Нам больше не будет больно

Теплые пальцы коснулись щеки. Трепетное и воздушное прикосновение, словно бабочка села. Я вздрогнул, неотрывно глядя на Эрин. Она смотрела на меня с такой любовью, что я ощутил прилив чистого и безудержного счастья. Вся та боль, что терзала за последние недели, и которая с каждым днем становилась только сильнее, начала таять, оставляя после себя в душе что-то сладкое и светлое. — Рени… — прошептал я. — Ничего не говори, — так же шепотом ответила она и нежно провела пальцами по моей скуле, очерчивая ее. — Ты больше не оставишь меня? — сердце сжималось в груди и заходилось в бешеном стуке. — Вместе в горе и в радости — улыбнулась Рени самой открытой из своих улыбок, — ты разве забыл? — И ты простила меня? — мой голос дрогнул и я судорожно вздохнул. — Просто я люблю тебя… — в ее глазах блестели невыплаканные слезы. Я проснулся и какое-то время лежал, не открывая глаз, желая продлить это ощущение покоя и счастья. Если бы я мог снова доверять ей, знать что ее любовь ко мне несокрушима также, как моя… Мы засыпаем в одной постели, занимаемся любовью, но я не уверен что знаю обо всем что она думает, что у нее на душе. Я почувствовал нежное прикосновение к щеке и медленно открыл глаза встретившись с пристальным взглядом Эрин. — Ты улыбался во сне. — Наверное снилось что-то хорошее, — я ласково притянул ее ближе. — Везет, — хмыкнула она. — Мне уже давно не снится ничего кроме кошмаров. — Это пройдет, — рассеянно поглаживаю ее макушку, перебираю волосы. — Когда ты будешь в безопасности. В ее глазах читались незаданные вопросы и затаенная настороженность. Я вздохнул — чем скорее я скажу ей это, тем лучше. — Послезавтра отбывает состав на Берлин и ты едешь тоже. Эрин отвернулась, напряженно глядя в окно, а затем нехотя сказала. — Вчера сюда приходил твой майор. — И для чего же? — моя расслабленность моментально улетучилась. — Даже не знаю, — насмешливо ответила она. — Лопотал всякую дичь по-немецки. Вот только с чего он решил что я его понимаю? — Рени, — я обхватил ее за плечи, разворачивая, — что он тебе сказал? — Что еще, кроме оскорблений он мог сказать? — она потянулась, чтобы вытащить из пачки сигарету и раздраженно щелкнула зажигалкой. — Сказал что такое ничтожество как я не стоит, чтобы из-за нее гробил свою карьеру немецкий офицер. — Забудь ты эту чушь, — я тоже закурил и сердито смял пустую пачку. — Ты уедешь и никто не посмеет тебя тронуть. Грета добьется чтобы тебе восстановили документы. — Ты еще не понял, Фридхельм? — в ее улыбке промелькнула жалость. — Мне никто не позволит уехать. Этот упырь по-тихому вальнет меня и ты даже не узнаешь об этом. Я открыл рот чтобы возразить, но вспомнил как это же мне предлагал недавно Штольц. И вдруг представил как он приходит сюда, хладнокровно достает пистолет и стреляет в Эрин, а затем уходит, не оборачиваясь. Ну нет, я не позволю этому случиться! Лично посажу ее на поезд и пусть читает потом нотации сколько угодно. — Если ты действительно хочешь меня спасти, — Эрин бросила на меня осторожный взгляд, — то должен отпустить. Игнорирую ее слова, просто не вижу смысла спорить. Затушив окурок в консервной банке, начинаю собираться в штаб. Эрин больше ни о чем не спрашивает и я спиной чувствую ее пристальный, задумчивый взгляд. Лишь бы она снова ничего не затеяла в обход мне. Я подошел к кровати и наклонился, чтобы поцеловать ее. — Я решу эту проблему, но прошу будь осторожнее, — последние два дня я не запираю ее, — постарайся не попадаться никому на глаза лишний раз. — Как скажешь, — в ее согласии мне почему-то мерещится изрядная доля иронии. — Это был сарказм, да? — вспоминаю ее же излюбленные фразы. — Нет, — почти незаметная улыбка чуть трогает ее губы. — Поверь, у меня нет ни малейшего желания видеть кого-то из твоих коллег. С взаимным доверием у нас по-прежнему не густо, но в это я верю на сто процентов, поэтому со спокойной душой оставляю ее на этот раз. Весь день я не мог отделаться от ощущения захлопывающейся ловушки. Штольц действительно может отдать приказ казнить Эрин за моей спиной. Просто