закончила вместо неё Мирабель и слегка улыбнулась, проведя пальцами по ниткам. Со стороны шкафа, у которого хлопотала Джульета, послышался оглушающий звон фарфора. Чашки, тарелки, блюдца, всё то, что женщина собиралась перенести на стол осколками лежало перед её ногами, но по какой-то причине она не спешила подбирать их. Встрепенувшиеся подростки испуганно наблюдали, как она, простояв в оцепенении почти полминуты, резко обернулась к стойке, за которой спрятались её внезапные гости. Карие глаза старшей из тройни Мадригаль были широко распахнуты. Кончики её пальцев подрагивали. — М… Мирабель?.. Девушка дёрнулась. Джульета смотрела ей прямо в лицо, и что-то неведомое заставило её вылезти из своего убежища, робко встав на ноги. Брат последовал за ней, медленно и осторожно выбираясь из-за растений. — Мама… — К горлу подкатил ком. Внезапность от такого быстрого узнавания напрочь выбила из головы всё то, что девочка планировала сказать родительнице при этой встрече. Мирабель и думать забыла, что продолжение известной поговорки они придумали с мамой сами, вдвоём, очень-очень давно, и эти слова не мог знать никто, кроме неё. Джульета сделала пару медленных шагов вперёд на одеревеневших ногах, неотрывно смотря на детей. Она практически не моргала. И очень, очень тяжело дышала, поглядывая то на одного подростка, то на другого. Во всей её позе читался страх. Страх жестоко и горько ошибиться. — Я з-знаю, что это… — Мирабель. — Едва слышный шепот женщины прервал попытки девочки сказать хоть что-нибудь. Джульета прикрыла рот руками. — Камило. — М-Мама, ты… Ты нас… — Вернулись… — Она сделала ещё один шаг к ним. По её лицу, всё ещё изумленному, градинами скатывались слёзы, когда она опустила руки. — Нашлись… Вы живы… Вернулись, вы вернулись… Живы… Не сумев больше удерживать себя на ногах, Джульета упала на колени и порывисто прижала к себе детей, зарыдав в голос. Её трясло, её жутко и крупно трясло, а её руки так сильно сдавливали подростков, что могло показаться, будто она их вот-вот раздавит. Тощих хрупких подростков, а не маленьких здоровых детей, какими помнила их до сих пор. — Джульета, что случилось?! С криком, полным страха и беспокойства, на кухню ворвалась фигура в пышном ярко-оранжевом платье. На несколько секунд она склонилась к полу — поскользнулась на осколках и едва не поранила ногу. Бормоча что-то бессвязное и нервное, Пепа резко вскинула голову, выискивая глазами сестру, и в панике пыталась понять почему она так сильно плачет. Новый вдох застрял в горле женщины. Ребёнок, которого она потеряла, которого отчаянно искала и мечтала увидеть вновь, испуганно смотрел на неё из-за плеча Джульеты. С улицы повеяло сыростью. Очень быстро небо заволокло густыми молочными облаками, и на землю начали падать крупные тёплые капли дождя, преломляя в себе лучи солнца. В небе заиграла радуга. Громко прерывисто всхлипнув, Пепа крепко-накрепко прижала к себе своего старшего сына и никак не могла прекратить смеяться и плакать. А тонкая мутная пелена, едва приметная, но постоянно закрывающая солнечный диск над всем Энканто лопнула как мыльный пузырь и исчезла впервые за последние шесть лет. — Я не могу… Не могу поверить… — Пепа шептала дрожащим голосом куда-то в макушку Камило, боясь разжать руки. Мальчик утонул в её тепле и тихо плакал, зарывшись лицом в мягкие оборки её платья. Он чувствовал, как Долорес, прибежавшая одновременно с Агустином, обняла его со спины, а Феликс, его папа, по которому он скучал не меньше, чем по матери, прижался лбом к его плечу, смеясь. Этого было достаточно, чтобы он начал верить, будто на самом деле вернулся домой. Агустин отошел в сторонку и приобнял свою жену, когда обе его старшие дочери потеснили его, окружая младшую сестру. Луиза, казалось, плакала громче и сильнее самой Мирабель, обнимая её своими сильными, но невероятно нежными руками. — Мирабель, Мира, Dios, с тобой всё хорошо? Ты цела? Нигде не ранена? — Девушка повторила вопросы матери буквально слово в слово, но в отличие от своего родителя, Луиза сопровождала всё это активным ощупыванием каждого дюйма младшенькой. Мирабель вяло, насколько позволяло ей её заторможенное от шока состояние, пыталась убедить среднюю из дочерей Джульеты, что беспокоиться не о чем. Спортсменка осмотрела её голову, по очереди оглядела руки, ноги, плечи. А потом мягкие ладони Луизы коснулись её спины. Тихий короткий крик заставил её родителей встрепенуться. Инстинктивно оттолкнув от себя руки сестры, Мирабель очнулась прижавшейся к стене и пытавшейся защититься, обхватив собственные плечи. Давя, заталкивая в себя позорную дрожь, девочка в смятении подняла голову. — Мирабель, прости меня, пожалуйста, я сделала тебе больно? Я не хотела! — Объяснить своё поведение младшая из дочерей Джульеты не успела: Луиза опередила её, начав извиняться убитым, испуганным голосом. — Н-Нет, всё в порядке… — Язык её тела прямо противоречил словам. Подаренный tío Бруно кардиган всё ещё был где-то на ступеньках метро, и глаза её семьи, устремленные на неё, казались обжигающими без защиты любимой вещи. — Ты не… это не твоя вина, Луиза. — Не было не единого шанса, что родители и сестры останутся в неведении о последствиях её похищения. Заметных, бросающихся в глаза с первого же взгляда последствиях, которые не оказались в центре внимания только благодаря суматохе, вызванной их внезапным появлением. Мирабель надеялась, что у неё будет время подготовиться к этому разговору. Подобрать нужные слова, порепетировать свои действия, чтобы действительность не оказалась шокирующей, чтобы по крайней мере не было так страшно. Но на другой чаше весов уже была Луиза, убежденная, что навредила своей младшей сестре, мама, почти бросившаяся за аптечкой и своей выпечкой и папа, принявший вид защитника. Даже Изабелла, с которой отношения не складывались ещё с детства, глядела на младшую с беспокойством. Ох, Мирабель предчувствовала сколько тонн отвращения будет в темно-карих глазах первой красавицы Энканто. — Есть очень многое, что мы… что я должна рассказать. Но… — Голос дрогнул, она вцепилась в кожу на плечах короткими ногтями. Наравне с тем, как лицо её мамы становилось всё более и более обеспокоенным, в Мирабель начинали покалывать иголки сомнения. Уверенность, мимолётная и воодушевляющая, испарилась, оставляя её с комом в горле и дрожью во всём теле. Девушка вздохнула и опустила руки. — Есть кое-что, что вам нужно сначала… увидеть. На секунду Мирабель вдруг опять испугалась. Вернулись переживания, преследовавшие её всю дорогу сюда. Волнение, из-за которого она долго не могла заставить себя сделать обыкновенный шаг через порог родного долгожданного дома. С тихим вздохом девушка сгорбилась, зажмурив глаза с такой силой, что перед ней заплясали цветные пятна. А затем медленно, глубоко и неровно выдохнув, она полностью раскрыла свои крылья. Вздох изумления был практически ожидаемым. Она и сама бы отреагировала так, если бы у неё не было этой горькой возможности привыкнуть к их виду. За диким стуком сердца у себя в ушах Мирабель слышала, как Луиза переминалась с ноги на ногу и как шуршало платье её мамы. Девочка сощурилась. Наравне с отвращением, было примерно такое же неприятное по своей силе чувство, которое она так не хотела ощутить в ответ на свой новый облик. Сочувствие. Жалость, из-за которой внутри себя Мирабель переставала считать себя обычным человеком. Если бы дядя слышал её мысли сейчас, она бы не смогла избежать очередного разговора об уверенности в себе и самодостаточности. — Ого, это… Немного не то, что я ожидала увидеть. В… в хорошем смысле! — По осторожному тону Луизы было сложно определить что она испытывает. Сестра говорила искренне, и на её прямолинейность девочка не обижалась. — У тебя, вау, эти крылья на самом деле настоящие? Они такие… такие… Сжав кулаки, Мирабель вжала голову в плечи. Эта заминка заставила холодок пробежаться по её позвоночнику. Секунда противно растягивалась, словно прошли часы с момента, как Луиза замолчала, подбирая слово. Зная искренность средней дочери Джульеты, девушка почти знала, что услышит от неё дальше. — Они такие красивые! Мирабель так резко вскинула голову, что несколько секунд блики от того, как сильно она жмурилась, продолжали плясать перед её глазами. Вероятно, пульс в ушах был слишком громким. Или она дала воображению слишком много воли. Не могло быть такого, что эту фразу с восхищением произнесла… Изабелла? Самая старшая из сестёр на вытаращенные под стёклами очков глаза Мирабель не обратила никакого внимания. Поравнявшись с Луизой, она медленно водила взглядом по рисунку на крыльях девушки и с любопытством наблюдала, как они медленно складываются за спину младшей. На самом деле её реакции Мирабель боялась больше всего. Безукоризненная во всех отношениях Изабелла с самого детства была каким-то недостижимым идеалом и её мнение, как бы девочка не пыталась играть в самообман, было важно для юной Мадригаль. И сейчас эта принцесса без титула, señorita Perfecta, воплощение совершенства искренне назвала красивым то, что сама Мирабель считала изъяном. Уродством. Тем, что всю оставшуюся жизнь должно вызывать к ней отвращение. — Сестрёнка, твои мысли буквально написаны у тебя на лице. — Изабелла почти смеясь посмотрела в глаза Мирабель. Смеясь по-доброму ласково, а не иронично или издевательски. — Но, если отбросить всю абсурдность, странность и неожиданность происходящего… Вау, твои крылья действительно прекрасны. — Теперь у Миры есть преимущество в скорости, когда мы будем устраивать наше соревнование по бегу. — Со знанием дела улыбнулась Луиза. — Я вряд ли когда-нибудь смогу обогнать тебя даже с ними. — Мирабель закатила глаза и не сразу