Нам больше не будет больно

Я сидел, глядя в пространство перед собой, еще несколько минут… А потом решительно встал. Эрин снова затеяла что-то за моей спиной. И этот факт пока еще никак не доходит до моего сознания. Я не чувствовал ни злости, ни ненависти — хотя, казалось бы, должен. Лишь недоумение. Она настолько наивна… или цинична, что даже не допустила мысли, что я могу заподозрить подвох? И ведь не заподозрил же! Расслабленный ее поцелуями, близостью, я был уверен, что она по-прежнему со мной — душой и телом. А должен был помнить на что она способна. Это ведь вполне в ее духе — безрассудно ринуться кого-нибудь спасать. Я поколебался — вот где ее искать? Если она все -таки сбежала, то время играет не в мою пользу. Даже не представляю в какую сторону двигаться, чтобы перехватить ее. Но если ее исчезновение связано с пленными… Нужно остановить ее, прежде чем она натворит что-нибудь. Во дворе было темно, хоть глаз выколи, но я помнил как пройти к штабу коротким путем. Я все больше и больше был уверен, что найду Эрин там. Неужели она действительно попытается освободить пленных? Это самая бредовая идея, какую только можно вообразить. В прошлый раз у нее получилось лишь благодаря помощи Вайса, а сейчас даже нет оружия. Она же попадется! И тогда я не смогу ничего сделать, придется отдать приказ расстрелять ее вместе с остальными. Липкий страх окутал меня, заставляя колотиться сердце мелкой противной дрожью. Нужно было запереть ее! В темноте я споткнулся о чье-то тело и, присмотревшись, узнал Раэ. Быстро наклонившись, коснулся его шеи, нащупывая артерию — живой. Я щелкнул затвором парабеллума, проверяя заряд. Двери сарая были распахнуты настежь, подтверждая мои подозрения. Что я сейчас увижу за этой распахнутой настежь дверью? Бог его знает сколько прошло времени — им вполне бы хватило, чтобы сбежать. — Бросьте меня, девчата, уходите, — услышал я торопливый шепот. — Прекрати молоть херню, русские своих не бросают, — я застыл в оцепенении, узнавая знакомый, родной голос. Причем почти такие же слова она когда-то говорила и мне. — Потерпи немного, доберемся к нашим сразу же отправим в госпиталь. Значит один из бойцов раненый, и если бы не это, Эрин бы уже была далеко отсюда. Я почувствовал как тоскливо сжалось все внутри. Неужели она не верит, что я могу спасти ее? Приглядевшись, я мрачно усмехнулся. Солдат, которого она пытается поднять, вчера испепелял меня взглядом, требуя рассказать что мы сделали с Ариной. Его взгляд, интонации в голосе Рени безошибочно подсказывали, что довольно близки. Я почувствовал настоящую ненависть к этому русскому. Никогда не испытывал особого удовольствия, стреляя в людей, но сейчас прямо захотелось. Выпустить всю обойму в его мерзкую физиономию, чтобы больше никогда не смел смотреть на нее так. Наконец-то заметив, что они не одни, вторая девчонка испуганно охнула. — Фридхельм, — Рени медленно повернулась, — пожалуйста… — Пожалуйста — что? — насмешливо уточнил я, не отрывая глаз от ее побледневшего лица. — Отпустить вас всех с миром? Невинных медсестер? Тебя, после того как ты напала на моего солдата? — Отпусти их, я останусь, — тихо прошептала она. Я почувствовал плохо контролируемую ярость. В груди нарастала тупая пульсирующая боль. У нас что, теперь будут отношения — сделка? Ты и так останешься! — Отойди от них, — ледяным тоном процедил я. — Нет! — вдруг выкрикнула она, загораживая собой остальных. — Стреляй тогда и в меня тоже! Чем я отличаюсь от них? Я русская, я ненавижу вашего фюрера и буду всегда на стороне своих! — Бегите