Нам больше не будет больно

Несколько дней незаметно сливаются в один, томительный и тревожный. Ночью я проваливаюсь в сон без сновидений, а утром просыпаюсь с тяжелой головой. Мои действия уже доведены до автоматизма — зажимаю сигарету губами, щелкаю зажигалкой, одновременно с первой глубокой затяжкой натягиваю осточертевшую форму. На языке сразу появляется горечь, которую я стараюсь перебить следующими порциями табака. Больше и больше, пока во рту не начинает неметь и жечь. Наливаю в умывальник холодной воды, и, размазывая по щекам пену для бритья, в зеркало наблюдаю за Эрин. Она давно проснулась, но продолжает притворяться спящей. Ждет пока я уйду в штаб. Чтобы не разговаривать, не видеть. Я тоже не нахожу в себе сил заговорить, ведь любой разговор грозит перейти в очередную ссору, а я не хочу больше делать ей больно. Даже обнять ее ночью не могу — она держится на расстоянии, отодвигаясь на самый край постели. На третьи сутки молчание становится невыносимым. Это разрывает изнутри. Так не должно быть. Не с нами. Я по-прежнему люблю так, что от этого больно. Поэтому наше молчание сводит с ума — будто потерял что-то жизненно необходимое. Отвлекаюсь на приготовление нехитрого завтрака — хозяйка дома принесла с утра молоко и вареные яйца, осталось только нарезать хлеб. — Рени, ты должна поесть. Она встает, скорее всего только потому, что не желает чтобы я подходил ближе и касался ее. Набрасывает мою рубашку и, по-прежнему не глядя на меня, проходит к столу. Сосредоточенно намазывает на хлеб масло, игнорируя мой вопрос. — Тебе что-нибудь нужно? Кофе мы также пьем в полнейшем молчании. Я больше не могу так. Протягиваю руку, беру ее ладонь и прижимаю к губам. — Поговори со мной. Эрин бросает на меня быстрый взгляд и сердито отстраняется. — Тогда я сам с тобой поговорю, хочешь ты этого или нет, — она глубоко вздыхает и тянется к лежащей на столе пачке сигарет. — Прости меня. Я не должен был так поступать, не должен был давать волю чувствам, ревности… Я не совладал с собой. Прости… Она по-прежнему молчит. Упрямо молчит. На бледном застывшем лице не мелькает ни одной эмоции и мне абсолютно непонятно как быть дальше. Какие слова подобрать, чтобы она услышала и поняла меня? — Неужели ты думаешь я бы позволил, чтобы тебя расстреляли с ними? Да, я вышел из себя, но, пойми, я был в отчаянии. Ты рисковала жизнью ради этих иванов, а мне что — беспомощно смотреть как ты себя губишь? — Рени подчеркнуто не отводит взгляда от тлеющей сигареты и кажется совсем не слышит меня. — Я делаю все что могу, чтобы спасти тебя. — А изнасиловал меня ты тоже для спасения? — убийственно-равнодушным голосом спрашивает она. — Я же говорил что сожалею. Наконец-то она поворачивается, смотрит мне в лицо долгим, нечитаемым взглядом и устало вздыхает. — Что ты хочешь? Чтобы я тебя простила? Считай простила. — Я хочу, чтобы ты не делала больше ничего у меня за спиной, и позволила мне помочь. Это так сложно? — Я тебя попросила помочь, ты отказался — раздраженно ответила она. — Уж извини, не в моих правилах сидеть на жопе ровно. — И тем не менее именно это тебе и придется делать в ближайшее время! — твердо сказал я. В ее глазах мелькает злость и я чувствую что понемногу начинаю закипать. — Черт, если бы я узнал правду раньше, давно бы увез тебя в Берлин и там ты бы смогла принять свою новую жизнь. — Я тоже думала, что смогу ее принять, — усмехнулась она незнакомой мне, горько-злой усмешкой. — Как бы там ни было, отмотать ничего назад. Так что прекрати меня «спасать». Да, я ошибаюсь, но я никому больше не позволю решать за меня! Потому что это моя жизнь, и как бы я ни называла себя — Арина или Эрин, я дорого плачу за право оставаться собой! — И что тебе это дало? Ты постоянно рисковала жизнями — своей, чужими — без