поняла почему сестры тихо смеются. Их лёгкая перепалка, такая привычная в её утерянном детстве, всколыхнула что-то в трепещущем сердце девушки. Мирабель перевела растерянный взгляд на родителей. Мама так нежно улыбнулась ей, что девушка не смогла не повторить. Джульета определенно была поражена, но не сочувствовала. Она была просто рада, что её дочь снова дома. Какой бы она не была. И папа, кажется, был с ней полностью согласен. Агустин выглядел счастливым. Просто счастливым от всего, что случилось в этот момент. Не сдержавшись, мужчина шагнул к младшей дочери и прижал её к себе, заглушая её рыдания у себя на плече. Широко улыбнувшись этой сцене, Феликс перевёл взгляд обратно к своей семье. Пепа и Долорес всё ещё не желали выпускать Камило из объятий, сидя на полу кучей. Но, присмотревшись, мужчине показалось, что сын сам цепляется за платье матери и блузку сестры, прячась между ними. Скрываясь. Он догадывался, что это воссоединение не будет простой встречей семьи ещё тогда, когда заметил крылья, торчащие у племянницы прямо из спины. За столько лет жизни со своей женой, её сестрой и младшим братом, воспитывая дочь, Феликс давно привык к частичке чего-то безумного рядом с собой. И не он один. Хоть Энканто и было изначально образовано людьми, выжившими после незаконных генетических экспериментов, в родной деревне Мадригаль были, пожалуй, единственной семьёй, члены которой имели столь показательные и удивительные мутации. Однако местные уже давно привыкли не обращать внимания на эти особенности. Подростки не станут изгоями в собственном доме. Кулаки Феликса, ровно как и у Агустина, сжимались от бессильной злости, но не за то, что сотворили с их детьми, а за то, что с ними вообще что-то сделали. За похищение, за то, что им пришлось целых шесть лет расти без родных в страхе никогда не вернуться домой. За то, с каким отчаянием они оба цеплялись за своих матерей и сестёр. Когда Долорес уступила ему место, Феликс присел на колени перед женой и мягко положил ладонь на голову своего ребёнка. — Камило, не прячься, сынок. — Пепа бросила на него недоуменный взгляд и опустила глаза на сына. Мальчик неуверенно покачал головой. Чувствуя, как отец поглаживает его по спине, ощущая безопасность, он смертельно боялся испортить этот момент и показать то, как он выглядит. Его капюшон практически упал с его головы, а из-за волнения он чувствовал, что вот-вот потеряет контроль над цветом чешуи. Ему и без того огромных титанических усилий стоило поддерживать себя в видимом состоянии. — Ты дома, cariño. — Заметив его реакцию, Пепа боролась с тем, чтобы не расплакаться прямо там. Осторожно и медленно она отпустила Камило и раздраженно отмахнула от себя облачко, начавшее формироваться у неё над макушкой. Оставшийся без её защиты, юноша неуверенно схватился за края капюшона. Долорес присела сбоку от него, положив прохладную ладонь ему на спину. — Не бойся нас, hijo. Если бы Камило не был смертельно напуган прямо сейчас, он бы, вероятно, рассмеялся. Бояться? Смотря на свои руки, цвет чешуи на которых вернулся к обычному зеленоватому и больше не подчинялся ему, в голове мальчика промелькнула мысль, что это им, родителям, стоило бы бояться его. Но Пепа понимающе не торопила его. Она ждала. Мама должна была узнать. Им всем придётся узнать рано или поздно. Сглотнув, Камило вздохнул и медленно стянул со своей головы капюшон, посмотрев на маму. Как же ему хотелось этого все годы, проведенные без семьи. Хоть разок взглянуть в её глаза, теплые, словно весенняя зелень, что дарили ему ощущение защиты и любви с самого детства. Он так боялся забыть её. Россыпь ярких веснушек, едва уловимые ямочки на щеках, тонкие, но красивые губы, которые освещали их с Долорес яркой улыбкой. Всегда, когда на улице шел дождь, мальчик представлял себе, что мама рядом с ним. Ему хотелось, чтобы она была счастлива. Однако сейчас она не выглядела счастливой. И не улыбалась. — Камило, Dios, что с твоим лицом?! — Она обхватила его голову руками и повернула из стороны в сторону с выражением ужаса в глазах. Внутри мальчика похолодело. Он знал, что на его внешность у большинства будет теперь именно такая реакция. Знал и не сомневался, но… не ожидал, насколько горько услышать подобное не от кого-нибудь, а от родной матери. Дрожащие пальцы женщины боялись касаться его скул, где была чешуя, пока она продолжала рассматривать его. — Куда мои глаза смотрели? Ты же ранен! Тебе больно? Пожалуйста, честно расскажи мне что под этими пластырями! — Пластырями? — В его мигом опустевшей голове это было единственной мыслью, что он смог поймать. Пластыри. Точно. После стычки с Ребеккой Гонсалес на его скулах были ссадины, которые Мирабель не пожелала оставить в покое и дать им зажить самим, постоянно заклеивая. Это… всё, что беспокоило маму? Не дождавшись ответа, женщина рывком подняла своего ребёнка на ноги, развернув к себе боком и спиной, убеждаясь, что под разрывами на ткани, оставшимися после погони на станции, нет ран или синяков. Глядя на то, как она полностью игнорирует его явно бросающиеся в глаза новые элементы внешности, он посмотрел на Долорес и отца, также поднявшихся с пола. Феликс засмеялся и покачал головой, а сестра прижала руки к груди, как делала всегда, когда была растрогана до глубины души. — М-мам? Mamí… — Обхватив её руки дрожащими пальцами, он заставил её остановиться. Вопрос, что он собирался задать ей вылетел из головы, стоило ему произнести вслух это слово. И стоило ей посмотреть ему в лицо своим проницательным взглядом. Ещё с детства он верил, что она умеет читать его мысли. — Майло, ты же не думал, будто могло случиться хоть что-нибудь, чтобы я тебя не узнала? — Она нежно провела рукой по его щеке и он склонился к её прикосновению. — Или папа? Или Лорес? — Она покачала головой с улыбкой, нежной и ласковой. — Такие мысли могут возникнуть у тебя только если ты говоришь не о нашей семье. Знакомая фраза вспыхнула теплом в сердце мальчика. Прикрыв глаза, он снова прильнул к матери, но уже не для того, чтобы прятать своё лицо. В конечностях поселилась приятная невесомость, когда тяжелый камень разом отпустил его сердце. Феликс счастливо рассмеялся от этого зрелища, притянув к себе дочь. — Ох, надо найти Антонио. — Мужчина огляделся и отпустил руку Долорес. — Я пойду приведу его, ждите… — Папа, стой! Не ожидавший сам от себя, что станет кричать Камило застыл с вытянутой рукой. Феликс обескураженно повернулся к нему, удивленно вскинув брови. Стушевавшись от внезапной перемены атмосферы, юноша расстроенно нахмурился. — Можем мы… немного подождать? Совсем чуточку, просто предупредим Антонио о… — Камило сжал кулаки. — О том, какой я сейчас. Пепа покрепче сжала плечо старшего сына. — Hijo, в этом нет никакой… — Я… — Он сглотнул ком, что заставил его голос хрипеть. Отец сделал небольшой шаг к нему, готовый поддержать. — Антонио никогда… Он никогда не видел меня. Я очень хочу познакомиться с ним, правда хочу, я скучал по нему, но… А вдруг он меня испугается? — Парень поднял голову с растерянным выражением лица. — Я выгляжу так… Так… — Крууууууто! Камило резко замолчал. Дрогнув, он медленно и осторожно обернулся, опустив взгляд себе под ноги. Первое, что он заметил — облако темных, пушистых и с виду очень мягких, как у него и сестры, волос. Шестилетний мальчик, что стоял вплотную к парню, был буквально копией его отца. Их отца. Антонио, которого Камило последний раз видел лежащим в колыбельке, смотрел юноше прямо в глаза, очевидно прекрасно видя и узкие нечеловеческие зрачки, и чешую на лице, и острые когти на руках, за которые он взялся без каких либо колебаний, следуя своей детской наивности. — Ты Камило? Ты правда Камило? Ты мой старший брат? Лори очень часто рассказывала о тебе, я так мечтал познакомиться, но она не говорила, что ты… ещё и такой крутой! Колени юноши подогнулись, и он беззвучно рухнул перед младшим братом. Ребёнок не отпускал его руку ни на секунду и, кажется, увиденное приводило его в неподдельный искренний восторг. Не в ужас. Сам не зная зачем это делает, Камило медленно оторвал взгляд от мальчика и заставил цвет на своей ладони измениться с обычного зеленоватого до пурпурно-розового, ярко-синего, а затем вернул всем чешуйкам на своём теле оттенок собственной кожи. Антонио разинул рот в изумлении. — Ты как… хамелеон! Да? Это на самом деле? Мне нравятся хамелеоны! — Он прыгал на месте от возбуждения, не зная куда вылить свои эмоции. — А ещё mamí сказала, что ты умеешь придумывать истории! Папа мне все их уже рассказал, но может у тебя есть что-то ещё? Или мы могли бы… — Вместе?.. — Камило потребовалось невероятное усилие, чтобы не заплакать. Он не мог оторвать взгляда от брата. — Вместе! — Антонио снова подпрыгнул. — Я так рад, что ты вернулся, Майло! Когда ребёнок кинулся Камило в объятия, парень медленно сомкнул вокруг него руки. Он всхлипнул. Кажется Антонио действительно был рад обняться с ним, раз не обратил внимания на слёзы, что падали на его голову и путались в волосах. Он ожидал, что Антонио успеет привыкнуть к его присутствию, прежде чем так хорошо рассмотрит все изменения, что произошли во внешности его пропавшего старшего брата. Верил, что сумеет скрыть от ребёнка последствия кошмара, в котором жил последние шесть лет. Чего он никогда не смог бы предположить, что Антонио всё это понравится. И чешуя, и глаза, и когти. И его истории, хобби, которым он вновь начал неуверенно заниматься только после встречи с Бруно. То, что он так боялся показывать. Сквозь слёзы на его щеках, юноша вдруг тихо засмеялся и крепче прижал к себе брата и старшую сестру, которой надоело быть в стороне во время такого момента. Радуга на улице стала ярче.