девчата! — русский увалень, которого я ошибочно принял за беспомощного раненого, вдруг бросился на меня, сбивая с ног. Сволочь, воспользовался же тем, что я не могу выстрелить из боязни попасть в Эрин! Ошалев от боли и злости, я стал пинать его, пытаясь сбросить тяжелое тело. — Ублюдок… — прохрипел я, пытаясь разжать его пальцы, стальными клещами впившиеся в мое горло. Он лишь усилил хватку, игнорируя боль от моих хаотичных ударов. — Хватит, оставь его! — вскрикнула Рени. Я почувствовал как хватка на моем горле чуть ослабла, и, воспользовавшись этим, протянул руку. Да куда же он упал, чертов пистолет?! — Совсем дурная? — тяжело дыша, прорычал русский. Я двинул ему локтем в солнечное сплетение и рванулся, пытаясь столкнуть. Черт, этот гад здоровый как медведь! — Ах ты, сволочь… — он снова навалился на меня и обхватил руками мое горло, безжалостно сдавливая. На какое-то мгновение я почти отключился. Почти теряя сознание, я нащупал спасительный парабеллум и из последних сил вцепился в него. Русский даже не понял что произошло, когда я прострелил ему грудь. Глухо застонав, он повалился на меня, заливая своей кровью. Я без труда разжал его пальцы и осторожно потер горло. Меня душил кашель — еще чуть-чуть и этот скот бы меня задушил. — Что здесь происходит? — наконец-то прибежали Шмидт и Мюкке. — Где вас носит? — зло процедил я, отталкивая обмякшее тело и вытирая с щеки кровь. — Почему проморгали побег? — Побег? — растерянно спросил Мюкке, переводя взгляд с меня на девушек. — Кто-то оглушил часового и выпустил пленных. Отправьте несколько человек прочесать все вокруг, далеко они не могли уйти. И проверьте кто из местных мог им помогать. Эрин бросила на меня отчаянный взгляд. — Молчи, — прошипел я, хватая ее за локоть. Раз затеяла эту херню — пусть теперь отвечает за последствия. Мне нужно предъявить виновных и ее счастье, если Раэ не видел кто это сделал. Вот чем она думала?! Неужели эти проклятые диверсанты стали ей дороже собственной безопасности? Дороже меня? Я закрывал глаза, когда она спасла ребенка, защищала девушек от посягательств солдат, да даже на то, что помогла безболезненно умереть той партизанке, но это уже слишком! Интересно, если бы я пришел чуть раньше и застал их всех, она позволила бы этим иванам убить меня? — Пусти, мне больно, — поморщилась Эрин, когда я стиснул ее предплечье, бесцеремонно втолкнув в дом. Больно?! А мне не больно от твоего предательства? Отпустить? Хорошо! Я усмехнулся, отталкивая ее от себя. Эрин едва не упала, пытаясь сохранить равновесие. — Фридхельм… — испуганно пробормотала она, отпрянув к стене. — Я сказал молчи! — не хочу, не могу сейчас слышать ее голос. Меня душила ярость — сколько раз она уже проделывала подобное раньше! Но сейчас! Зная, чего мне стоит спасти ее! Это все равно, что она хладнокровно вонзила бы мне нож в спину. Я со всей силы ударил кулаком по стене. Эрин испуганно зажмурилась, тем самым лишь еще больше распалив мою злость. — Что, неужели страшно? — я сгреб ее волосы, запрокидывая голову, заставляя смотреть на меня. — А что так? Ты же готова умереть за этих иванов? — Надо будет — умру, — с каким-то убийственным спокойствием ответила она. Глядя в ее глаза, я почувствовал как лопаются последние ниточки самообладания. Если бы это был кто-то другой… Кто-нибудь, кто не коснулся бы моего сердца так… Я бы, не колеблясь, свернул ему шею. И даже не поморщился. Чуть ли не рыча от бессилия, я снова саданул по стене. — Если ты думаешь, что я просто так отпущу тебя в смерть — ты глубоко заблуждаешься.

