Нам больше не будет больно

— Кем бы ты ни была, мы созданы друг для друга, — я смотрю в ее глаза, в которых для меня целый мир, заправляю непослушную прядь светлых волос за ухо, задерживаю ладонь на ее щеке. Она улыбается, так нежно, доверчиво. Я сцеловываю эту улыбку, чувствуя ее ладонь на своих волосах. Размыкаю губы, позволяя нашим языкам встретиться, прижимаю ее ближе к себе, поглаживая ладонями острые лопатки… — Рени! Хватаю ртом воздух, стискиваю простыню в кулаках и бессильно рычу. Вокруг темнота. Я зажмуриваю глаза и пытаюсь выровнять дыхание. Я сбился со счета сколько раз уже мне снится этот сон… Он кажется настолько реальным, что мне не хочется просыпаться, хочется навечно остаться с ней. Медленно встаю и, подцепив со стола пачку сигарет, распахиваю окно. Чирк зажигалкой, успокаивающе медленный вдох. В легких становится тяжело. Выдыхаемый в прохладный воздух дым размазывает остатки сна. В четыре утра время останавливается. В четыре утра особенно привлекательная в своей обнаженности тишина. Лучшее лекарство от тягостных воспоминаний. Воспоминания — это единственное что мне осталось. Порой даже не верится что прошел почти год. Нет, это было целую вечность назад. Самый худший день в моей жизни. День, который я до сих пор помню в мельчайших деталях. В палате невозможно дышать из-за густого, тяжелого запаха крови, спирта и гноя. Повсюду слышны крики и стоны, которые не может заглушить дурацкая музыка из радиоприемника. — Слава Богу, ты очнулся, — Чарли ласково стиснула мою ладонь. Тупая боль в груди напоминает почему я здесь, но не это сейчас меня волнует. — Чарли, с Рени все в порядке? — Наверное, — чересчур поспешно ответила она. — А мой брат? Ты наверняка что-нибудь слышала. — Последние сводки с фронта еще не пришли, — я взглянул в ее глаза, покрасневшие от слез. — Чарли… — Тебе сейчас нужно набираться сил, ранение очень тяжелое, — она ловко вколола иглу для капельницы, — чуть позже я обязательно разузнаю о них. Кого она пытается обмануть? Мы знакомы с детства и я прекрасно знаю, что она не умеет врать. — Если ты не скажешь мне где Рени, — я выдернул иглу, — я сам выясню это. — Фридхельм! — Чарли попыталась уложить меня обратно. — Тебе пока нельзя вставать. — Шарлотта, скажите ему правду, — доктор окинул меня бесстрастным взглядом и тяжело вздохнул. Я вцепился в руку Чарли, внезапно почувствовав что не хочу слышать то, что она мне скажет. «Дай мне хотя бы минуту», — мысленно молил я, собираясь с силами, прежде чем услышать, что мой мир навсегда рухнул. Последнее что хочется слышать, когда чудом избежал смерти — что твоя любимая погибла, а брат объявлен дезертиром и предателем. Я поверить не мог, что исполнительный, так педантично следующий офицерской чести Вильгельм мог совершить такое. Файгль сказал что он сбежал в разгар сражения, оставив своих солдат. Я знаю своего брата, он никогда не был трусом, даже в самые тяжелые дни он вел нас в бой без тени страха, но я также помнил наш последний разговор там, под Курском. Мы словно поменялись местами — я смирился с неизбежностью и готов следовать своему долгу, а он впервые познал сомнения, ощутив всю бессмысленность этой войны. А ведь я предупреждал что война вытаскивает из нас самое плохое, что никому не удается пройти по грязной дороге, не запачкав ног, но в ответ каждый раз получал суровую отповедь. Ну и кто из нас оказался прав, брат? Я чувствовал почти ненависть к нему. Он же столько убеждал меня, доказывая что я неправ — и сделал то, что я так и не решился. Он предал не фюрера, он предал меня! И конечно я не хотел верить что Эрин погибла, в конце концов ее никто не видел мертвой. Файгль сказал что в штаб Штейнбреннера попал снаряд, выжившие солдаты из его отряда утверждали