***

Они успели соединить обратно обе половины семьи, прежде чем кухня наполнилась гулом разговоров. И Мирабель, и Камило были благодарны, что никто не догадался прямо сейчас начать расспрашивать их о том, где они были всё это время, вместо этого рассказывая, что происходило в деревне во время их отсутствия. Джульета, внезапно вспомнив о тесте в печи, нехотя оторвалась от дочери и племянника, Долорес ушла искать Абуэлу Альму, а Антонио с гордостью демонстрировал своего лучшего друга. Камило обескураженно качал головой. Лучшим другом его младшего брата был живой ягуар. Пока юноша пытался игнорировать любопытный взгляд огромной кошки, направленный, очевидно, в его сторону и немного нервно цеплялся за кузину, Пепа рассказала, что «дар» Антонио проявил себя немногим позже их исчезновения. Ей стоило раньше обратить внимания, что дикие птицы не стали бы просто так сидеть у кроватки её младшего сына, а мелкие животные в лучшем случае сбежали бы обратно в джунгли, чем позволили ребёнку играть с собой как с игрушками. Он чем-то привлекал их, абсолютно любое животное, рептилию или птицу, да так, что дикий зверь становился ласковее домашнего питомца. Мальчик не мог понимать их, но они прекрасно понимали его. Единственное, к чему пришлось привыкать дольше всего, это к змеям под ванной или капибарам в постели Антонио. Отчасти фраза младшего брата про любовь к хамелеонам начинала обретать дополнительный смысл для Камило. Он усмехнулся своим мыслям. Их болтовня уже несколько раз прерывалась, когда шум с улицы стал слишком ощутимым. Для обычного столпотворения в разгар работы было ещё рано, не похоже было и на то, что новости о прибытии пропавших подростков так быстро расползлись по деревне. Казалось, что прямо у Каситы происходит что-то, что даже по меркам Мадригаль считалось необычным. Тревожным, если не сказать больше. — Что у них там случилось? — Пробормотала Джульета и вытерла руки полотенцем, попытавшись из окна заглянуть за угол дома, откуда голоса слышались громче всего. Веселье, царящее в кухне, чуть поутихло. Изабелла встала рядом с матерью, надеясь увидеть больше благодаря своему росту, а Пепа обеспокоенно нахмурилась. — Я пойду проверю, что там происходит, побудьте тут. — Джульета на всякий случай завернула пару свежих булочек в салфетку и поманила за собой Агустина. Изабелла, которая продолжала смотреть в окно, с подозрением покачала головой. — Ощущение, что они там клад нашли. — Поморщившись от особенно громкого неразборчивого возгласа, девушка выпрямилась и пожала плечами. — Неприятный клад. Или встретили кого необычного. Камило подавился воздухом и переглянулся с Мирабель с выражением бесконечного ужаса. О, ему даже не надо было что-то говорить, кузина прочитала его как открытую книгу. — Tío Бруно. — Одними губами прошептала девушка и парень медленно кивнул, пытаясь привести в движение одеревеневшую шею. Семья, если и обратила внимание на их почти мысленный диалог, сути его не поняла, в отличие от самих «близнецов» Мадригаль. Дядя, оставив их на крыльце дома, направился именно в ту сторону, откуда сейчас доносился не то испуганный, не то недовольный ропот. Агрессивная конфронтация с местными жителями была не совсем тем, на что Бруно надеялся при возвращении. — Стой, куда? — Луиза не успела поймать свою сестру и кузена, когда они пулей выскочили из-за стола и побежали следом за Джульетой. — Спасать жизнь дяди! — Откликнулся Камило из полутьмы патио, оставляя семью в полном недоумении. — Папа не настолько неуклюжий, Майло! — Бесполезно ответила пустоте Изабелла. Если Бруно на самом деле был тем, кто вызвал эти волнения местных жителей, детям нужно было догнать Джульету и Агустина до того, как они его увидят. До того, как смогут объяснить, что дядя ни в чем не виноват. До того, как его вынудят уйти и больше не возвращаться в Энканто. Бирюзовый фартук матери Мирабель замаячил где-то впереди. Остановившись на углу здания, женщина смотрела куда-то вне пределов видимости детей и сжимала кулаки. Её нахмуренное, несвойственно мрачное выражение лица заставило обоих подростков притормозить недалеко от неё. — Мама, я могу всё… — Мирабель сделала шаг к родителям, но Джульета внезапно подняла ладонь, вынуждая девочку остановиться. — Мирабель, пожалуйста, возвращайся к своим сестрам и прячься. — Тон матери был напуганным и в то же время твёрдым. Она даже не обернулась, неотрывно следя за чем-то, что было прямо за углом Каситы. Растерявшись, девушка обернулась на брата. — Да нет же, пускай останется. — Мирабель вздрогнула так, словно кто-то пустил разряд тока по её телу. В голове зашумело. — Моя маленькая бабочка уже достаточно набегалась, как мне кажется. За спинами подростков и семьи, что едва догнала их, послышалось шуршание нескольких пар ног. Люди в черной форме, знакомой до боли, медленно смыкали кольцо вокруг Мадригаль и оставшимися на улице местными жителями. Загородив собой дочь, Агустин хмуро наблюдал за тем, как человек, выделяющийся среди остальных незнакомцев расслабленной позой и дорогой одеждой, медленно подошёл чуть поближе и растянул губы в усмешке. Пабло Гонсалес выглядел так, словно только что был у стилиста. Идеально уложенные волосы, гладко выбритое лицо и с иголки сидящий костюм — он мог бы посоревноваться с Изабеллой, если бы девушка не желала прямо сейчас съездить кулаком по этой вылизанной физиономии. Абсолютно всю грязную работу он явно, как и всегда, оставил своим подчиненным; те выглядели слегка потрепанными. Складывалось впечатление, словно они прорубали себе путь по диким джунглям голыми руками. Это было странно. В груди забилось сердце. Тревога на мгновение отобрала у Мирабель способность дышать, и если бы не рука отца, заземляющая её своим прикосновением, девушка точно бы потеряла контроль над собой. Гонка по трассам, прятки по мотелям и старым домам, побег от самой Ребекки не шел ни в какое сравнение с ужасом, вызванным личной встречей с их похитителем. Похитителем, которого, по идее, тут и быть не могло. Солнце над Энканто мгновенно затянуло тяжелыми свинцово-черными тучами. Сдерживать ураган внутри себя было сложно, чертовски сложно, особенно когда рядом не было любимого мужа, но Пепа понимала насколько всё может стать хуже сейчас, позволь она себе выпустить эмоции наружу. В глубине души женщина сама себе повесила на шею медаль: ей казалось, что она инстинктивно испепелит этого человека, если встретит ещё хоть раз в своей жизни. Она обязательно заставит идиота, осмелившегося поднять руку на её детей, пожалеть о каждом дне, что Пепе пришлось провести без старшего сына и племянницы. Но не в эту минуту. — Не думаю, что мне есть смысл тратить время на ненужные представления. — Мужчина пригладил растрепавшиеся волосы. Угроза, скрытая за лицемерной вежливостью и показным спокойствием, читалась слишком явно. Сеньор был зол. Мирабель нервно выдохнула воздух из лёгких. Когда их с братом мучитель злился это всегда приводило к невыносимой боли. Камило спокойнее не выглядел. Скрываемый спиной своей матери, мальчик с ужасом, как и сама женщина, смотрел куда-то в толпу солдат, и взгляд брата лишь усиливал страх Мирабель. Проследив за направлением их глаз, девушка беззвучно ахнула в изумлении. Не они одни оказались в заложниках у Гонсалес. Молодого мужчину, которого один из людей сеньора держал под дулом заряженного пистолета, Мадригаль, к своему сожалению, очень быстро узнала. Юный наёмник Сильвии, Пьер, был белым, как мел. Пропавший накануне мужчина выглядел измученным, избитым и напуганным, а в его серых глазах читалось что-то сродни глубокой обреченности. Мирабель неверяще качала головой, испытывая боль за их нового приятеля. — Оставь мальца в покое! — Один из тех, кто встал живым щитом для Мадригаль, агрессивно сжал кулаки. По всей видимости, Пьер не был посторонним для местных жителей. Стала понятна причина возмущений, что они слышали до своего прихода. Игнорируя крики в свою сторону, Гонсалес медленно повернулся в сторону заложника. — Благодарю за то, что показал нам путь в деревню. — Мужчина говорил нарочито громко, отчетливо, чтобы все, кто находился рядом, его наверняка слышали. — Как жаль, что твои попытки завести нас в ловушку обернулись катастрофой. Но посмотри на это с другой стороны: ты выполнил свою часть сделки и я, как человек слова, выполню свою. — Теперь вы отпустите Фелицию? Сеньор щелкнул пальцами, и солдат выпустил парня. Мирабель всхлипнула. О своей беременной жене Пьер рассказывал с особенным трепетом, готовый пойти на многое, практически на всё ради неё. Гонсалес точно знал за какие ниточки дёргать и куда нажать, чтобы заставить любого выполнять то, что ему хотелось. За испугом на лице парня читалась удрученность. Мирабель догадывалась: он винит себя в том, что собственными руками разрушил безопасность деревни, приведя в неё злейшего врага. Не смог отказаться от своей любви ради защиты Энканто, хоть и пытался, судя по словам Пабло, остановить их. Толкнуть на самый опасный из заброшенных путей, показать дорогу, полную природных ловушек, даже если бы это означало, что он погибнет вместе с солдатами. Девушка жалела, что сейчас не могла успокоить своего нового приятеля. — Как я и сказал, я человек слова. Твою жену я не трону, она свободна. — Равнодушно наблюдая за тем, как Пьер