***

— Раэ уже очнулся? — нужно узнать видел ли он что-то перед нападением. — Пусть немедленно придет. Что, если он видел Эрин? Запугать его чтобы молчал? Нет, исключено. Убить? Я, конечно далеко не святой, но чтобы убить одного из своих, вверенных мне солдат? Будем надеяться до этого не дойдет. — Проходи, — сухо кивнул я. — Ты видел кто на тебя напал? Раэ помотал головой. — Простите, герр лейтенант, я…отошел в кусты по нужде… меня ударили сзади. По-хорошему мальчишку следовало отчитать. Ему повезло, что у Эрин не было оружия, а если бы действительно побег организовали вооруженные партизаны? — Герр лейтенант, вы просили сообщить когда вернется майор, — доложил Фрезенберг. — Можешь идти, — ладно, будем считать Раэ повезло, что мне некогда. Назревают проблемы поважнее. Штольц вот-вот потребует объяснений, что за бардак у нас творится последние дни. Я не раз замечал любопытные и недоуменные взгляды солдат, но если перед ними я не обязан отчитываться, то майору, разумеется, придется объяснить кто такая Эрин. — Какого черта здесь происходит, Винтер? — Штольц вернулся в отвратительном настроении. От него прямо фонило бешенством на километр вокруг. — У деревни задержали русских партизан, но нам удалось предоставить диверсию. Я отправил солдат, чтобы они проверили железную дорогу. — Хорошо, но я слышал им удалось сбежать, — несмотря на жару, по моему позвоночнику пробежал холодок. — Видимо кто-то из местных попытался им помочь. Все виновные будут сегодня же казнены. — Вы больше ничего не хотите мне рассказать? — он окинул меня острым взглядом. — Думаю нам стоит обсудить дальнейший план действий, — спокойно ответил я. — Я сейчас не об этом, — резко сказал он. — Какое отношение к побегу имеет эта девка? Вот то, чего я так боялся. Ему уже кто-то все рассказал! Я поколебался — сейчас последняя возможность сказать что Рени моя жена. Нет, он не поверит. Штольц уже что-то подозревает, да и я теперь не уверен что Эрин будет играть свою роль. Нет, так рисковать нельзя. Если еще и меня обвинят в предательстве, тогда ей уж точно никто не поможет. У меня есть время придумать другой вариант, как отправить ее в Германию. — Никакого, герр майор, — я подкурил сигарету и вытащил из ящика найденную у русских карту, — она наоборот нам помогла. — Помогла? — он недоверчиво приподнял бровь. — О карте что прятали русские, я узнал именно от нее. — В таком случае как она оказалась в сарае? Проще всего было бы сказать, что Рени пришла со мной в качестве переводчицы, но, учитывая что я неплохо знаю русский, это прозвучит неубедительно. — Я хотел чтобы остальные увидели, что их бойцы с легкостью могут перейти на нашу сторону, деморализовать их. Штольц задумчиво кивнул. — Как вы убедили эту девицу так быстро? — Женщины слабые существа, — небрежно ответил я, — достаточно было пригрозить пытками и расстрелом. — Почему же тогда они все так легко не сдаются? — недоверчиво прищурился майор. — Возможно потому что эта девчонка недавно на фронте, возможно слишком хочет жить, — я пожал плечами. — Возможно, — кивнул он, продолжая пристально смотреть на меня. —Вы молоды, лишены женской ласки, я могу понять эту слабость. Главное, чтобы вы помнили что эта девка прежде всего русская, и если она охотно легла с вами, это не значит что ей можно доверять. — Разумеется, я это помню, — медленно сказал я, комкая в руках уже бесполезную карту. Иди ты к черту со своими нотациями! Никогда не будет во мне этого безоговорочного смирения, как у Вильгельма. Я, в отличие от него, всегда думал и буду думать своей головой. Злость и досада душили меня. Порой мне кажется что я ненавижу здесь всех. Русских, благодаря которым уже четвертый год живу как бродяга. Генералов, которые строят карьеру на костях солдат. Этих идиотов, пачками приезжающих из Берлина, которые строят из себя бравых воинов и зачастую не выдерживают даже первого боя. А больше всего я сейчас зол на Эрин! Она разрушила мой план, который мог бы сработать, а теперь я даже не знаю что придумать. Файгль в такой ситуации мог бы закрыть глаза на то, что я вожусь с русской девчонкой, но не Штольц. Он слишком