что не видели при отступлении ни его, ни Эрин. Много недель я метался между отчаянием и надеждой. Она могла погибнуть при обстреле, но возможно попала в плен. Могли ее расстрелять, ведь она всего лишь переводчица? Вполне. Сколько раз я уже видел как ее собирались убить партизаны — и всегда успевал в последнюю минуту прийти на помощь. Нет, это не может быть правдой, Эрин всегда выбирается из любой передряги! Если она осталась жива, она бы нашла способ сбежать из плена или как-то обхитрить русских. Но постепенно мои надежды угасли. Мы постоянно отступали и найти ее в огромной стране, даже будь она каким-то чудом еще жива, было невозможно. Всем известно, что русские не обменивают пленных. Оставалось лишь смириться, что она навсегда потеряна для меня. Я остался один — опустошенный, раздавленный войной. Я часто думал почему погибла она, я же вопреки всему — ведь пуля чудом не задела сердце — остался жить? Она была во сто, в тысячу раз лучше меня. Почему же жив до сих пор я? Чтобы мстить за ее бессмысленную смерть, убивая русских? Затушив окурок о стенку консервной банки, возвращаюсь обратно в постель. Вряд ли, конечно, смогу уснуть после того как разбередил старые раны. «Есть боль, которая не забывается» — сказал один классик. Моя боль настолько сильна, что порой хочется вырвать сердце, лишь бы больше не ощущать эту пустоту, эту безнадежность. Помню мама говорила что никогда нельзя терять надежду, что в этом мире столько же света, сколько и тьмы. Я давно уже не вижу никакого света, мой мир погружен во тьму.

***

Уже неделю идет дождь. Его капли противно стекают по лицу, оседают на ресницах, размывая мир, затекают под воротник, заставляя мурашки бежать по телу. Война всегда будет ассоциироваться у меня с промозглым холодом. Холодящий, разрывающий душу страх, когда понимаешь что твой брат возможно убит. Смерть от голода, когда готов грызть дохлую ворону, лишь бы унять сосущую боль в желудке. Лежать на мерзлой земле часами, пока продвигаешься на жалкие десяток метров, отбивая их с боем у противника. Холод — это снова и снова переживать свои худшие воспоминания. Холод — это одиночество, когда понимаешь что больше нет никого, кому не плевать жив ли ты еще. Ледяной морок настолько пропитал мою душу, что я уже не в силах избавиться от него. Мои парни собрались возле штаба и о чем-то увлеченно спорили. Такие же мокрые, жалкие, теряющие надежду как и я. Я никогда не смогу стать таким командиром как Вильгельм, но я постараюсь сделать все, чтобы мы вернулись отсюда живыми. Внутри царапнуло старой болью — из тех, с кем я пришел на восточный фронт не осталось никого. Файгль погиб там же, под Курском, Кребс пропал без вести. Последним — две недели назад — погиб Шнайдер. — Что происходит? — Герр лейтенант, сколько мы будем еще отступать? — Говорят русские не остановятся, пока не оттеснят нас обратно. — Когда я смогу получить отпуск? — Я должен хотя бы на несколько недель съездить домой чтобы помочь с посевами, иначе мои родные будут голодать. — Как только мы сможем восстановить стабильное положение, генерал разрешит выдавать отпуска, — спокойно ответил я. Нельзя сказать что их требования беспочвенны, так же как и страхи. Задача командира — успокоить солдат, морально настроить их идти в бой. Разумеется всей правды я им не скажу. Очевидно же, что мы проигрываем эту войну и скорее всего это отступление далеко не последнее. — Сегодня будут выдавать жалование, — возможно это ненадолго их отвлечет от ненужных мыслей, — а пока возвращайтесь к своим обязанностям. — Проходите, лейтенант, — майор Штольц внимательно посмотрел на меня. — Мне не нравится моральный настрой солдат. — Я делаю все возможное, — спокойно ответил я. — Они устали, деморализованы