метнулся в сторону от солдат, Гонсалес прикрыл глаза. — А ты нам больше не нужен. Крик ужаса полностью потонул в грохоте пистолетного выстрела. Пьер пошатнулся и упал, схватившись за бок. Из-под пальцев молодого мужчины начала просачиваться кровь, густая и темно-красная, впитываясь в притоптанную землю тропинки под ним. Но даже Мирабель, напуганная и шокированная произошедшим, с её поверхностными знаниями анатомии, могла сказать, что рана получилась не смертельной. Джульета сорвалась с места и подбежала к Пьеру. Бормоча что-то себе под нос, женщина сунула ему в рот одну из лепешек, что захватила с собой, и заставила прожевать и проглотить хотя бы половину. Это не могло мгновенно исцелить его, не могло помочь ему не плакать от боли, но по крайней мере кровь перестала вытекать из раны и лишать больного способности бороться за свою жизнь. Пока Джульета возилась с Пьером, заручившись помощью пары соседок, старик в одежде ремесленника встал перед ними, защищая своей спиной, и направил в сторону солдат и сеньора Гонсалес дуло ружья. — Не советую вам мешать ей. — Его голос звучал глухо, угрожающе. В какую секунду он появился было не ясно, но именно благодаря тому, что он вовремя сбил с ног приспешника Гонсалес спасло Пьеру жизнь. Стало оживленнее. Вооруженные мужчины и даже женщины в характерной для Энканто одежде, прорвались сквозь неплотное кольцо наёмников Гонсалес и встали на защиту Мадригаль. Сеньор в любопытстве вскинул бровь. Наученные горьким до слёз опытом, жители деревни уже несколько лет готовились отстаивать свой дом не только подручными средствами и голыми руками. Уже однажды проиграв, потеряв двух своих детей, местным волей неволей пришлось принять отвратительную реальность и просить научить их защищаться более весомым инструментом. Мирабель за всю свою жизнь ни разу не видела пистолета в руках хоть одного из своих соседей. Сейчас она как никогда ощущала изменения, произошедшие в родном доме во время их с Камило отсутствия. Проигнорировав последствия неудавшегося убийства, Пабло несколько секунд жадно сверлил Джульету глазами. Взгляд хищника. Паука, что сплел громадную паутину и с наслаждением наблюдал, как в ней один за другим запутываются мотыльки. Его глаза смеялись и танцевали в ему одному понятном счастье, когда он сделал шаг ближе. — Порой мне становится жаль, что я потратил столько лет лишь на троих людей, когда буквально под боком было такое сокровище. — Он с оскалом поднял взгляд к небу, по которому клубились тучи. Пепа всё ещё желала ударить ненавистника молнией прямо в макушку, сжечь его до костей, и погода чувствовала это. Насладившись зрелищем сполна, сеньор с улыбкой посмотрел на каждого из семьи Мадригаль, остановив взгляд на своих бывших пленниках. — Хотя никогда не поздно всё исправить. — Отвали от них, урод! — Сурово крикнула женщина из толпы. На это заявление Пабло только усмехнулся. — А у тебя есть желание составить им компанию? — Мужчина расхохотался. Что-то безумное, не свойственное его привычному поведению, проглядывалось в его позе, словах и действиях. За фасадом из высокомерия и надменности крылась нервозность. Он начинал терять самообладание. Несмотря на возможности, ни одна из сторон не могла начать открытую стрельбу. И местные жители, и люди сеньора, все отлично понимали, что за этим вполне вероятно последует проигрыш обеих сторон. Но накал, что витал прямо в воздухе, тонкая рвущаяся ниточка, предотвращающая катастрофу, не давали даже на секунду перевести дух и собраться с мыслями. Напряженность была настолько плотной, что вполне была способна заставить человека задохнуться. Жавшись к своему родителю, Мирабель вновь начала ощущать себя беспомощной и бесполезной. Как, что можно было сделать в этой ситуации, кроме как сдаться и в обмен на это просить сеньора оставить деревню в покое? Постепенно вокруг семьи начали усиливаться крики. Остальные жители переругивались с солдатами, подтягиваясь к холму с самодельным оружием в руках, но слишком близко подходить не рисковал никто из них. Мирабель ощутила, как маленькие ручки её младшего кузена обхватили её за талию и прижала к себе Антонио. Ребёнок был смертельно напуган. Она надеялась, что мальчик не почувствует, как сильно она сама дрожит от страха. Гонсалес продолжал с нездоровым любопытством наблюдать за Мадригаль, и что-то внутри девушки начало скручиваться от предчувствия, как скоро всё это приведёт к трагедии. Спор вокруг них становился всё более и более жарким, крики громче, а надежда, что слова всё ещё являются весомым аргументом — тусклее. Как скоро эти крики заменит плач близких людей? Как скоро… — Довольно! На поляне мгновенно воцарилась гробовая тишина. Обе стороны затихли, казалось, даже птицы в небе прекратили кричать, внемля этому властному голосу. Пабло ухмыльнулся, когда в сопровождении своей внучки мимо его солдат величественной поступью прошла та, чьего появления сеньор, казалось, и ждал всё это время. Глава семьи. Альма Мадригаль собственной персоной. Поднять оружие на неё не посмел ни один из приспешников похитителя. Женщина без капли страха встала прямо меж противоборствующих сторон, бросив своей семье лишь один кроткий взгляд, когда Долорес, кивнув матери, незаметно растворилась в толпе. Всё внимание старейшины было отдано противнику. — Пабло Гонсалес. Тебе, твоей супруге и любому, кто хоть как-то причастен к твоим делам ещё десять лет назад было навсегда запрещено появляться на территории Энканто. — Альма сжала кулаки. Её строгий голос звучал над поляной словно приговор, но единственным, кто остался равнодушным был её непосредственный собеседник. Пабло выглядел совершенно не впечатленным. — Ступив на нашу землю ты подставил самого себя. Все обвинения в твой адрес, касающиеся нападения на деревню, похищения моего сына и моих внуков отныне обретают силу. Ты и так был одной ногой за решёткой. Теперь всё кончено. Тебе придётся ответить за всё, что ты натворил. И ответишь ты сполна. Мирабель не могла бы сказать, что воинственный вид своего прародителя был ей в новинку. В попытках с самого детства доказать свою полезность, младшая из дочерей Джульеты запомнила Абуэлу именно такой: серьёзной, строгой и улыбающейся так редко, что иногда казалось, будто бабушка разучилась быть довольной. Но сейчас в её голосе помимо привычной чопорности звучало что-то новое. Неприкрытая агрессия и злость, направленная прямо на сеньора Гонсалеса. Мужчина расхохотался ей в лицо. С самого начала Мирабель подозревала, что с Пабло было что-то не так и сейчас она получила этому доводящее до мурашек подтверждение. Сеньор был не в себе. Сеньор был в ярости. И внутри себя девушке пришлось признать, что противостоять похитителю она не сможет даже если ей выдастся шанс. Она слишком привыкла бояться его. Слишком хорошо запомнила последствия неповиновения этому человеку. И боль, невыносимую, ноющую и острую, какой он закрепил эту привычку у неё в голове. Глянув на Камило, она будто бы увидела отражение собственной беспомощности. Кузен был так же парализован присутствием сеньора, как и она сама. — О, великая матриарх Мадригаль, на твои беспомощные обвинения мне глубоко плевать. — Веселье в его голосе было неуместным. Словно роботы, его солдаты неуверенно посмеивались вместе с ним. — Ты можешь продолжать верить в то, что я боюсь тебя или твоей семейки, но твои слова для меня значат ровным счетом ничего. Ты наивна, раз надеешься, что кто-то придёт и спасёт тебя. Вся твоя защита, на которую ты уповаешь, сейчас ловит призраков далеко за пределами Энканто и будет это делать до тех пор, пока я не захочу уйти. И не надейся, что уйду я с пустыми руками. — Ты не боишься моей семьи, а стоило бы. — Спокойно заметила Альма, получив раскат грома в качестве доказательства своих слов. На это заявление Пабло вновь рассмеялся. — Твоя семья не сможет помешать мне взять то, что мне нужно. Она не смогла остановить меня прежде и не сможет сделать это теперь. — Он сощурился, глядя прямо в глаза собеседницы. — А если тебе не хочется видеть смерть своего драгоценного Энканто, — он махнул рукой куда-то в сторону от себя, — не советовал бы стоять у меня на пути. Вдалеке послышался приглушенный крик страха. Настолько испуганный, душераздирающий, что Мадригаль почти одновременно повернулись на звук. В серой полутьме, образованной облаками Пепы, толпой на холм начали подниматься люди. Несколько десятков, а может и больше сотни фигур в черной непроницаемой форме появились со всех сторон, потихоньку оттесняя жителей обратно на поляну, пресекая любую попытку сбежать. Они толкали и били, тыкали невинным людям в лица ружьями и только усмехались, когда они падали на землю, разбивая себе колени. Смеялись над тем, какими беспомощными люди казались перед ними, с удовольствием повесив на себя роль победителей. И никто не мог сказать, что они не правы или не будут правы в конце концов. Старики, женщины, подростки даже младше Мирабель и Камило — все они оказались в ловушке, во главе которой стояла Ребекка Гонсалес. Поправляя шляпу с почти непрозрачной черной вуалью, женщина брезгливо оттолкнула носком сапога на шпильке комок земли, когда поднималась на холм. На краешке её губы стал заметен свежий аккуратный шов, когда она подошла вплотную к своему мужу. Осмотревшись, Альма выдохнула