подозрительный, он терпеть не может русских в принципе. А самое ужасное, что он невольно оказался прав. Я больше не могу доверять Эрин. — Герр лейтенант, мы поймали сбежавших русских, — доложил Мюкке. — А что с местными? Выяснили кто помогал партизанам? — спросил я. — Да, нашли несколько подозрительных, но они не признались, — признаваться им естественно не в чем, но тем не менее их придется казнить. Это не первая казнь, когда я отправляю на смерть невиновных. Поначалу меня мучили сомнения, угрызения совести и отвращение к самому себе, но я их естественно не озвучивал — кто-то должен же был ответить за гибель наших солдат. Потом стало легче — в конце концов действительно проще смириться, не поднимать ненужных споров с гауптманом или майором. Какая разница, если в итоге эти женщины и подростки будут расстреляны или повешены? — Всех виновных следует казнить вместе с партизанами, — я откинулся на спинку стула. — Сделайте это сегодня и соберите всех на площади. Я приложил ладони к пульсирующим вискам, пытаясь как-то привести мысли в порядок. Никогда не желал, чтобы Рени видела все эти казни, грязную изнанку войны. Но сейчас другой случай. Она должна получить урок. Я резко повернул ключ в замке. Уходя в штаб, я запер двери дома, не желая больше ничего оставлять на волю случая. Дикость какая-то — я же не могу вечно держать Эрин под замком. Она должна понять, что ее бестолковое сопротивление ни к чему не ведет. Нужно увезти ее подальше от войны, и тогда возможно она успокоится. При взгляде на нее во мне снова просыпается жалость и накрывает смутной виной. Она выглядит измученной от недосыпа, еда на столе стоит нетронутая. Бледная, вокруг глаз залегли темные тени, напряженная как натянутая струна. Ей нужно нормально поспать, но об этом я позабочусь позже. — Идем. — Не надо, — сдавленно прошептала Эрин. Надо. Надо, чтобы поняла что игры закончились. Чтобы больше никогда не смела проворачивать свои авантюры у меня за спиной. Потому что однажды настанет момент, когда я просто не смогу ее спасти. — Я сказал идем, — я подошел к ней и схватил за локоть. Солдаты уже согнали перепуганных жителей на деревенскую площадь и теперь вели приговоренных к наскоро сколоченной виселице. Я поморщился — действительно старики и женщины. Ну а как иначе я должен был действовать в этой ситуации? Я заметил, как Штольц сверлит Эрин пристальным взглядом. Возможно его не удовлетворили мои объяснения? — Мама, куда они ведут нас? — я повернулся. Этого еще не хватало — парни добросовестно согнали абсолютно всех, включая детей. Одна из приговоренных женщин отчаянно взмолилась. — Пожалуйста… только не при ребенке… — меня обожгло давно забытым чувством. — Замолчи! Я сосредоточенно смотрел как шли приготовления, но как ни старался, взгляд снова и снова возвращался к худенькой девчушке в голубом сарафане. Чертова, никому здесь не нужная жалость! — Уведите ее, — процедил я Фрезенбергу, — и мальчишек тоже. — Я могу помочь, — тихо сказала Эрин. — Нет уж, ты будешь смотреть, — со злостью прошипел я, вцепившись в ее плечо, — может тогда дойдет, что на их месте могла оказаться ты. Жестокий урок, но я должен защитить ее от самой себя. Мюкке огласил приговор и я махнул рукой, давая отмашку. Тела резко повисли в воздухе. Послышались испуганные вскрики. Черт! Кто-то плохо закрепил одну из петель! Действительно отвратительное зрелище — женщина затравленно хрипела, судорожно дергаясь и пытаясь ослабить давление веревки на шее. — Идиоты, — пробормотал я, расстегивая ольстру. Русская смотрела мне прямо в глаза, задыхаясь как выброшенная на берег рыба, но я не почувствовал ничего кроме раздражения от плохо проведенной работы. Нужно будет сделать выговор — это не казнь, а цирк какой-то. Но это потом. Все потом. Сейчас нужно до конца «держать лицо». Мышцы болят от напряжения в попытке сохранять невозмутимо-равнодушную маску, в то время как внутри все кипит от злости. — И запомните, — я с отвращением оглядел настороженно-испуганные лица, — любая попытка поддержать партизан будет караться смертью. Медленно перевел взгляд на Эрин. Тебя это касается в первую очередь, любимая.