потому что она русская или он подозревает что-то еще? Все-таки я правильно сделал, когда не стал рисковать с версией о том, что Эрин моя жена. Этот тип бы мне не поверил, для него имеет значение лишь то, что она попалась в их группе. Поймав очередной внимательный взгляд, я не выдержал. — В чем дело, майор? Вы уже два дня испепеляете меня взглядами. Он неторопливо откинулся на спинку стула и, проигнорировав мой вопрос, спросил. — Как проходит подготовка к отъезду? — Мы можем выдвигаться как только вы отдадите приказ. — Отлично, — он потер подбородок, — я доволен вами, Фридхельм. В первый раз он обратился ко мне по имени. Вот только я совсем не верил в его добрые намерения. — Мы с вами служим общему делу и неудивительно что я делаю все возможное для нашей победы. — Очень на это надеюсь, — кивнул Штольц и я почувствовал как по позвоночнику поползли неприятные мурашки. — Простите, но я не понимаю, — ледяным тоном ответил я. — Ваши слова звучат довольно двусмысленно. Штольц отвернулся и какое-то время молчал, задумчиво глядя в окно. — Эта девушка… что вас с ней связывает? — Ничего, — я неторопливо закурил, позволив себе легкую усмешку. — Вы же сами говорили что вполне понимаете небольшие слабости на фронте. — Небольшие слабости, значит — его губы искривила гаденькая усмешка. Штольц наклонился, протягивая мне фотографию. — А что вы скажете об этом? Какого черта? Мало того, что он роется в моих бумагах, так еще и влез в личные вещи! Я пожалел, что не могу хорошенько ему врезать. — Это фотография моей жены, и, честно говоря, я не понимаю как она попала к вам. — Вашей жены? — вкрадчиво уточнил Штольц. — Или этой русской девки, которая скорее всего шпионка русских? — Подумайте сами, майор, — небрежно сказал я, — вы же умный человек. Эта фотография была сделана в Берлине. На нашей росписи был свидетелем оберст-лейтенант, неужели вы всерьез допускаете, что русская бы прошла эти проверки? Вот же гад! Скользкий, хитрый гад! Я привык иметь дело с прямолинейностью военных офицеров. Файгль, Штейнбреннер, Вильгельм — никто из них не стал бы вот так грязно копать под своего сослуживца. А этот смотрит на меня так, словно ждет еще каких-то оправданий. До чего же противно притворяться, но я должен быть сейчас как можно более убедительным. — Моя жена погибла, а эта девушка немного похожа на нее. Я позволил себе поддаться сентиментальности, можно ли это считать преступлением? — Надеюсь у вас пройдет этот неуместный приступ сентиментальности и вы сосредоточитесь на нашей главной задаче, — Штольц, не мигая, как змея смотрел мне в глаза, и мне ничего не оставалось кроме как согласно кивнуть. До вечера я просидел как на иголках. Каждый раз когда майор выходил из штаба, я настороженно наблюдал за ним. Ему ведь ничего не мешает избавиться от Эрин. Или отдать приказ кому-нибудь из солдат. Вот что он сейчас говорит Мюкке, что парнишку чуть ли не перекосило? Заметив меня, он поспешно ретировался. — Безобразие! Сделайте уже внушение своим солдатам, лейтенант, — раздраженно проворчал Штольц. — Как они смеют показываться мне на глаза в грязных сапогах? Только ли в сапогах дело или он что -то приказал ему? Например, следить за мной. Чувствую себя настоящим параноиком, когда прежде чем войти в дом настороженно оглядываюсь по сторонам. — Что с тобой? — встревоженно спросила Рени. — Все хорошо, — мои руки привычно скользнули по ее талии, поглаживая, успокаивая. Осторожно прикасаюсь губами к горячему плечу, и дальше — к груди, целуя каждый сантиметр светлой кожи. Ладонь скользит от изящного изгиба к впалому животу, касается с трепетом и осторожностью. Рени обхватывает мое лицо ладонями и мы они сливаемся в глубоком, тягучем поцелуе. Ее руки гладят меня везде - по щекам, плечам, спине. Я закрываю глаза, нежность плавит мне грудь. Очень медленно и бережно я двигаюсь внутри нее. Сегодня я не жарился в огне страсти или невыносимого желания — мне просто было хорошо и хотелось чтобы это продлилось как можно дольше. Она лежала в моих объятиях, головой на моей груди, так что я чувствовал запах ее