сквозь сжатые зубы. Численность солдат почти в два раза превышала количество жителей Энканто. — Я предложу тебе сделку. — Сеньор усмехнулся, уловив нервозность во взгляде матриарха. — Твоя семья или твой драгоценный Энканто, каждая жалкая душонка против всего нескольких людей, одаренных ошибкой природы, с кем тебя связывает только кровь. Я наслышан о том, как ты печёшься о своей деревне. Подумай хорошенько, готова ли ты сейчас потерять то, что строила столько лет? — Пабло обвёл рукой поляну для убедительности. — Мне нужны только мои образцы и те, у кого проявились способности. Отдай их мне и я просто оставлю тебя и твою деревню в покое. В толпе пробежался возмущенный ропот. Спина бабушки была так напряжена, что ненароком показалось, будто свой ответ она готовится выкрикнуть, а не произнести привычным ровным голосом. Наполовину обернувшись, Альма медленно водила взглядом по знакомым лицам жителей, улавливая в их напуганных глазах ужас и страх. Невыносимо было видеть оружие солдат, направленных в сторону буквально каждого из невинных горожан, неспособных даже убежать и спрятаться. Оружие, готовое выстрелить в любую неподходящую секунду. Прежде чем повернуться обратно к Пабло, матриарх посмотрела себе за спину. Мирабель почудилось, что бабушка искала взглядом именно её. Альма вздохнула. Нахмурившись, она подняла тяжелый взгляд на собеседника. — Сделку? Даже выставив напоказ все свои зубы ты не вправе диктовать мне условия, не когда ты находишься в пределах моей деревни. — Альма нахмурилась, сложив руки за спиной. Краем глаза она посмотрела на старшую дочь, которая закончила спасать жизнь Пьеру и дала возможность женщинам унести его в безопасное место. — Твоей деревни может не стать по щелчку пальцев, старуха! — Остановив порыв Ребекки вцепиться в ворот платья матриарха, Пабло отстранил жену в сторону. Его безмятежная улыбка едва заметно почернела. Камило слегка попятился, узнав это выражение лица. Ниточка, не позволяющая катастрофе обрушиться на Энканто, продолжала истончаться с каждой секундой. — Я надеялся, ты осознаёшь своё положение. — Медленно, словно разговаривал с ребёнком или в сотый раз объяснял очевидные вещи ответил Пабло. — Сейчас условия диктую именно я. Ты должна быть благодарна, что я вообще позволяю тебе выбирать. — Он поднял руку, и один из солдат направил оружие в сторону Альмы. — Я спрошу тебя ещё раз. Что для тебя важнее? Безопасность того, что ты оберегала всю свою жизнь или те, кто не способен в должной степени оценить это? Матриарх прикрыла глаза, дав ветру, обозначающему гнев её младшей дочери, поиграть со своими волосами и окропить собеседника ледяными каплями дождя. Она вновь вздохнула. — Для меня важнее моя семья. — Фигура Абуэлы расслабилась на этих словах. Её спокойствие пошатнуло что-то в величественной стойке Гонсалеса. Его лицо начало багроветь и темнеть. — Энканто само вполне в состоянии защитить себя и без моего вмешательства. — Тогда вместе со своей жалкой семейкой ты и умрешь! — А ты уверен, что не встретишь тут собственную смерть? Её спокойный, лишенный всякой эмоциональности голос заставил Пабло замолчать. В речи матриарха не было ни угрозы, ни пустых обещаний, коими сеньор в противовес наполнял буквально каждый звук своей обиженной тирады. В любопытстве слегка склонив голову, мужчина на секунду забыл о своём гневе и снисходительно усмехнулся. Но в ответ успел лишь слегка приоткрыть рот. С приглушенными криками несколько солдат, угрожающих группе жителей в отдалении от поляны пропали из поля зрения. Люди, которых они держали в плену не были вооружены ни пистолетами, ни даже ножами, и лишь в панике сбежали, пока им предоставился шанс. Похожая на плохую шутку ситуация повторилась в противоположном конце поляны, когда один из приспешников Гонсалес заорал во всю глотку, повалившись на землю, держась за свою руку. Черный материал его формы начал пропитываться влагой. Кровью. От увиденного зрелища Мирабель почувствовала, как её желудок свернулся в узел. Люди вокруг были настолько шокированы, что даже сеньор потерял свой запал и оторопело всматривался в толпу. Подавив тошноту, девушка попыталась вновь притянуть к себе напуганного Антонио, пока он не заметил то, что происходит. Холодные руки полоснули по воздуху. Мальчика нигде не было. — Энканто — зеркало тебя самого. — Своим по-прежнему спокойным голосом Альма привлекла к себе внимание четы Гонсалес. На них она даже не смотрела, глядя сквозь пару на деревню внизу. — Если ты ищешь защиты, оно спасёт тебя, желаешь защищать — поможет. Если же ты пришёл, чтобы рушить, ломать… — Молния, ударившая в землю аккурат рядом с захватчиками, отогнала их и их личную охрану в сторону. — Энканто само сломит тебя. — Считаешь, я поверю в эти идиотские сказки?! — Перекрикивая ветер, Пабло поднял руку и резко опустил, дав сигнал охране за своей спиной открыть огонь. Однако выстрелов не послышалось. Солдат с ружьём завопил так громко, что некоторым людям пришлось зажать уши руками. Он остановился как вкопанный и остервенело тряс оружием, но никак не мог согнать оттуда птицу, своим весом придавливающую руки противника всё ниже и ниже к земле. Гарпия, ровно как и несколько её собратьев, норовила клюнуть солдата прямо в лицо, и превращала ружьё в металлический хлам своими мощными когтями. Альма наблюдала за этим с абсолютным безразличием. — Я велел оставаться на местах! Это всего лишь птицы! — После того, как солдаты начали пятиться назад, Пабло достал свой собственный пистолет и попытался убить ближайшую к нему гарпию, но лишь бесполезно потратил пули. Хищник легко взмыл в воздух, напав на ещё одного солдата. — Застрелить их всех! — Увидев, что ни один из охранников не среагировал, Гонсалес рассвирепел и схватил одного из мужчин за воротник. — Какого черта вы игнорируете мои приказы?! Ответом сеньору стало приглушенное рычание, раздавшееся сбоку от них. Сжав пальцы, Пабло заставил солдата прикрыть себя телом, когда они оба заметили огромного ягуара, что осторожно двигался в их сторону. Глаза кошки опасно сверкали. Почти человеческий взгляд не отрывался от головы Гонсалеса. Животное готовилось напасть. Ловким прыжком, увернувшись от выстрела, ягуар приземлился на солдата, что был живым щитом для сеньора. Ребекка взвизгнула и потащила мужа в сторону, но этим лишь оказала услугу жителям, что защищали Мадригаль. Воспользовавшись отвлечением внимания, горожане, возглавляемые Луизой, пробили стену угрозы семье и дали им возможность свободно действовать. Пабло раздраженно отпихнул жену от себя, глядя в деревню. Его кулак, сжатый на пистолете, трясло от гнева. Тот ягуар, который как игрушку оттащил солдата в сторону, пока тот не потерял сознание от страха, был не единственным хищником, наводнившим территорию Энканто. Дикие звери, огромное их количество, вылезло из каждого куста, с каждого дерева, толпясь вокруг места, где на руках своего отца сидел самый младший из внуков Альмы Мадриаль. Мальчик был по-прежнему напуган, но вовсе не присутствием опасных животных так близко от себя. Со страхом он смотрел на толпу солдат, сбитую с толку, жался к папе, и словно в ответ на чувства мальчика хищники огромной волной метнулись навстречу тем, кто возомнил себя хозяевами ситуации. Они пытались стрелять и теряли оружие из-за нападения птиц. Они отбивались кулаками и ногами, но кричали, когда им приходилось встречаться с острыми зубами и когтями. Заткнув сыну уши и прижав его лицо к своему плечу, Феликс равнодушно наблюдал за тем, как солдаты понемногу покидают территорию Энканто. Мужчина никогда не был сторонником жестокости. Но не испытывал ни капли жалости к тем, кто по своей собственной воле встал на сторону человека, причинившего столько боли его детям. — Сеньор Гонсалес, пожалуйста! Пабло раздраженно вырвал руку из чужой хватки. Часть его личной охраны, которая ещё не сбежала по собственной трусости, отправилась на поиски Ребекки и его образцов, а остальные так и норовили оттащить его подальше от основного места сражения. В суматохе, спасаясь от ураганного ветра и дождя, он потерял из виду все свои цели, но не собирался оставлять дело на нерадивых подчиненных. — Отставить! — С рычанием мужчина снова отпихнул от себя подчиненного. — Я не стану… — Сеньор, они идут! — Запыхавшийся солдат едва не рухнул ему под ноги, вызвав новый прилив ярости. — Охрана Альмы Мадригаль движется сюда! Пабло сжал челюсти с такой силой, что у него заскрипели зубы. Застрелить гонца в ослепляющей злости не позволяло лишь понимание, что у него и без того сейчас осталось мало сторонников. Он потратил немало времени на то, чтобы пустить людей Сильвии Карраско по ложному следу, создать для себя возможность незаметно вернуть своих подопытных и уйти без суматохи, но всё равно нашлась крошечная крыса, сумевшая прокрасться через его стражу на входе. Дернув головой, Пабло заметил в кустах мелькнувший край зеленого пальто. — Найдите образцы. — Ледяной тон начальника заставил солдат нервно сглотнуть. — Ищите где хотите, делайте что заблагорассудится, но они нужны мне в ближайшие десять минут, и мы уходим. Эта стерва и её пешки не должны нас видеть. — Он сжал рукоять пистолета и бросил взгляд наверх, в сторону холма. — А я пока уберу с дороги дрянь, что так любит совать нос в мои дела и рушить мои планы.