***

Водки чертовски мало — буквально несколько глотков, и она отвратительна на вкус, но сейчас вполне сойдет. Моя душа сейчас варится в таком аду, который не смог бы облечь в слова даже Данте в «Божественной комедии». Каким же кретином я был! Рассчитывал что самое страшное позади, главное что Рени любит меня. В памяти услужливо всплыла картина — ее глаза, когда она возилась с этим русским. Может этот ублюдок ее любовник? Что еще могло сподвигнуть ее на такую глупость, да еще и защищать его до последнего? Что я вообще знаю о том, как она жила все эти месяцы? Мне нужно думать как вытащить ее, учитывая что выстроенная версия рухнула, а мои мысли крутятся лишь о том была ли она с кем-нибудь за это время? Тронул ли ее сердце какой-нибудь красноармеец? Почему нет? С ним ей не нужно было бы притворяться и она могла открыто говорить обо всем. А я похоже так и остался для нее — врагом. Врагом, который несмотря ни на что, принял бы ее любую, но которого, несмотря на это, так и не удостоили доверия. А пошло оно все к черту! Я заставлю ее считаться с моими решениями, в конце концов мы все еще женаты. Я вспомнил как Шнайдер любил повторять: «Бабам нельзя давать воли, иначе они начинают творить несусветную дурь. Трахать их почаще, дарить шмотки и побрякушки — и пускай сидят дома, нянчась с младенцем». Он не раз называл меня мягкотелым идиотом и, наверное, был прав. Я отбросил пустую бутылку в кусты и сжал ладонями виски. Что я сделал не так — любил, защищал, уважал ее. А она? Постоянно устраивала за моей какие-то диверсии и продолжает это делать. Должно быть водка на пустой желудок сыграла со мной злую шутку — мне почудилось знакомая усмешка. — Ты редкостный дурак, — снисходительно качает головой Вильгельм, — снова наступаешь на те же грабли. Я помотал головой, пытаясь отогнать видение. — Она правильно сказала, — продолжает говорить он, — предательство не прощают. — Я не могу иначе, — в отчаянии простонал я. — Не могу …без нее… — Тебе же потом будет еще больнее, — в глазах брата мелькает печаль. — Больнее уже быть не может, — тихим шепотом отвечаю я. — Жизнь делает эту работу лучше меня. Увидев меня на пороге, Эрин вскочила. Просто замечательно — моя жена смотрит на меня как на монстра. Покачнувшись, я едва не перевернул стул и желчно засмеялся. — Поздравляю, милая, ты в очередной раз сделала все по-своему. Похерила мой план вытащить тебя из этой задницы, подписала приговор своим товарищам, да еще попутно прихватила несколько невинных жителей. — Фридхельм… — пролепетала она. Я махнул рукой, прерывая ее возможные оправдания. — Ну и как тебе — нравится? — я шагнул ближе, отмечая что она тут же отступила. — Нет? А что ж так? — Прекрати этот цирк, — поморщилась Эрин. — Ты так это называешь? — навеянная водкой дурная веселость моментально выветрилась. — Ну тогда постарайся запомнить, что подобный цирк будет происходить еще не раз, если ты не прекратишь свои выходки. В следующий раз просто вспомни, что несколько невинных человек из-за тебя лишатся жизни. — Будешь наказывать местных за то, что я сделала? Это неправильно, так нельзя… — Правильно — не делать того, что повлечет такие последствия, — жестко ответил я, продолжая надвигаться, пока Эрин не оказалась зажатой в угол возле кровати. — Зачем ты полезла их спасать? Я ведь пообещал что разберусь. — Ты не собирался ничего делать! — выкрикнула