отступлением. Ну, и разумеется рвутся хотя бы ненадолго домой, чтобы немного побыть со своими семьями. — Вы же понимаете сейчас ни о каких отпусках не может быть и речи. — Понимаю, — кивнул я. — Вам не о чем беспокоиться — все они преданы фюреру. Каждый их них без колебаний выполнит свой долг. — Хорошо, — кивнул майор. — А вы? За последние месяцы вам крепко досталось. Я пожал плечами. — Я вернулся, чтобы идти до конца и разумеется не позволю никому в своей роте ныть и поддаваться панике. — Как только обстановка немного наладится, я похлопочу чтобы вас отпустили домой на пару недель. — В этом нет необходимости. Мне хватило последней поездки домой. Я сбежал обратно на фронт, даже не закончив восстановительное лечение. Стены родного дома словно давили на меня. Отец даже не скрывал своего разочарования — все не мог поверить что его любимый Вильгельм мог пасть так низко. Подобного он всегда ожидал от меня. Ну и разумеется ему было плевать на то что я потерял жену — он не сказал ни слова сочувствия. Мать же напротив словно обезумела — не отходила все эти дни от меня, умоляла не возвращаться на фронт. Она не понимала, не видела что я морально раздавлен, главное — любимый сын жив. Не выдержав, я собрал вещи, хотел уйти по-тихому. — Если узнаю что ты тоже… как и он, — тяжело процедил отец, глядя как я застегиваю китель. — Можешь не продолжать, — насмешливо ответил я. — Можешь вообще забыть про меня. Считай, что пуля прошла левее. — Не пущу… — мать повисла у меня на шее, судорожно всхлипывая. — Мама, — я осторожно расцепил ее руки. — Прощай.

***

— Герр лейтенант, мы поймали партизан, — Мюкке ворвался в штаб, взволнованно глядя на меня. Совсем еще мальчишка, только из учебки. — Возможно это они подорвали на прошлой неделе железную дорогу. Я неторопливо сложил карту. — Заприте их в сарае, а завтра выведите на деревенскую площадь и расстреляйте в назидание остальным. — Вы не хотите допросить их? — спросил Штольц. — Чуть позже, — я пренебрежительно пожал плечами, — хотя не думаю что в этом есть смысл. Всем известно что эти фанатики славятся своей стойкостью. Никакие пытки и побои не способны заставить их говорить. — Это так, — медленно кинул майор, — но возможно удастся что-то узнать, прибегнув к хитрости. Все же допросите их, ведь среди нас только вы знаете русский. Нужно тщательно обдумать как заставить их выдать нужную информацию. Действовать методами Штейнбреннера мне претило — я не мясник. Мюкке услужливо принес мне найденные при них документы. Я медленно пролистал солдатские книжки. Никакие они не партизаны — самые что ни на есть красноармейцы выполняющие задание, даже капитан один затесался. Я задержал взгляд на небольшой фотографии. Арина Новикова. Совсем еще девчонка, она чем-то напомнила мне Рени. Чушь конечно, откуда бы Рени могла оказаться среди советских бойцов? Хммм, у этих девушек одинаковые фамилии. Возможно они сестры и это можно как-то использовать. Я достаточно хорошо изучил русских — они могут терпеть любые пытки, не выдавая своих, но ломаются когда угрожаешь их близким. — Я еду в город, — окликнул меня Штольц, — генерал желает обсудить новый план наступления. Я проводил его насмешливым взглядом — наступления, как же. Скорее всего будут ломать голову куда отступать в случае новой атаки русских. Мы уже почти вышли к границам Польши. У нас нехватка продовольствия и боеприпасов, огромные потери людей и техники, а майора волнует что нового могут сообщить эти пленные. Что до меня, я бы не стал тратить время на бессмысленные допросы и просто приказал бы их расстрелять. Прошли те времена, когда я пытался поступать по справедливости, я ведь даже отчасти сочувствовал своим врагам. Потом понял, что это делает меня уязвимым и нашел куда более