***

Молодой мужчина, один из местных жителей, взвизгнул, когда кто-то насильно потащил его в кусты. Широкая теплая ладонь закрыла ему рот, а перед глазами замаячил алым цветом знакомый бант. Долорес Мадригаль приложила изящный палец к губам и шикнула. — Возвращайся домой и не выходи никуда. — Её тон был мягким и негромким, но мужчина подчинился команде и подождал, пока парень за его спиной отпустит его. Мариано кивнул своему знакомому и кивком головы указал безопасный путь через деревья в сторону домов. Пока армия Гонсалес бежала в создавшейся суматохе, две пары рук силой заставляли напуганных жителей уйти в сторону от места, где им вполне могли случайно причинить вред. Заручившись поддержкой своего возлюбленного, Долорес тихо и незаметно увела с поляны чуть ли не четверть своих соседей. Убедить его, что она не пострадает, если станет спасать невинные жизни, было сложно, но в конце концов девушка своего добилась и получила в придачу каменную стену в лице до умиления беспокоящегося красавчика. Она не была согласна с теми, кто считал Мариано глуповатым. Её план он понял буквально с полуслова и ещё ни разу не подвёл её. Ненадолго остановившись, чтобы перевести дух, Долорес подняла голову, посмотрев на холм. Улыбка, самую капельку мстительная, появилась на девичьих губах, когда она зацепилась взглядом за знакомую фигуру в оранжевом платье. Пепа больше не видела смысла сдерживать свой шторм. И дала возможность каждому, кто посмел угрожать её близким, ощутить свой гнев. Гнев матери, потерявшей своего ребёнка. Гнев сестры, которой столько лет приходилось делить и принимать чужую боль. Гнев, что принял форму огня, ветра, острых осколков льда и изо всех сил искал свою цель, осмелившуюся сбежать прочь и прятаться после таких самоуверенных речей. В ответ на попытки выстрелить, хоть как-то подобраться к рыжеволосой женщине люди падали и с позором бежали, пока ещё могли устоять на своих ногах. Среди ветра, дождя, криков и шума Мирабель не сразу поняла, что осталась одна. Её тетя защищала её, но женщина ясно дала понять, что приближаться к ней, как бы она сама не хотела этого, крайне рискованно. В попытке отыскать безопасное место, девушка вскрикнула, когда сильная широкая ладонь подхватила её под локоть, а её щека коснулась выглаженной рубашки и теплого жилета. Приподняв дочь в воздух, Агустин побежал в сторону Каситы, спрятавшись за углом. — Мира, amor, мне нужно найти твою маму и сестёр. — Мужчина осторожно опустил девушку на землю и наклонился к её лицу, попытавшись улыбнуться. Он вздрогнул от очередного раската грома и ещё более нервно огляделся, волнуясь за семью. На лице мужчины была буквально написана борьба с самим собой. — Беги в дом и прячься так глубоко, как сможешь, я обязательно найду тебя. — В ответ на её кивок он мягко поцеловал её в лоб и с очевидной неохотой отпустил её плечи, отстраняясь. Папа убежал в сторону, где последний раз видел маму, постоянно оглядываясь, и лишь после этого Мирабель очнулась. Внутри неё всё ещё горело желание помочь, быть полезной своей семье, но девушка без подсказок понимала: лучшее, что она могла сейчас для них сделать, так это не быть легкодоступной мишенью для любого солдата четы Гонсалес. Осторожно пробираясь в сторону заднего дворика, девочка защищала голову от резких порывов ветра. Так близко к эпицентру — любимой тётушке — ураган был настолько жесток, что запросто мог сбить человека на землю, что уж говорить о домах, построенных во времена младенчества её родителей. Над головой послышался хруст. Резко подняв глаза, Мирабель застыла, удивленно осматривая стены собственного дома. Когда они с Камило всего пару часов назад проходили здесь, девочка не обратила внимания на трещины, тянущиеся от фундамента тонкими ломаными линиями к самой крыше. Вздохнув, юная Мадригаль печально нахмурилась. Она не помнила ни единого скола, пока они с кузеном ещё не были оторваны от семьи. Словно сам дом разваливался от горя по потерянным обитателям. Всем троим. По ушам резануло, когда хруст, что изначально заставил её остановиться в этом месте, гораздо более громкий и противный, повторился. В хаосе, царящем вокруг, он мог остаться незамеченным, но сейчас девушка, словно бы привлеченная самой Каситой, с содроганием заметила его источник. И едва успела отпрыгнуть, когда груда разломанной черепицы рухнула на дорожку, по которой она бежала. Нога поскользнулась на мокрой траве. Потеряв равновесие, девочка неловко взмахнула руками, падая и ощущая, что её тянет вниз. Их дом был построен на холме, достаточно высоком, чтобы не иметь возможности затормозить своё падение. Мирабель едва успела защитить голову, чтобы не удариться о старенькое деревянное ограждение. Прогнивший материал затрещал у неё за спиной. Цепляясь руками за траву и оставшийся целым столбик ограждения, девушка отчаянно выискивала опору для своей ступни. Внизу маячил не самый привлекательный склон, и падать с него Мирабель совершенно не хотелось. Вот только под ливнем, сдуваемая ураганным ветром и моросью из острых градин, младшая из дочерей Джульеты ощущала, как пальцы один за одним соскальзывают с гладкой поверхности дерева. Разом потеряв свою единственную опору, она не успела даже позвать на помощь. Мирабель вскрикнула и резко выдохнула почти весь запас воздуха из лёгких, когда мягкая женская рука подхватила её в последнюю секунду и слегка приподняла над пропастью как пушинку. Всё ещё неверяще глядя туда, куда едва не свалилась, девушка подняла глаза на свою спасительницу. — Любишь попадать в неприятности? Знакомый голос заставил Мирабель поперхнуться воздухом. Хватка на её запястье усилилась, длинные ногти слегка впились в кожу, когда Ребекка Гонсалес притянула девочку к себе поближе, улыбаясь словно довольный кот. Посмеиваясь, женщина обнажила зубы, что с её зашитыми ранами, оставленными Камило у неё на лице, выглядело пугающе до мелкой дрожи. Мирабель попыталась вывернуться и поморщилась от боли. До земли она не доставала даже носочками и бесполезно болталась в чужой хватке. — Ты такая забавная. — Не обращая никакого внимания на попытки Мирабель освободиться, Ребекка закатила глаза. — Сколько не наблюдаю за тобой, а свои ошибки тебя так ничему и не научили. — Отпусти меня! — Девушка вцепилась в чужую ладонь, когда ощутила острую боль в запястье. Там наверняка останутся синяки. — Опрометчивое желание, не думаешь? — Она тряхнула рукой и Мирабель тихо вскрикнула, покачнувшись над склоном. — Тебе до сих пор кажется, будто бы ты хоть когда-то имела возможность выбирать? Ты сбежала, пряталась, сопротивлялась, хитрила, а какой был в этом толк? Твоя жизнь никогда не прекращала быть зависимой от меня. И никогда не перестанет. Даже сейчас. — Её тон разочарованного учителя вызвал у девушки приступ тошноты. Прекратив вырываться, она уставилась на Ребекку. — Стоит мне отпустить, и от тебя останется груда сломанных костей. Никто не спасет тебя, никто даже твой крик не услышит, если ты не согласишься уйти со мной. И это даже не выбор, m3b9-02. Это приказ. По телу девочки пробежала дрожь. Что-то абсолютно инстинктивное, спрятанное глубоко в её подсознании, толкало её на то, чтобы подчиниться. Вновь. Как и всегда, как было сотни и тысячи раз до этого. Она была слаба против тех, кто пытался поймать их с братом. И была абсолютно беспомощна против четы Гонсалес. — Я не собираюсь стоять тут и ждать, пока ты вспоминаешь, как правильно отвечать мне! Твоё молчание уже действует мне на нервы! Причиной, по которой сеньора до сих пор не потащила пленницу за собой силой была в том, что сама женщина стояла крайне неустойчиво. Из того положения, в какое Ребекка загнала их обеих, как-то вытащить их могла только Мирабель, и Гонсалес прекрасно это знала. Устав держать её на весу, женщина начинала понемногу выходить из себя, и нетерпеливо потряхивала рукой, заставляя Мирабель вновь и вновь с беспокойством смотреть вниз со склона. Откуда у Ребекки вообще было столько силы девушка предпочла не размышлять, но сеньора раздраженно ожидала реакции, теряя интерес к игре, которую сама же затеяла. Носки кед девушки уже почти касались земли. — Эй, ты, прекрати сейчас же! Крик в отдалении заставил их обеих повернуть головы. Откуда-то совсем издалека к ним двигались фигуры, в которых Мирабель узнала двух женщин, которые когда-то были помощницами Джульеты в больнице. Ребекка раздраженно зашипела и так сильно сжала руку, что от неожиданности её пленница тихо зашипела и попыталась ослабить хватку в очередной раз. — Не лезьте не в своё дело, если вам дорога ваша жалкая жизнь! — Сеньора развернулась лицом в сторону прибывших, но её тирада не произвела на женщин никакого впечатления. — Отвали от ребёнка! Внутри Мирабель похолодело. Переругиваясь с Ребеккой и подбегая всё ближе, женщины не видели, как крепче и крепче становится хватка на рукояти пистолета сеньоры. Как напрягается её шея. Как в ней растёт жажда убийства. — А если… Остроумный ответ, каким Ребекка хотела сопроводить выстрел прервался её визгом. Наконец сумев встать на землю обеими ногами, Мирабель со всей силы схватилась за руку сеньоры и оттолкнулась. Каблуки ярко-алых сапог поскользнулись, пальто испачкалось в траве, а сама женщина вместе с Мадригаль сорвалась с обрыва вниз, покатившись по крутому склону. Воспринимать происходящее на несколько секунд стало просто невозможно. Мирабель ощущала, как её спина и плечи несколько раз налетали на небольшие выступы. Чудом отделавшись ушибами, девушка остервенело защищала голову и очнулась лишь в тот момент, когда падение завершилось у стены чьего-то дома буквально в шаге от её носа. Переборов