разбора! Ты даже рискнула нашим ребенком из-за своей прихоти! — давно забытая боль выплеснулась в эти злые обвиняющие слова, которые я тогда ни за что ей бы не сказал. — А что ты сделал для того, чтобы я не делала этого? Сколько раз я просила тебя — давай все бросим, уедем. Но нет… ты предпочитал вешать мне на уши лапшу — позже, милая, обязательно уедем. А на самом деле ты не собирался этого делать! — Ну прости что хотел дать тебе достойное будущее в могущественной стране вместо жалкого прозябания в эмиграции! — Ты просто боялся что-то изменить! Тебе претило убивать, пачкаться в этой грязи, но ты так и не решился ничего сделать! Даже Вильгельм в конце концов свалил, наплевав на карьеру, а ты просто плыл по течению. — Замолчи! — не выдержав, рявкнул я.— Вильгельм — предатель! И не смей нас сравнивать! — У Вильгельма открылись глаза, пусть с поздняком, но открылись! А ты с самого начала все видел и понимал и дошел вот до этого? — выкрикнула Эрин. Ее слова словно сдирали корочки с незаживших ран. Она говорила то, что я так упорно старался отринуть. Но я больше не позволю поддаться гневу. — Не вижу смысла обсуждать сейчас это. — Если не остановиться — наговорим друг другу то, что до этого могло быть лишь в мыслях. А есть вещи, которые должны там и оставаться. Ведь нельзя любимого человека бить по больному. — Ты может быть привыкла делать что вздумается, но, повторяю, теперь придется считаться со мной. Можешь не соглашаться, можешь даже ненавидеть меня. Мне все равно. Ты моя жена. И ты останешься со мной. Я не позволю тебе уйти. Она смотрит на меня прожигающим взглядом, но по крайней мере не спорит. Лишь язвительно хмыкает, когда я рассовываю по карманам сигареты и зажигалку: — Не забудь запереть дверь и расставить по периметру своих долбоящеров. И, да, двери теперь я запираю. Пока не буду хотя бы немного в ней уверен, будет так.

***

В штабе мне удалось отвлечься, еще бы, столько дел навалилось. Нужно принять очередных новобранцев, проверить запасы продовольствия, отправить солдат на разгрузку боеприпасов. Я даже не заметил, когда вернулся Штольц. Он неторопливо пил свой кофе, потом возился с какими-то бумагами и, наконец, соизволил обратить внимание на меня. — Через несколько дней мы отправляемся к Белостоку, — я посмотрел на него. — Это отступление? — Это смена тактики, — невозмутимо ответил майор. — Нельзя допустить, чтобы русские объединились с польскими партизанами. — Я отдам распоряжения к подготовке. Штольц бросил на меня тяжелый, изучающий взгляд. — А эта русская? Интересно, какой ответ он хочет от меня услышать? — Я слышал вы собираетесь сделать ей документы, чтобы отправить в Берлин. Слышал он, как же! Этот мерзавец скорее всего рылся у меня в столе и видел бумаги. — Почему нет? — я позволил себе легкую улыбку. — Как раз готовится новая партия на отправку. — Вы с ума сошли, Винтер? — ледяным тоном отчеканил он. — Девка попалась вместе с диверсантами. — Она вполне доказала свою благонадежность, — лениво отпарировал я. — Вы пообещали ей сохранить жизнь, советую этим и ограничиться, — майор презрительно усмехнулся. — Как по мне — перед уходом из деревни пустите ей по тихому пулю в затылок. Свою функцию она выполнила и отныне бесполезна для нас. — Позвольте мне самому решать подобные вопросы, — сдержанно ответил я. Не сводя с моего лица пристального взгляда, Штольц подошел ближе и облокотился о край моего стола. — Вы считаете меня излишне жестоким? Я неопределенно пожал плечами. — Тогда позвольте вам рассказать одну историю, лейтенант. Вы не первый, кто позволяет проявить жалость к нашим врагам. В конце концов мы же не звери, правда? Особенно когда перед тобой стоит ребенок или привлекательная женщина. Но тем не менее я настаиваю, чтобы вы закончили эту историю именно так, как