лучшую тактику — равнодушие. Я устало потер переносицу. Рени бы пришла в ужас от моих рассуждений. Моя любимая мужественно отстаивала свои принципы, даже когда это казалось невозможным. Я оказался слабее. Утратив то, ради чего стоило бороться, плыву по течению превратившись в того, кого всегда так презирал — солдафона, следующего приказам и не думающем более ни о чем. Война не сделала меня сильнее, она сделала проще. Если что-то можно выбросить — лучше так и поступить, если это знание больше ни к чему — стоит забыть. Налегке двигаться всегда проще, даже если этот груз — дорогие сердцу принципы. В груди привычно заныл болью старый шрам, я почувствовал что задыхаюсь в этой тесной прокуренной комнате. Я вышел на крыльцо. Снова этот чертов дождь, превращающий дороги в непроходимое месиво. Через несколько дней нас снова перебросят в отчаянной попытке удержать очередную позицию. Не уверен, что у меня остались силы для войны. Все, что были, оказались брошены на выживание последние четыре года, на бесконечную череду метаний между тем, что требовали от меня другие люди, на попытки выстоять и остаться самим собой, когда как настоящим мне удавалось быть только в собственных воспоминаниях. — Шевелитесь, твари, — я обернулся, услышав окрик фельдфебеля. Наверное это и есть те самые партизаны. Я скользнул взглядом — оборванные, грязные, в глазах каждого читается непримиримая ненависть. Сколько я уже видел таких лиц… — О Боже… Я почувствовал как будто кто-то ударил меня под дых, столкнувшись с таким же растерянно-неверящим взглядом. Этого не может быть! Я резко шагнул вперед, желая убедиться, что это наваждение, но внезапная слабость остановила меня. Чувствую себя девицей которая вот-вот упадет в обморок — в висках тяжело пульсирует кровь, а сердце отстукивает быстрый неровный ритм, обволакивающий меня липким ощущением неправильности происходящего. — Подойдите, — я кивнул Мюкке. — Приведите вот эту девушку. Хочу ее допросить. — Как скажете, герр лейтенант. Пытаясь сохранять невозмутимый вид, я вернулся в штаб. Неужели это действительно она? Мысли лихорадочно метались в голове. Файгль так уверенно утверждал что Рени погибла. Я могу допустить что она выжила, но как объяснить что сейчас она в партизанском отряде?

***

Сердце сделало тревожный кульбит, когда я услышал скрип двери. Мюкке небрежно подтолкнул вперед пленную девушку и выжидательно вытянулся в ожидании дальнейших указаний. — Можете идти, — кивнул я. Медленно, словно к ногам привязали чугунные гири, двинулся вперед. Сомнений больше нет — это Рени. Еще больше похудела, отросшие волосы небрежно растрепаны. Я узнал бы ее даже пройди не несколько месяцев, а лет, вот только… В родных глазах, там где раньше я читал безусловную любовь, сейчас была растерянность и… пожалуй страх. — Рени, — я коснулся ее плеча и почувствовал как все внутри сжалось от ее движения, когда она отстранилась. Нелепые подозрения всколыхнулись во мне — она действительно предала меня, нас всех, перешла на сторону русских? — Довольно странная реакция у любящей жены, которая после долгой разлуки наконец-то воссоединяется со своим мужем, не находишь? — я иронично выгнул бровь. — Ты…жив, — ее глаза остро, с пронзительной болью смотрели в мои. — Как видишь, — усмехнулся я. — Впрочем, если бы ты нашла возможность вернуться в нашу часть, знала бы об этом раньше. — Интересно как же? — воинственно спросила она. — В тот день, когда погиб Штейнбреннер я попала в плен. Мне стало стыдно за эти обвинения. Я столько молил Бога, чтобы она осталась жива, чтобы еще хотя бы раз ее увидеть — и вот она стоит рядом, а я вместо того чтобы обнять ее, говорю эти желчные слова. — Рени, — стискиваю ее в объятии, чувствуя как горячие ладони несмело, даже