волос. Я чуть потянулся и нежно поцеловал ее в макушку, прижав к себе чуть крепче за хрупкое плечо. Ее рука лежала на моей груди, ладонью прямо над сердцем, и мне казалось именно оттуда, от нее теплом разливалось счастье в моем сердце. У счастья только один недостаток — оно заканчивается внезапно. Полночи я не мог уснуть, ворочаясь и пытаясь хоть немного отвлечься от тяжелых мыслей. А если с Гретой что-нибудь случилось или она уехала в турне по Европе, как и мечтала, кто тогда поможет Эрин? Ее отправят на какие-нибудь каторжные работы в каменоломню или на ферму, где будут издеваться — я больше не строил иллюзий о своих соотечественниках. Остается еще один выход. Сбежать, да еще вдвоем будет сложно, но похоже других вариантов нет. Я усмехнулся, представив лицо отца, когда ему сообщат что и второй сын оказался предателем. Что ж, по крайней мере это не станет для него неожиданностью. Чего-то такого он все время и ожидал от меня. Как ни странно, меня абсолютно не мучили душевные терзания при мысли о дезертирстве. Я готов был бежать куда глаза глядят еще в начале войны. Потом появилась иллюзия, что мы действительно сможем сделать свою страну лучше, сражаемся ради будущего. Еще позже пришло смирение на грани безразличия. Так что рано или поздно я бы все равно ушел как Вильгельм. Преданный химерой непобедимости Великого Рейха, раздавленный его лживостью, жаждой крови. Химерой, которая вот-вот вот рухнет, погребая под собой еще тысячи жертв.

***

Измученный тяжелыми мыслями и сомнениями, я все же ненадолго задремал и проснулся от подозрительного шороха. Не зажигая света, я протянул руку, пытаясь нащупать на стуле пистолет. Хотя вряд ли Штольц до такой степени кретин, чтобы врываться ко мне вот так посреди ночи. — Рени? — приглядевшись в полутьме, я увидел женский силуэт. — Что случилось? Наконец дотянувшись до выключателя лампы, я сонно прищурился. Какого черта?! — Я не стану дожидаться пока твой майор меня грохнет и не поеду в Берлин! — Эрин решительно отступила к двери. — Для тебя и для меня будет лучше, если я просто исчезну. Не дослушав ее, я вскочил и пройдя к двери, вытащил ключ из замочной скважины. — Я сбегу при первой же возможности, — пробормотала она. — Нет, —я не могу этого допустить. Не позволю. Эрин медленно отступает к стене, в глазах — почти страх. Неужели действительно считает меня монстром, способным причинить ей боль? Что ж, у нее есть на то основания. — Неужели ты могла бы сбежать вот так, не сказав мне ни слова? — в ее глазах вспыхивает боль и страх и я понимаю что она боится не меня, нет. Она боится своих чувств. Все еще любит меня, и теперь разрывается между дурацкими догмами что вбили в нее русские и любовью. Бедная моя девочка… — Дай мне ключ, — она протянула руку. — Я хочу, чтобы ты выслушала меня. — Я все уже слышала и это ничего не изменит. Мне сейчас больно, но это пройдет, — голос Рени чуть заметно задрожал. — А если я останусь с тобой, это не закончится никогда. — Я не дам тебе уйти, — в отчаянии я схватил ее запястья одной рукой, второй обнял, притиснул за талию. Неровное, тяжелое дыхание ложилось рваными выдохами на кожу. — Я не смогу без тебя, Рени, — вымученным прошептал я, — не смогу… — Фридхельм, не надо… — Пожалуйста, останься со мной. Ничего ведь не изменилось. Мы были счастливы и сможем быть снова, — не слушая ее, хриплым, больным голосом продолжил я. — Нет, мы не будем счастливы! Не все зависит от любви, — Рени вжалась лбом в мое плечо. Я едва мог дышать, так больно было внутри. Она дала мне все, а теперь хочет забрать. В этом предательстве была какая-то извращенная жестокость. — Нам больше нет места в этом мире — лихорадочно-сбивчиво шепчет она, — вместе — никак… Если я останусь с тобой, мне придется снова закрыть на все глаза, а я больше не смогу, ведь я видела другую сторону. — Рени, мы уедем туда, где нас никто не найдет… — Да приди же ты в себя! — с отчаянной злостью выкрикнула она. — Думаешь нам позволят ускользнуть? Или по-твоему дорога в Швейцарию открыта и нас ждут с плакатом «Добро пожаловать»? Поздно уже бежать. А