я сказал. Пару лет назад я служил здесь вместе с одним офицером. Вальтер был предан Германии, умен, из прекрасной семьи и его ждало большое будущее. И что бы вы думали — он умудрился связаться с русской, как выяснилось позже, партизанкой. Пожалел, взял к себе домработницей, а девчонка внаглую крутила свои дела чуть ли не у него под носом. Разумеется спустя какое-то время девицу начали подозревать, но Вальтер упрямо защищал ее. И, несмотря на предупреждения генерала, который любил его как сына, продолжал этот, позорящий немецкого офицера, роман. Штольц замолчал, задумчиво продолжая смотреть на меня. Несмотря на то что намек был более чем ясен, я небрежно усмехнулся. — Невероятная история. Я могу еще понять, что ваш Вальтер увлекся местной красоткой, но чтобы предать фюрера… — А знаете чем все это закончилось? — жестко спросил майор. — Во время очередной авантюры девка попалась и вот тогда и выяснилось что Вальтер, пусть и косвенно, помогал ей. После этого его ждал трибунал. И поскольку фюрер не прощает предателей, Вальтер был приговорен к расстрелу. Как вы считаете, стоила этого интрижка с русской девкой? — К чему вы мне это рассказываете? Я всего лишь хочу, чтобы эта девица принесла пользу для нашей страны. Тем более в Германии у нее не будет возможности снова примкнуть к партизанам и как-либо вредить нам. Я вышел на крыльцо и раздраженно поморщился — на виселице все еще болтались тела тех, кого я безвинно казнил. Мне по-прежнему было противно об этом думать, тем более когда я понимал что это — еще не предел. Точно так же я смогу убить и своих — того же Штольца, если он вздумает помешать мне. — Герр лейтенант, это правда? — подошел ко мне Мюкке. — Что именно? — не хватало еще чтобы мои солдаты собирали всякие сплетни. — Что мы отступаем в Белосток? — Не отступаем, а меняем тактику, — машинально повторил я слова майора. — Можете заниматься подготовкой. И вот еще, — я сердито отвернулся, — уберите, наконец, эти тела. Когда я вернулся, уже стемнело. Не заходя в дом, заглядываю в окно. Эрин так и не зажгла лампу, сидит в полутьме, зябко кутаясь в одеяло. Я столько раз обнимал этот затылок, смыкая на нем пальцы и вдруг почувствовал как резко заныло сердце. Под этой маской циничной стервы до сих пор прячется девчонка. Несчастная, потерянная в этой войне, такая же как и я. Мы просто оказались по разные стороны тех, кто готов рвать друг друга на части. Жалость к ней, к себе, к нам обоим была такой острой что я остановился на крыльце, не в силах сделать ни шага. Сейчас я вернусь, сяду рядом, обниму ее. Может быть она ответит на мою немую мольбу о перемирии, о большем не приходится и мечтать. Никому не нужные герои проклятой войны… нельзя же нам ненавидеть друг друга. Нельзя… Услышав скрип двери, Эрин медленно поворачивается, и я смотрю на нее со скрытым страхом — вдруг снова увижу ледяное отчуждение в ее глазах. Под ее пристальным взглядом медленно стягиваю форму и осторожно ложусь рядом. Она отворачивается, привычно отодвигаясь. Сердце рвется от ее беспомощности. От собственной беспомощности. От отчаяния, которое чувствую в ней так сильно, словно оно тоже мое. И именно сейчас, когда становятся настолько нужны правильные слова, я не могу найти вообще никаких, превращаясь в молчаливого и испуганного наблюдателя, в ее немую тень, в отражение всех страхов, от которых должен, обязан ее избавить. Поворачиваю ее голову к себе, убираю с лица спутанные волосы. Целую прикрытые глаза, щеку, дотягиваюсь до губ, чутко улавливая каждое движение. Хочет оттолкнуть или наоборот? Целовать желанные губы — в этом были крупицы счастья, но счастья эфемерного и призрачного. Счастья горького и выстраданного. Эрин осторожно отстраняется, смотрит в глаза, хрупкие плечи чуть вздрагивают. — Помнишь, мы всегда