боль, девушка поднялась, проверяя целостность очков и замечая, что одна из трещин слегка удлинилась. — Эта выходка обойдётся тебе очень дорого, m3b9-02! — В глубине души Мирабель цинично надеялась, что от падения сеньора потеряет сознание. На плохо слушающихся ногах девушка попыталась отойти подальше, но ощутила хватку на лодыжке и снова упала в сырую от дождя траву. — Не смей пытаться сбежать от меня! Руку женщины удалось отпиннуть. Пока она кричала от боли, Мирабель начала отползать и едва избежала новой поимки, заставив Ребекку провести ногтями по грязи. — Нам придётся начать обучение сначала, а? — Кривая, абсолютно недовольная усмешка исказила губы сеньоры. — Потом не плачь, что я не давала тебе шанс! Взметнув руку, сеньора направила пистолет на девочку, вызвав у той тихий вскрик. Однако Мирабель кричала вовсе не от страха. От неожиданности. Едва дуло показалось в опасной близости от Мадригаль, чья-то ладонь изящно выхватила оружие из чужих рук и парой выверенных движений превратила его в груду металлических деталей. Над женщиной нависла тень. — Чему именно ты хотела сейчас научить мою сестрёнку? — Встав между сеньорой и Мирабель, Луиза скрестила руки на груди и склонила голову набок. Сильная спина девушки была напряжена. Несмотря на свой почти врожденный пацифизм, спортсменка могла быть угрожающей, если хотела. Под презрительным взором шоколадных глаз, Ребекка поднялась на ноги. Она молчала, и эта тишина, повисшая над ними тяжелой массой, заставляла сердце Мирабель колотиться сильнее. Сеньора вдруг протяжно вздохнула. — Прошу, не нужно быть такой суровой. Эта девочка умеет притворяться невинной, когда ей хочется. — Прижав руки к груди, Гонсалес вскинула брови. — Мы пришли лишь затем, чтобы уберечь вас всех, разве ты не видишь? Внезапная смена настроения вызвала ступор у обеих Мадригаль. Опустив руки, Луиза сжала кулаки и распрямилась, защищая сестру. Она вскинула бровь, внимательно наблюдая за собеседницей. — Не имею ни малейшего понятия, о чем ты говоришь. — Стараясь быть спокойной, старшая из девушек нахмурилась. — И выслушивать это от тебя не собираюсь. — О, я совсем не виню тебя, со стороны мы и правда могли показаться вам чудовищами. Но пойми, это всё ради вашего же блага. Ты же видишь, что принесли эти дети с приходом в Энканто. — Холодная злость, что понемногу начала подниматься к груди Луизы, ненадолго сменилась удивлением. Ребекка продолжала говорить почти убитым тоном, словно была единственной, кто понимал происходящее. — Они привели за собой смерть, страх, разрушения, боль. Твоя сестра уже совсем не та, какой ты помнишь её. Другой, совершенно другой человек. Она должна уйти со мной, чтобы всё это прекратилось, ты же это понимаешь. — Н-Не смей обвинять её в том, в чем виновата сама! В груди Мирабель кольнуло что-то очень-очень холодное. Сестра продолжала защищать её, она была на её стороне, но было нечто пугающее в заминке перед последним её ответом. Девушке была противна сама мысль, будто она подозревает Луизу хоть в чем-то. Но на секунду показалось… что она начала верить Ребекке. И что в голосе сестры едва уловимо мелькнула крупинка сомнения. — Ох, прости, понимаю, это тяжело принять, я не виню тебя. — Этот снисходительный тон сеньоры стал заметно раздражать Луизу. — Но пойми, никто больше не осмелится сказать правду, кроме меня. — Правду? — Мелодичный, словно весенняя капель, голос прервал ответ девушки. — Интересно. Мне казалось, что тебе незнакомо это понятие. Из-за домов показалась макушка с длинными темными волосами, украшенными цветком. Изабелла подходила спокойно, словно выверяя каждый шаг по мокрой земле, хотя смотрела она исключительно в глаза сеньоры Гонсалес. Почти насмешливый взгляд ненадолго сломил маску, что так отчаянно держала Ребекка на своём лице, и женщине удалось прилепить её обратно, прежде чем из-под неё успело выплеснуться раздражение. — Мой муж бывает слишком радикален, но это не значит, что вам стоит верить в ложь этих детей. — Сеньора вновь глубоко вздохнула. Изабелла не повела ни единым мускулом, продолжая сверлить собеседницу взглядом. — Ну же. Вы не знаете на что они способны, если не дать им то, что они хотят. Не знаете, насколько опасными они могут быть. Вам нужно позволить нам увести их, пока всё не стало ещё хуже. Уверенность в голосе Ребекки была просто поразительной. Мирабель робко посмотрела на молчащих девушек, жалея, что не может видеть их лиц. Они доверились? На то, чтобы научиться читать обман в невероятно продуманной речи сеньоры Гонсалес у самой Мадригаль ушло не меньше пары лет. И что-то подсказывало, что Ребекка сможет вывернуть наизнанку любую попытку Мирабель переубедить своих сестёр. — Ложь, хах. — Когда голос Изабеллы разрезал тишину, у девочки екнуло сердце. Старшая из дочерей Джульеты сложила руки на груди и скучающе посмотрела на свои ухоженные ногти. — Уж кто, как не ты должен быть прекрасно знаком с ложью. Не так ли… Кимберли Грейс? Ни Луиза, ни Мирабель не смогли понять, почему эти слова заставили Ребекку вдруг резко измениться в лице. Изабелла осталась единственным равнодушным человеком и подошла вплотную, встав ещё одной ступенью защиты для своей младшей сестры. Откашлявшись, сеньора попыталась вернуть себе спокойный вид. Но больше это было похоже на то, словно кто-то натянул её кожу к затылку. — Не думаю, что понимаю, о чем ты говоришь. — А мне что-то подсказывает, будто ты понимаешь. — Голос Изабеллы приобрел угрожающие нотки. Словно дразня собеседницу, она состроила лицо в точности каким оно было у Гонсалес, когда она говорила с Луизой. — Неужели не слышала о «Кимберли Грейс»? В своё время этот бренд начал набирать просто бешеную популярность. Ах, как же были разочарованы покупатели, когда обнаружили, что отдали свои деньги за самую настоящую дешевку в золотой обертке. — Девушка театрально приложила руку к груди. — А не слышала историю про то, что многие едва не отравились, пользуясь косметикой этого бренда? Как жаль, что владелицу так никто и не нашёл. А теперь скажи мне вот что. — Тон Изабеллы стал настолько жутким, что обе сестры у неё за спиной невольно вздрогнули. Она встретилась глазами с женщиной. — Что случится, если вдруг кто-то случайно шепнёт кому надо на ушко, что под именем «Кимберли Грейс» всё это время скрывалась «законопослушная и непричастная ни к одному похищению» Ребекка Гонсалес? И что на это скажет твой любимый муж, когда поймёт, как сильно ты подставила вас обоих? Наблюдать за тем, как искажается лицо сеньоры было жутко. От дружелюбности, какой она пыталась выкупить Мирабель у её защитниц не осталось и напоминания, женщина уже не скрывала свои настоящие эмоции. Изабелла, к её чести, всё это наблюдала без тени страха. — Ни одна живая душа ни разу не увидела меня за маской «Кимберли Грейс», кто тебе сказал, что люди поверят в твою уродливую сказку? — Прошипела в ответ женщина и склонилась так, что они с старшей из дочерей Джульеты едва не соприкоснулись носами. — Ты сказала, только что. — Иса изящно хмыкнула. — А ещё одна птичка, которая любит слухи и обладает завидным упорством, нашла кое-что интересненькое. И, кажется, это потянет на «уродливую сказку», в которую все охотно поверят. На секунду Мирабель почудилось, что Ребекка собирается ударить. Луиза даже шагнула ближе, настойчиво отталкивая подальше младшую, которой тоже не терпелось отстоять честь Изабеллы, но сеньора благоразумно отступилась и рыкнула что-то себе под нос. — Что ты хочешь за своё молчание, девчонка? Денег? — Излюбленный способ добиваться своего по-прежнему лежал где-то в траве кучей металлического хлама. Страх за собственную шкуру начинал преобладать над всеми действиями Ребекки, и она попятилась назад, ища глазами пути отступления. — О, не думай, будто тебе удастся откупиться деньгами. — Изабелла издала совсем не мелодичный смешок, заставивший Луизу странно покоситься на старшую сестру, а Гонсалес вздрогнуть. Грациозно вышагивая по мокрой траве, красавица расплылась в угрожающей улыбке. — Хочешь сбежать с позором? Беги. Ты абсолютно ничтожна без своих прихвостней. Но если не хочешь, чтобы я тебя преследовала прямо сейчас, советую сначала сделать одну крошечную простую вещь. — Она скрестила руки на груди, победно нахмурив брови. — Извинись перед моей сестрой на коленях. Испачкай своё дорогое пальтишко, испорть свои бесценные брендовые колготки и попроси у Мирабель прощения за каждый день этих проклятых шести лет, когда она была вынуждена лицезреть твоё раскрашенное личико. — Девушка перевела дух, сбросив настоящую ярость, которая начала поглощать её и ухмыльнулась, сделав изящный жест рукой. — Продолжай. Извиняйся. — Лу, Иса меня немного пугает. — Тихо пробормотала Мирабель, когда Изабелла вцепилась в волосы женщины и начала тянуть их в разные стороны. — Меня тоже. — Тем же тоном, не поворачиваясь, отозвалась средняя из дочерей Джульеты. Холод в груди Мирабель понемногу начал заменяться теплом. Пока Изабелла откровенно кричала на её бывшего мучителя, пока Луиза рядом с ней мягко приобнимала её за плечо, девочка снова почувствовала себя защищенной. — Ты же не думала, что я или Иса поверим хоть одному её слову и бросим тебя? Луиза наклонилась и мягко растрепала её насквозь промокшие волосы. Недалеко от них Ребекка неуклюже ползала по мешанине из грязи и земли, что-то бормоча, что было крайне неразборчиво из-за истеричных возгласов Изабеллы. Старшая девушка выглядела так, словно готова вырвать себе на память пару прядей незадачливой похитительницы, вымещая на ней накопившееся напряжение как на боксерской груше. Мирабель медленно покачала головой. — Даже не на секунду.