Эрин. — Ты грязным шантажом вынудил их отдать карту! — О которой ты мне не сказала! — ощущаю ледяное бешенство от ее слов и как стремительно выветриваются остатки самоконтроля. — Зная, что я ломаю голову как тебя спасти! — Не хочу я такого спасения, ценой предательства! Ты убил… — ее голос срывается от рыданий, — убил их всех… — Ну да, куда благороднее было позволить перебить твоим друзьям моих солдат, — с ядовитой иронией усмехнулся я. — Тебя совсем не волнует, что этот иван едва не задушил меня? Эрин внезапно меняется в лице и меня осеняет новая догадка. — Этот ублюдок был твоим… — запинаюсь и презрительно выплевываю — любовником? — Ты идиот! — она снова срывается на крик. — Этот парень был для меня другом! Он не раз спасал мою жизнь, как Кох или Каспер! Ты действительно до сих пор не понимаешь почему я это делала? — всхлипы не давали ей нормально сказать то, что она пыталась донести до меня. — Можно надеть какую угодно личину… можно закрывать глаза и убеждать себя в обратном… но рано или поздно ты придешь к простой истине — мы те кто мы есть..... и этого не изменить. Вот значит как. Я был для нее ошибкой? И все эти годы, все, что мы вместе делили так легко перечеркнуть? Ну нет. Я не позволю потерять ее еще раз. И больше некуда отступать — спина упирается в столбик кровати. Я опускаю ладонь на ее талию, резко притягивая к себе, так что ее грудь впечатывается в мою. Не хочу больше ничего слушать… Не дав восстановить дыхание, впиваюсь в ее губы раздвигая их языком. Эрин протестующе замычала, отвернулась, разрывая поцелуй. Рывком поворачиваю ее лицо и целую снова — на этот раз более настойчиво, требовательно, словно пытаясь стереть этим поцелуем любую память чужих прикосновениях. — Фридхельм…прошу…не так… Ну конечно, милая, вот так быть не должно. Любящие друг друга люди делают это по-другому. Не так, чтобы пуговицы на блузке разлетелись в стороны. Не так, чтобы застежка бюстгальтера оказалась выдранной с мясом. Не так, чтобы руки сжимались на груди слишком сильно, нарочно пытаясь оставить синяки. — А как? Я был глупым влюбленным, ничего не замечающим идиотом и она всегда этим пользовалась. Боль от ее обмана вспыхивает новой вспышкой. Пальцы Эрин скользят по моим плечам, словно пытаясь оттолкнуть и я в свою очередь отталкиваю ее так, что она врезается спиной в столбик. Морщится, наверняка это больно. И плевать — прижимаю ее с этому чертову столбику сильнее. Рука опускается вниз собирая в кулак ее юбку, пальцы отодвигают ткань белья и врезаются в нее непривычно грубо, даже жестко. Сейчас меня возбуждала эта власть — сделать с ней что угодно. Поэтому я начал двигаться как хотелось мне, не ориентируясь на ее вздрагивания — резко, прерывисто, погружаясь в нее все сильнее и глубже с каждым движением руки. — Не трогай меня! — отчаянно шипит она. — Пообещай, что больше даже не заговоришь с этими ублюдками… — Ты не можешь указывать, с кем мне говорить, а с кем — нет, — резко отвечает она и эти слова лишь подпитывают мою ярость. Сколько раз она уже ставила и меня и себя под удар подобными выходками. — Могу, — с каким-то болезненным отчаянием прикусываю нежную кожу. Резким толчком подталкиваю ее на кровать, прижимаю запястья над головой и опускаю руку, чтобы рывком содрать мешающее белье. — Я, — ладонь ложится на ее шею, слегка надавливая, — могу. Я твой муж. — Но не мой хозяин, — она пытается