раньше так и мирились? — шепчу, прижимая ее к своей груди. — Это не мелкое недоразумение, которое можно разрешить поцелуями, — ее тело такое нежное, чувственное словно каменеет в моих руках. Это невыносимо — обрести потерянную любовь и терять ее вот так. — Неужели ты забыла все? — мне кажется я физически ощущал как сейчас кровоточит мое сердце. — Забыла, как мы оба готовы были умереть, лишь бы быть вместе? Как дышали нашей любовью, искали в ней спасения, несмотря ни на что? — Ты вроде бы уже большой мальчик, должен понимать что любовь рано или поздно заканчивается, — эти слова были бы похожи на правду, если бы не боль, что прячется в глубине ее глаз. — Наша любовь закончится только если кто-то из нас умрет, — касаюсь ладонью ее шеи. — Но и тогда мое сердце будет принадлежать тебе, — она вжимается в подушки, когда моя ладонь скользит по ее ребрам, — а твое — мне. — Ты больной… — Больной, — согласно киваю, крепче вжимая ее в постель, — потому что проще сдохнуть, чем еще раз потерять тебя. Обхватываю ее подбородок и целую напористо, жадно подминаю мягкие губы, и не думающие сопротивляться. — Когда я тебя потерял, мою душу словно сожгли и сейчас ты смотришь на меня как на монстра… Рени переводит взгляд на свои руки, которые я бессознательно стискиваю. — А как я могу на тебя смотреть? Когда-то я любила мальчика в глазах которого была человечность, а теперь вижу безжалостного палача. Того мальчика давно нет, эта война капля за каплей выпила мою душу, постепенно выжигая милосердие, порядочность, человечность. — Ты знаешь — война для меня лишь долг. Тягостный, но неизбежный. Я никогда не поддерживал изощренные пытки в отличие от того же Штейнбреннера. — Я видела твои глаза, когда ты стрелял в ту женщину, — этот осуждающий, непрощающий взгляд я столько раз видел в снах, но никогда не думал, что сон станет реальностью. — В них не было ни жалости, ни даже ярости — словно ты бесчувственный робот. — Что ты хочешь от меня услышать — бессмысленные оправдания? Война меняет всех и вытаскивает из людей самое плохое. Я пытался быть другим — отчасти ради себя, потом появилась ты, — я отвернулся, чтобы прикурить сигарету. Навалилось какое-то странное равнодушие. И еще отвращение к себе. Все что было сказано легло на душу пластами мерзкой и липкой грязи. — После Курска я словно умер, в каком-то смысле стал, как ты говоришь, роботом. Есть приказ, который нужно выполнить, ты убиваешь своих врагов чтобы не убили тебя — все просто. Ты ведь тоже изменилась, — я посмотрел ей в глаза. — В начале войны я не хотела ни во что вмешиваться, шла любыми путями чтобы выжить. Я видела что ты не такой, как большинство солдат и думала что мы сможем скрыться от войны, что ее грязь не затронет нас. Я на многое закрывала глаза, считая что любовь — это самое главное. А потом…я тебя потеряла и у меня открылись глаза. — Она слегка усмехнулась своим воспоминаниям. — Пойми, я не предавала тебя, я вернулась к своим. Когда я попала в плен, мне светили допросы еще похлеще чем в гестапо. Меня прессовал Вайс, он-то прекрасно знал что я никакая не немка, а я всегда была слабой. Для русских я была предательницей, мне светил как минимум расстрел, как максимум какой-нибудь лагерь на Колыме. Но эти люди дали мне второй шанс. — Тшш, ты просто запуталась…— я скользнул пальцами по ее щеке. — Но теперь, когда я тебя нашел… — Да пойми ты, мы с тобой находимся по разные стороны! — выкрикнула она. — Ты немец, я русская, что нас может ждать? — Рени, — я притиснул ее к себе, глядя в мятежные глаза, — помнишь когда-то я сказал что мы с тобой созданы друг для друга? Это по-прежнему так. — А что прикажешь делать с этим? — она кивнула на пистолет, лежащий на столе. — Что-нибудь придумаем. — И как ты себе это представляешь? — Я сделаю тебе документы