боязливо ложатся на мои плечи. Судорожно целую светлую макушку, запускаю пальцы в мягкие волосы. — Господи, знала бы ты что я пережил за эти месяцы… Я ведь уже и не надеялся что ты… Я осторожно склонился к ее губам, все еще не веря что это не сон, но меня остановило что-то незнакомое, тревожащее в ее глазах. Это подождет. Сначала нам нужно кое-что прояснить. В голове так много вопросов, но я не знаю, какой задать первым. — Я думала ты погиб! — все подозрения сметает, когда я вижу в ее глазах слезы. Она рядом и по-прежнему любит меня. Я вижу, чувствую это… — А теперь… — Тшш, — успокаивающе притягиваю ее ближе, — все будет хорошо. — Ты действительно веришь в это? — отстранилась Рени. — Мы можем сказать что ты моя жена. С твоей фантазией не составит труда придумать легенду что это, — я небрежно кивнул на ее форму, — маскировка и тебе пришлось обманом убедить русских, что ты на их стороне чтобы вернуться к нам. — А ты не хочешь сначала спросить где я была все это время? — Ты же знаешь я поверю чему угодно, главное — что мы сейчас вместе. Вильгельм помнится часто высказывал мне, что я слишком ей доверяю, что любовь лишила меня разума, но а как может быть иначе? Ведь если любишь — доверяешь как самому себе. — Это было бы просто, — слабо улыбнулась Эрин. — Непросто, конечно, надо все тщательно продумать, но не волнуйся, я все улажу. Эрин смотрит долгим оценивающим взглядом, и мне становится не по себе. Я бросаю ей сейчас спасительный круг и вижу ей отчаянно хочется уцепиться за него. Обнимаю ее, облегченно выдыхая. Все можно исправить, мы решим как объяснить все и сможем быть вместе как прежде. Ее тело, такое податливое, на мгновение напряглось и я уловил тихое: — Нет… — Что? — я крепче сжал ее, чувствуя как все плывет перед глазами от нереальности, невозможности, происходящего. После стольких месяцев разлуки я нашел ее — и вот это лживое, полное убивающего яда «нет»? — Я не могу… не хочу больше лгать, — беспомощные слезы заблестели в ее глазах. — Не можешь значит? — коротко, зло рассмеялся я. — А раньше у тебя прекрасно получалось. — Я хотела выжить, — она отвела взгляд. — Это как раз понятно. Вот только интересно насколько далеко ты зашла в своей лжи? Я столько раз слышал как она лгала Штейнбреннеру, Ягеру, Вильгельму, моему отцу, но ведь не может быть, чтобы так же легко и хладнокровно она лгала и мне тоже? — Ты сказала что попала в плен. Рени осторожно кивнула. Между нами повисла напряженная пауза. — Так что же ты в таком случае делаешь вместе с этими людьми?! — не выдержав, выкрикнул я. Непослушными пальцами я вытащил сигарету из пачки и щелкнул зажигалкой. Сейчас она расскажет более-менее понятную версию — что ей пришлось притвориться, пойти на ложное сотрудничество чтобы избежать расстрела или лагеря. Она должна сказать именно это, иначе… — Ну же, ответь мне, — напряжено повторил я. — Они заставили тебя? В ее глазах мелькнула мучительная борьба, и какая-то странная жалость. — Нет, все не так. Не верю, что это говорит Рени. Рени, которая выхаживала всех нас от ран и болезней, которая делила с нами все тяготы фронта и отказалась от спокойной жизни в эмиграции! — Почему? — выдохнул я, глядя в ее глаза, которые сейчас казались чужими. — Почему ты предала? Она молчит бесконечно долго. — Я понимаю, в плену ты должна была как-то выживать, ты могла пообещать им все что угодно, пойти на сотрудничество, а потом сбежать. — Сбежать? — горько усмехнулась Эрин. — Это то, что я делала долгие годы. Хватит! Я больше не буду бегать, не буду лгать и притворяться. — Поясни — я схватил ее за плечо, привлекая ближе. — Фридхельм, — в ее глазах мелькнула тошная вина, — прошу не надо, просто сделай то что должен. — Ты сейчас говоришь серьезно? — мне