вырвать руки из хватки. — Отпусти! — Да что ты говоришь? Ладонь опускается ниже, сжимается на груди. Вот совершенно точно останутся синяки, Хочется дать себе волю, трахать ее до боли, до крика. Поставить на колени, положить ладонь на затылок и вдавить лицом в подушку, слушая сдавленные стоны. Прежняя нежность растворилась в животной, бездумной похоти, завладевшей сознанием. Я прижал ее запястья к жесткой спинке кровати и впился в губы злым, требовательным поцелуем. Целую до тех пор, пока она не теряет силы и желание сопротивляться. Проведя языком по ее мягким губам, ощущаю на них кровь. Вкус металла действует сильнее алкоголя, опьяняя сильнее водки. «Никому тебя не отдам» — бьется в голове лихорадочная мысль. — Ты моя, ты только моя, слышишь? — прошептал я, неотрывно глядя в ее глаза. В них смешались протест и какое-то отчаяние. — Скажи мне это Рени! Твою мать, скажи мне! — Мы поговорим, когда ты успокоишься, — она снова попыталась вывернуться. Желание обладать целиком, полностью и безраздельно, с каждой секундой становилось только сильнее. Едва соображая, что я на самом деле делаю, рывком переворачиваю ее чтобы не видеть этого взгляда, кое-как стягиваю штаны вместе с бельем. Придерживая Рени рукой, без малейшей нежности врезаюсь в напряженное, несогласное тело. Она встречает меня легким вздрагиванием и тихим, едва заметным стоном, больше похожим на жалобный всхлип. Сгребаю ее волосы в кулак и оттягиваю их. снова прикусывая шею. С отвращением к самому себе я отмечаю, что мне все это приходится по вкусу — мое возбуждение нарастает, я дышу часто и хрипло. Крепче сжимаю ее бедра и тяжело дыша от напряженного возбуждения против воли, погружаясь в нее все более грубо, жестко… Словно со стороны слышу ее едва различимые всхлипы и свое сбитое дыхание. Я уже, кажется, почти не переживаю и ни о чем не думаю — примитивное желание поглощает меня с головой, и весь мир сужается до упругих, размеренных толчков, сотрясающих прижатое ко мне разгоряченное женское тело. Рени бессильно обмякла в моих руках, позволяя входить в свое тело снова и снова, брать без остатка Зажмурившись, я кончаю со сдавленным утробным стоном. Волна оргазма оказывается настолько сильной, что у меня подгибаются колени. Опускаюсь на кровать, прижимая к себе Эрин, все еще не выходя из нее, желая продлить ощущение полного контроля и возбуждающего давления нежной плоти стискивающей член. Ураган эмоций постепенно стихал, оставляя после себя одни жалкие обломки и вязкую усталость. Когда в голове спустя несколько секунд проясняется, я приоткрываю глаза и меня накрывает волной отвращения к тому что я сделал. Эрин выглядит ужасно — на ее бедрах белели капли спермы, на шее и груди остались следы от моих пальцев. Широко распахнутые глаза смотрят на меня с болью, от которой все ноет внутри. Что же ты со мной делаешь, Рени? Ты будишь во мне зверя, о котором я и не догадывался, доводишь до неконтролируемого состояния. Ты выворачиваешь наизнанку мои чувства. Плюешь на мои принципы. Переворачиваешь вверх дном мысли, оставляя лишь те, что касаются тебя, заставляя думать только о тебе. Все время. — Рени… — она влепила мне хлесткую, болезненную пощечину. — Ты больше не сделаешь ни единого шага о котором бы я не знал, это понятно? — я сжал ее подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Предельно, — бесцветным голосом ответила она.