и ты уедешь вместе с остальными… — не могу подобрать правильного слова, но она безусловно понимает что я имею в виду. — Вместе с угнанными рабами? — презрительная усмешка кривит ее губы. — А дальше что? Ты ведь не сможешь уговорить своего отца, ярого наци, чтобы он прикрыл меня. Это так. Но я уже продумал и этот вариант. — Я напишу Грете, она займется этим вопросом, — в конце концов у нее в любовниках штурмбаннфюрер. — А Грете это зачем? Мы оба знаем как она далека от войны, все что ее заботит — слава, тряпки и поклонники. — Грета поможет тебе, — уверенно ответил я. — А если у нее все-таки возникнут ненужные вопросы, передай ей вот это, — я протянул несколько раз сложенный листок. — Что это? — недоуменно нахмурила брови Рени. — Виктор жив, но он вовсе не в Америке. — Этот ублюдок ее обманул, — понимающе кивнула она. — Небось отправил его в какой-нибудь концлагерь. Я кивнул. — Ну и откуда тогда ты знаешь что он еще жив? Народ там мрет с космической скоростью, а прошло уже столько времени. — Ему удалось сбежать — я случайно столкнулся с ним в Польше. Он примкнул к местным партизанам. — Почему ты не убил его? — Рени пристально взглянула мне в глаза. — Он же еврей, да еще и оказался по другую сторону, как и я. — Ты считаешь я способен выстрелить в своего друга? Мы росли вместе, кроме того мне всегда было плевать на то что он еврей. — Но здесь же ты убиваешь их. — Я убиваю не потому что они русские или евреи, и даже не потому что мне отдали приказ. Человеческая жизнь стоит так много — и одновременно ничего, когда идет война. Их убивали и будут убивать, а я… я просто застрял здесь без малейшей надежды выбраться. — Как бы там ни было, в Германию я не поеду, — Эрин сунула мне в руку письмо. — Поедешь, — терпеливо ответил я. — И давай уже закроем этот вопрос. Твой единственный шанс спастись — не мешать мне делать то, что я считаю нужным. — Ты говоришь как закоренелый шовинист, — фыркнула Эрин. — А ты — как упрямая школьница, которая не понимает, почему мать не разрешает ей играть допоздна во дворе — в свою очередь усмехнулся я. Эрин вздыхает и снова тянется к лежащей на стуле пачке сигарет, закуривает и неуверенно смотрит на меня. Решаю не торопить ее, интуитивно чувствуя что она хочет рассказать что-то важное. — Мне было шесть, когда отец от нас ушел. Мама разрывалась на нескольких работах, сестра была совсем маленькой, постоянно болела. Мне пришлось привыкать самой заботиться о себе, и о них с мамой тоже. Поскольку я была все же ребенком, у меня были свои слабости — я собирала коллекцию фигурок. У меня было несколько десятков разных кошек — глиняных, тряпичных, стеклянных. Мы жили не очень богато, но мама старалась порадовать меня и часто дарила их. И вот как-то раз я прихожу домой из школы — а моих кошек нет. Я накинулась на Полину, думала это ее рук дело, а оказывается к нам приходил папаша. Ну и — у него очередной роман, денег как всегда нет, а дочку новой подружки порадовать хочется. Ты уже большая, Арина, они тебе ни к чему — сказал он. — Боже, Рени это ужасно, — тянусь, чтобы обнять ее, моментально вспомнив каким жестоким бывал мой собственный отец. — Ты думаешь мне жалко этих дурацких кошек? — усмехнулась она. — Жалко конечно, но не настолько чтобы рефлексировать всю жизнь. Просто тогда я поняла, что больше не позволю ни одному мужику ничего решать за себя. Я подпустила тебя достаточно близко, но как видишь из этого ни хрена не вышло. Она права. Я мог поступить по-другому — увезти ее, сбежать — ведь вначале войны были сотни возможностей. Меня снова накрывает тошной виной, перемалывает в жерновах боли и сожалений за упущенное время. — Рени… — моя ладонь мягко скользит по ее щеке, касается губ. — Я прошу тебя снова довериться мне, и, клянусь, ты никогда не пожалеешь об этом.