хотелось встряхнуть ее, ударить, лишь бы убрать из ее глаз это выражение. — Думаешь я способен отдать тебя на расстрел? — Тогда отпусти. — Отпустить? В отчаянной, бессильной ярости я вцепился в спинку стула и отшвырнул его к стене. — Я оплакивал тебя все эти месяцы, душу готов был продать лишь бы ты осталась жива, была рядом! А ты говоришь — отпустить?! — Все изменилось, — пробормотала Эрин. — Ты не понимаешь… — Ну так объясни мне то, чего я не понимаю! Я почувствовал словно земля уходит у меня из-под ног и все проваливается в какой-то кошмарный сон. — Говори, — хрипло выдохнул я. Эрин нерешительно взглянула на меня. Я с ума сойду если сейчас же не выясню в чем дело. — Говори! — резко схватив со стола военник, я раскрыл его, ткнув пальцем в чужое имя. — Что все это значит? — Это мое настоящее имя, — наконец отвечает Эрин, короткими жесткими фразами руша надежду, что это все чудовищное недоразумение. — Нет никакой бабушки и тирана-отца. Я не полукровка, я русская. Я родилась здесь, понимаешь? И у меня не может быть иной стороны, кроме этой. Я почувствовал как в груди стало тесно от нехватки воздуха. Все нестыковки, смутные подозрения обрели наконец-то свой смысл. Возможно она всегда лежала на поверхности — ее чертова правда — просто я никогда не давал себе труда заглянуть глубже. — Черт! Черт! Черт! — выкрикиваю в бессильной ярости. Мне хочется крушить все вокруг, к херам разнести весь штаб, но остатки самоконтроля постепенно берут верх и я ограничиваюсь тем, что подкуриваю очередную сигарету. Нелегко переварить то что я сейчас услышал. Эрин долгие месяцы лгала мне, притворялась совершенно другим человеком, ходила по краю пропасти, не один раз находясь на грани разоблачения. Мой гнев настолько силен, что я почти чувствую горячую, обжигающую ненависть. А затем приходит осознание, что сейчас я могу окончательно ее потерять. Она стоит рядом — такая близкая, родная…и чужая одновременно. Со всеми своими тайнами и секретами, которые так тщательно оберегала от меня. Смотрю на нее, не в силах отвести взгляд и понимаю что тону. Медленно и бесповоротно. — Ты… теперь ненавидишь меня? — шепчет она тихо, сбивчиво, очень быстро, так, что мне еле удается разобрать ее слова. Медленно качаю головой. Я могу понять причины почему она это сделала, кроме одной — почему она лгала мне.— Пойми, я не хотела чтобы все зашло так далеко, я… Не дожидаюсь, пока она выговорится, рывком поднимаюсь, в несколько шагов оказываюсь рядом. Запускаю ладонь в ее волосы, вглядываюсь в виноватые глаза. Склоняюсь к бледному лицу и накрываю ее рот своим. Целую властно, жадно — так, чтобы не вырвалась. Она не вырывается и даже отвечает на поцелуй. Так медленно, тягуче-сладко, что голова идет кругом. Внезапно меня словно окатывает ледяной водой — кто она, женщина что с такой нежностью сейчас меня целует? Моя любимая, которая оплакивала нашу разлуку или притворщица, что расчетливо пытается усыпить мою бдительность и бежать? Я точно с ума сойду такими темпами! Нетерпеливо сжимаю пальцы в ее волосах, чуть оттягивая, заставляя поднять лицо. — Фридхельм, — все внутри сладко сжимается от ее голоса. Как же давно меня никто не называл по имени… Это оказалось так больно — чувствовать ее сбившееся дыхание на своем плече, легкие и невесомые касания пальцев на лице и шее, слышать собственное имя, произнесенное с тоской, с отчаянием, и при этом знать, что она так и не смогла по-настоящему мне довериться. Но разве я смогу вырвать из сердца свою любовь к ней, перечеркнуть те драгоценные воспоминания, что перебирал в памяти все эти месяцы? Глядя в любимые глаза цвета неба, я отчетливо понимаю, что уже не смогу поступить по-другому. Кем бы она ни была, она — моя и я не позволю потерять ее