***

Камило закашлялся. Его толстовка почти наполовину пропиталась влагой, и холод слишком быстро начал пробираться к его телу. С момента, как началась суматоха, мальчик так и не смог найти никого из родных и пытался пробраться поближе к матери, постоянно теряя её из виду. Она злилась. Камило не мог припомнить, когда ему вообще доводилось видеть Пепу в такой ярости. Капюшон лежал на лбу противной сырой тряпкой и в конце концов юноше пришлось сдаться и стянуть защитный материал со своей головы. Прикосновения мамы всё ещё грели его щёки тёплым воспоминанием, когда он пытался отдышаться после бега в поисках нового укрытия. Старое, где он нашел свой островок безопасности, исчезло вместе с черепицей, рухнувшей крышу сарая для садовых инструментов. Всё, что Камило уловил — свой собственный крик, а дальше он, спотыкаясь, падая и ударяясь коленями о сырую землю, без оглядки бежал от места, где он едва не заполучил пару серьёзных травм. Стена Каситы, родного дома, возвышалась над ним непреодолимым препятствием, но за поворотом, где на его памяти был вход внутрь, слышались крики. Что-то сродни интуиции нашептывало, что принадлежат они не местным жителям. Спрятавшись в углублении, юноша отчаянно прислушивался к чужим отдаляющимся голосам, выдыхая изо рта облачка пара и пытаясь выждать момент для рывка. — Для того, кого пытались поймать несколько недель, ты прячешься не слишком-то и хорошо, парень. — Сердце пропустило глухой удар. Медленно обернувшись на чужой хриплый смех, мальчик увидел дуло винтовки едва ли не перед собственным носом. Солдат без единого проблеска совести угрожал парализованному страхом ребёнку и презрительно осматривал его потрепанный вид. Чужие голоса (потенциальная подмога нападавшему) стихли где-то внизу, но Камило не был уверен, что сможет удрать даже от одного-единственного человека. Ноги не слушались. Мужчина усмехнулся тому, как рот подростка беззвучно открывался и закрывался. Ликуя своему триумфу, он и не замечал, что ореховые глаза парня устремлены вовсе не на собеседника. Наёмник порылся в кармане, выуживая оттуда наручники. — В-Вы, эм… — Юноша слабо указал куда-то за спину мужчины. Солдат раздраженно закатил глаза и смахнул с лица волосы, откинутые туда порывом ветра. — Вот только умолять меня не надо. — Он поморщился усилившемуся дождю. — Мне плевать, даже если ты будешь ползать передо мной по земле, выпрашивая свободы. Сеньор Гонсалес велел привести вас к нему и, ничего личного, я хочу прибавку к зарплате за сегодняшний день. — Он фыркнул, когда ветер сделал дождевые капли абсолютно ледяными и замер в недоумении. Парень перед ним вдруг резко сел на корточки и съежился, защищая голову руками. — Будь так добр… Порыв ветра, в несколько раз мощнее всех предыдущих, ударил наёмника в спину с такой силой, что он едва не рухнул на колени. Не понимая что происходит, он начал озираться, бестолково направляя оружие в разные стороны, щурился в сгустившемся тумане и вертел головой. Мальчик даже не шелохнулся, он всё ещё оставался в своей защитной позе, и то ли оно, то ли какой-то внезапный укол интуиции заставили солдата оторвать страхующий ремень и выбросить оружие как можно дальше от себя. Вспышка в облаках, аномально низко плывущих по небу над их головами, на мгновение осветила всю поляну. В металлический корпус ружья с оглушительным треском ударила молния. — Оставь. Моего сына. В покое. Женский голос пронесся над поляной перезвоном тысячи льдинок, шипением пламени и завыванием вьюги. Словно не замечая хаоса, что создала, Пепа Мадригаль уверенно приближалась к солдату и каждый её шаг, каждый вдох и выдох был отражением её силы. В такт её походке ураган нарастал прямо за спиной солдата, не оставляя ему ни шанса напасть и отбиться от женщины, пока под давлением вихря он окончательно свалился на землю и покатился по ней кубарем. Пепа не собиралась быть мягкой. Не собиралась прощать. В голове женщины промелькнуло, как же иронично слышать мольбы от человека, который всего минуту назад кичился своей непоколебимостью. Она прищурилась. — Запомни это и передай любому, кто осмелится поднять руку на мою семью. Если ты не хочешь, чтобы я испепелила твои кости, убирайся так далеко, чтобы никто не смог тебя найти. — Полностью слившись с собственной стихией, она спокойно подошла и нависла над побледневшим солдатом. — А если кто-то найдёт тебя, поверь, тогда тебя найду и я. Её платье всё ещё колыхалось на ветру, когда наёмник с испуганным бормотанием, почти что плачем, отползал подальше от разъяренной женщины. Истуканом с горящими глазами, каменной стеной, готовой защищать чего бы ей это не стоило, она наблюдала, как он, постоянно оглядываясь, бежал, как спотыкался и катился кубарем, пока его не перестало быть видно за домами внизу холма и деревьями. И лишь после этого ураган стих. Лишь после этого ярость Пепы покинула её и погасла, оставив место только беспокойству. Резко обернувшись, она побежала обратно к Касите. Её сын, её напуганный и измотанный всем пережитым ребёнок всё ещё боялся шевельнуться, оставаясь там, где на земле нашёл единственный способ укрыться от угрозы. Мягким, самым нежным голосом, какой могла себе позволить, Пепа уговорила его убрать руки с головы и посмотреть на неё. Её губы задрожали от того, с какой лёгкостью она подняла подростка на ноги, когда он вцепился в её платье. — Ками, cariño, прости меня, я не хотела тебя пугать. — С содроганием она погладила сына по голове, испытывая лютую ненависть к себе и всем этим солдатам за то, как подрагивали его плечи. Камило покачал головой и пробормотал что-то в ответ, на что женщина осторожно отстранила его от себя, мягко взяв его лицо в свои ладони. — Но теперь всё хорошо. Юноша слегка расслабился в её руках. Чуть приподняв голову, он наблюдал, как в ответ на эмоции родителя ураган постепенно стихает за её спиной. Облака из свинцово-черных медленно превращались в обычные серые, молнии перестали остервенело сверкать где-то в нижних слоях атмосферы, а ливень стал обычным дождём, уже не размывая ручьями травянистый склон, ведущий в деревню. Пепа была напугана, растеряна, но больше не злилась. Наблюдая за изменениями погоды, Камило наслаждался присутствием матери рядом с собой. Но последний взгляд на угасающую стихию заставил глаза мальчика резко расшириться. — М-Мама? — Он начал задыхаться от испуга. Слова тонули и превращались в хрип, попытки паренька взять Пепу за плечи окончились тем, что она мягко перехватила его руки в страхе, что он навредит себе и с беспокойством вгляделась в его глаза. — Hijo, Майло, посмотри на меня. — Пепа тревожно вскинула брови. — Что случилось? Явные попытки заставить её обернуться наконец дошли до её, воспалённого страхом, сознания. Теперь она слышала это. Шаги. Шуршание травы под подошвами дорогих мужских туфель. Очередной щелчок предохранителя на пистолете. Усмешка. И всхлип её ребёнка, который отчаянно боролся, но не смог выдавить из себя ни слова, чтобы предупредить свою маму об опасности прямо у неё за спиной. Пол-оборота было достаточно, чтобы Пепа заметила сеньора Гонсалеса, собиравшегося выстрелить ей в сердце. Инстинктивно начав собирать тучи, она уже понимала, что не успеет отбиться от этого человека. Не успеет спасти собственную жизнь и обязана выиграть время для сына. Сына, который вдруг резко отстранился от её руки. Чья-то тонкая ладонь оттолкнула Камило на землю. Между матерью и ребёнком промелькнула зелёная вспышка и это всё, что Пепа смогла уловить, когда фигура обхватила её плечи руками и резко развернула её, загородив от ненавистника. Прогремел выстрел. Тело перед ней дёрнулось. Послышалось сдавленное мычание и сухой невесёлый смешок, утонувший в тяжелом хриплом дыхании. — Первый раз за шесть лет смог обнять сестру. — Фигура обмякла и слегка навалилась на неё почти несущественным весом. Дыхание Пепы полностью прекратилось от шока, её полураскрытая челюсть задрожала, когда пальцев рук, которыми она инстинктивно поймала своего защитника, коснулась теплая густая жидкость. — Жаль, что… видимо это объятие будет последним.