***

Держать ее снова в своих объятиях — такое знакомое чувство и я медленно наклоняюсь, закрывая пространство между нами своими губами. Горячее дыхание на моей коже сбивало с толку и словно тащило через ощущения в настоящее. Настоящее, там где она оказалась моим «врагом». — Пожалуйста, не надо… — тихо и словно неуверенно шепчет Эрин. Перехватываю ее руки, сжимаю запястья и завожу ей за голову, ненадолго возвращая себе обманчивое ощущение полного контроля. Ее тело кажется совсем невесомым, ускользающим, растворяющимся между покрытой испариной кожей и скомкавшимся постельным бельем. И я боюсь остаться без нее сейчас. И всегда. — Прошу тебя… От этого только хуже… Я на мгновение разжал руки, но тут же схватил за плечи и начал целовать в губы, заглушая слова. И чувствовал, что она мне уступает и отвечает, что, как и я, теряет контроль. Мои губы исследуют ее лицо — легкими поцелуями от виска к подбородку, еле ощутимыми касаниями ко лбу, мягким трением по щекам. — Зачем это? Кому из нас теперь станет легче? — спрашивает Рени, приглушенным голосом, безвольно распластавшись по кровати с плотно закрытыми глазами. А у меня не было ответа на этот вопрос. Ни на один из вопросов, которые она могла бы задать. — Не станет легче. Что врозь, что под прикрытием шаткой легенды, — я признал очевидное, озвучив правду, с которой думал, что смирился. А все равно становилось больно. Истина выкручивала, выжимала досуха, до последней капли моей крови или ее слез. Доводила до того состояния, что только тронь — сломаемся, треснем пополам как тонкие и хрупкие стебли цветов. — Но здесь и сейчас мы все еще можем любить друг друга. Пальцы зарываются в копну шелковистых волос на затылке, запрокидывают голову, подставляют ненасытным губам беззащитную шею. Язык скользит по впадинке между ключицами, ищет упругий холмик груди, играет с затвердевшим соском. Под моими ласками ее тело постепенно расслабляется, перестает сжиматься — и я радуюсь, как мальчишка. Все же пробую границы — одной рукой обнимаю ее под грудью, другая осторожно оглаживает изгиб бедра, чуть сжимает ягодицу. Пальцы внизу гладят, раздвигают набухшие лепестки, находят заветную точку. Хочу снова ощутить ее потребность во мне. Стараюсь не думать о собственном возбуждении, сейчас главное — терпение и ласка. Осторожно отстраняюсь заглядывая в ее глаза и переворачиваюсь, меняя нас местами, предоставляя ей полную свободу действий. Чтобы окончательно завоевать ее доверие, мне нужно сдаться. Сдаться на милость любви. Сдавленный вздох — и ее бедра мягко опускаются на мои, когда она упирается руками в мои плечи. В груди что-то приятно сжимается и я расслабленно выдыхаю — теперь нет смысла думать о чем-либо другом, кроме тепла ее тела. Рени обхватывает мое лицо ладонями и целует. Ее руки гладят меня везде, по щекам, плечам. Мышцы подрагивают под ее касаниями, когда она проводит от груди к паху, смотря мне в глаза. Она медленно опускает бедра и я вынужденно замираю, стараясь не думать о том, как туго и плотно внутри нее, чтобы не кончить прямо сейчас. Приходится медленно подаваться навстречу, легонько поглаживая ее поясницу, талию, бедра. По телу разливалось приятное тепло, а главное — я снова ощущал, что мы одно целое. Она двигается плавно, обнимает меня за плечи, чуть царапая, и я чувствую бешеный стук ее сердца. Шумно выдыхаю, толкаясь чуть сильнее, и впервые слышу ее тихий стон. Поцелуй в шею заставляет ее вздрогнуть. Как же мне не хватало ее тела, знакомой бешено бьющейся точки пульса на шее, от которой с я трудом оторвался. Острота ощущений отдавалась в самом сердце. Рени кажется такой хрупкой и ласковой теперь, хочется быть нежным с ней, но возбуждение туманит