снова. Наклоняюсь ближе, заводя ее руки в стороны и прижимая к стене, утыкаюсь в тонкую шею, позволяя себе вдохнуть родной, уже почти забытый запах и касаюсь губами нежной кожи, обжигая ее поцелуями. Рени вздрагивает в моих руках, подается ближе. Опускаю руку, проводя ладонью по ее груди, чувствуя жар ее кожи даже сквозь слой одежды. Вот теперь хорошо, теперь все как надо. Нетерпеливо пробегаюсь по пуговицам ее блузки, стягиваю мешающую ткань. Целую хрупкое плечо, ключицу, захватываю губами кожу на горле. Руки жадно скользят по стройной фигуре, оглаживают изгибы бедер, сжимают узкую талию. Губы дрожат, жадно впитывая сладость гладкой кожи — она моя. Близость Рени — реальной, доступной, живой — напрочь отшибает мозги, оставляет во мне только инстинкты. В исступленном желании доказать себе — что я жив, что люблю — дрожащими руками расстегиваю ремень, нетерпеливо дергаю застежку штанов, освобождая ноющий от желания член. Прижимаю Рени спиной к стене, лихорадочно задираю раздражающе длинную юбку и срываю последнюю преграду — белье. Сейчас я не способен на прелюдии. Словно одержимый демонами, сжимаю ладонями гладкую кожу упругих бедер, подхватываю ее под ягодицы и врываюсь в жаркое, скользкое лоно. Выдыхаю, впиваясь пальцами в нежную плоть и наваливаясь всем телом на свое хрупкое сокровище. Ее стоны окончательно затмевают мне разум. Сквозь расплывчатую красноватую пелену вижу как колени Рени крепко обхватывают мои бедра, как бьется тонкая жилка на ее шее. Наверное стоило запереть дверь, да и поза для любви не самая удобная, машинально отмечаю я, но эти краткие проблески мыслей вскоре меркнут, освобождая выход звериному желанию обладать своей женщиной. Помутневшим сознанием слышу голос, но не могу, не хочу, не способен разобрать, что она говорит, раз за разом вжимая Рени в стену собственным телом. И только когда острое, невыносимое удовольствие разрывается в паху и мучительно-сладко растекается по жилам, я возвращаю себе способность слышать, видеть и мыслить. — Что, родная? — тело Рени расслабленно обмякает на моих дрожащих руках. Я не могу ее отпустить, склоняю голову ниже и жадно слизываю капельки соленой испарины, выступившие на нежной шее. — Так… нельзя, — повторяет она и склоняет голову мне на плечо. — Почему? — тяжело дыша, пытаюсь поймать бешеный ритм своего сердца. — Разве ты… не хотела? — Что подумают твои солдаты, если сейчас кто-нибудь войдет? — Да плевать, — я готов сейчас убить любого, кто хоть как-то может мне помешать быть с ней. Я прошел к столу и вытащил из пачки сигарету. Неторопливо затянулся, обдумывая что делать дальше. Разумеется я не отправлю Эрин на расстрел. Но и объявить что русская партизанка — моя пропавшая жена я тоже не могу. По крайней мере до тех пор, пока не буду в ней уверен. Наш разговор ведь еще не закончен. — Герр лейтенант, — прервал мои размышления Мюкке, — доставили почту. — Положите сюда, — я кивнул на свой стол. Рени к тому времени уже успела привести себя в порядок и теперь напряженно застыла, глядя на нас равнодушным взглядом. Все же следует быть осторожнее, пока я не придумал как нам быть дальше. — Увести ее к остальным? Нет, это однозначно исключено. Придется придумать почему я решил оставить русскую партизанку. — Нет, — коротко ответил я. — Отведите ко мне. Перед солдатами отчитываться я не обязан, а Штольцу я могу сказать что склонил ее к сотрудничеству. Он не отличается особой щепетильностью и думаю закроет глаза на то, что офицер вермахта решил заодно «немного поразвлечься». Вот только бы она не сбежала, я ведь прекрасно помню какой хитрой и изобретательной может быть моя женушка. — Глаз с нее не спускать, ясно? Перехватив недоуменный взгляд мальчишки, я нехотя прибавил. — Это ценный осведомитель.