разум и мои движения становятся резче, выбивая из нее рваные вздохи, смешанные со стонами. Звуки ее наслаждения дрожью пробегают по коже, возбуждая еще больше. Узел в низу живота взрывается маленькой вспышкой каждый раз, когда я вхожу до предела, ловя каждый ее вздох, каждое вздрагивание ресниц, каждое шевеление губ, когда она шепчет мое имя. Парадоксально, но я хочу ее еще сильнее, чем раньше — хотя сильнее уже некуда. И я схожу с ума от того, как она покрывает поцелуями мою шею, прикусывает мочку уха и дышит рвано в мое плечо, как сжимается влажная жаркая плоть, овладевая моим членом. Мои ладони скользят по ее бедрам, прижимая все крепче, желая слиться воедино, а член движется внутри — и я делаю это так медленно, как только могу, чтобы прочувствовала всего меня, чтобы каждой клеточкой своего тела отдалась мне. Хочется чтобы она совсем потерялась от нахлынувших ощущений, чтобы забыла о том, кто она и где мы… И теряюсь сам. Утопаю, погибаю, умирая от любви, от высасывающей мою душу до дна, одуряющей страсти, охватывающей все мое тело… Резким движением переворачиваю ее и подминаю под себя, припечатывая к кровати, но она лишь разводит ноги чуть шире, впуская меня глубже. Стискивает горячую ладонь на моем предплечье, упертом в матрас, и я останавливаюсь на секунду, чтобы переплести с нею пальцы. Мне нравится видеть ее под собой, смотрящую со страстью, туманящей взгляд, нравится то, как она изгибается, прижимаясь к моей груди, прячет лицо в сгибе шеи, бормоча что-то неразборчивое. Вонзаюсь в ее разгоряченное тело все быстрее — не помня себя, не понимая уже ничего, не пытаясь удержать свою власть над ней… Я сам отдаюсь ей. Я люблю тебя… Я схожу по тебе с ума… Я бесконечно жажду быть принятым тобой — поглощенным, заблудившимся, затерянным внутри тебя… Пропавшим без вести... Удовольствие захватывает все тело, дрожью расходится под кожей, настолько сильное, пылающее, что тут же хочется ощутить его заново. И я затихаю. Еще вздрагивая, делая судорожные, поверхностные вдохи… Еще придавливая Рени тяжестью своего тела… Еще еще сжимая ее пальцы, скользя языком по ее коже, вбирая ее вкус... Тяжело дыша, поднимаю голову, чтобы посмотреть ей в глаза, и она оставляет мягкий поцелуй на уголке моих губ. Поймав взгляд Рени, замечаю крошечные слезинки в уголках ее глаз. Нежно касаюсь ее щеки губами, шепча все что хотел сказать: — Не плачь… все будет хорошо. Я обо всем позабочусь… больше никто не сделает тебе больно, любимая. Для этого я готов стать для нее кем угодно, пойти на сделку хоть с самим дьяволом, чтобы укрыть ее от опасностей этого жестокого мира — Судьба раз за разом не оставляет мне право выбора, а я не хочу так, — так же тихо отвечает она. Самую жестокую боль невольно причинил ей я, заставляя выбирать между нашей любовью и ее совестью. — А ты бы выбрала меня? — спрашиваю, приподнявшись на локте и заглядывая в ее лицо, нездорово бледное под скупым светом луны. Она прикрывает глаза. Ладонь, что лежала на моей шее, скользит выше, глубже зарываясь в спутанные волосы. — Нет. Правильный ответ будет «нет». — А честный? — Ты и сам знаешь, — роняет она полушепотом и поворачивается, чтобы встретиться со мной взглядом. Я знаю. Знаю ее честный ответ так же точно, как свой собственный. Только все равно чертовски хочу услышать его вслух. Смотреть ей в глаза, держать за руку, баюкать в своих объятиях и слушать те слова, которыми мне столько раз приходилось убеждать себя двигаться дальше. — Все как и прежде, Фридхельм, — ее ладони мягко обхватили мое лицо, и горячее дыхание вплотную коснулось губ. — Всю нашу жизнь разделяет эта проклятая война… Все как и прежде, Рени — или жить с тобой, или сдохнуть без тебя.