кроме того… — она устало выдохнула, — твои руки в крови тех кто был мне дорог. Ее боль отдавалась в душе как собственная, но я знал, что больше нельзя уступать. Нельзя отпускать, иначе я исчезну совсем, сломаюсь, оставшись искалеченным, парализованным уже навсегда. — Рени… все можно начать сначала, если ты любишь меня — возможно все… Я хочу все забыть… — А я? Как мне это забыть, скажи? — бессильные слезы потекли из ее глаз. Я замер, слушая ее прерывистые всхлипы, потянул Рени на себя сильнее, прижался щекой к ее шее, притискивая к груди, так, что не вырваться. — Я прошу тебя! Ты же убиваешь нас обоих, — она всхлипнула, мучительно и горько, и попыталась меня оттолкнуть. — Пожалуйста, отпусти! Открой эту гребаную дверь! Отпусти. Отпусти. Отпусти!.. Она билась в моих руках, сорвавшись в настоящую истерику. — Нет, ты не уйдешь, — сдавливаю ее запястья в бессильной попытке удержать, изменить то что сейчас происходит. — Ты останешься со мной, я же люблю тебя. Все будет хорошо, теперь будет иначе, ты же веришь мне, да? Рени, слышишь, мы выберемся отсюда — вместе, просто не уходи никуда больше, Господи, не смей уходить! — не выдержав, я тоже сорвался в крик. Она медленно качает головой. Глядя на ее побледневшее лицо, медленно разжимаю руки и чуть отступаю назад. — Значит так? —Рени упрямо смотрит мне в глаза и я вижу в них то, чего так боялся все это время, от чего внутри все разбивалось и сковывало холодным липким ужасом. В повисшей между нами напряженной тишине внезапно раздался сухой металлический щелчок. Увидев в ее руке свой пистолет, я недоверчиво, зло рассмеялся. Как можно было забыть, что моя милая женушка всегда полна сюрпризов? Только ее находчивость и изворотливость сейчас направлены против меня. — Фридхельм, прошу, не мешай мне… Боль снова стискивает сердце, до тошноты, до боли. Кричать хочется. Слезы собираются в глазах, обжигают веки, а в горле застревает давящий комок. — Если это то, чего ты хочешь — стреляй… Ее губы чуть дрогнули. Больше никаких слов. Нам не требуется больше ничего, никаких объяснений. Все что я хотел знать, я сейчас вижу в ее глазах. Так бывает когда оба любят. Оба знают, что готовы жизнь отдать за своего «врага». Но всему суждено закончиться сейчас. Медленно кладу ладонь на ее пальцы сжимающие пистолет, и стискиваю, предупреждая малейшее движение. Я больше не хочу ни одного дня быть вдали от нее, и если плата за то чтобы остаться рядом — моя жизнь, пусть так и будет. Она бесконечно долго смотрит мне в глаза и я не знаю сколько длится наше противостояние. Борьба ее мыслей и чувств. Надавливаю на ее пальцы, желая побыстрее покончить с этим… Я почти готов нажать на курок, когда чувствую как ее ладонь ложится на мой затылок притягивая ближе и одновременно раздается глухой грохот упавшего пистолета. Она прикусывает меня за шею, и душит свой крик о мою кожу, превращая его лишь в полный отчаяния всхлип. Губами нахожу ее горячие губы, надеясь что смогу передать через поцелуй все, что чувствую — горечь, привязанность, вину, благодарность, любовь. И слышу ее тихий шепот: — В этом мире меня по-прежнему держишь лишь ты… И я понимаю, что доверие не вернулось, нет. Оно просто сменилось на верность. И вроде бы у слов корень один, но значение полностью разные. Если одно из них означает уверенность в ком-либо, то другое — непоколебимую привязанность к человеку, вплоть до способности самому себе глотку разорвать. Верность — синоним рабству, когда ты ползешь по земле за ним вслед, раздирая колени в кровь об острые камни. Верность — это поводок, что в руку ему вкладываешь. Это цепь, примотанная к кисти другого и стоит тому начать падать в пропасть — сколько ногами не упирайся в землю, тоже падешь. Это слово как клетка, в которую сам себя запираешь, ключ вручая ему.

***

Я сгреб со стула вещи, собираясь засунуть их в вещьмешок. От неосторожного движения он упал. Я нагнулся чтобы поднять выпавшую книгу. Уезжая из дома, я почти все поставил обратно на полку, оставив только любимого Рембо. Машинально скользнул глазами по открывшейся странице. Намагниченный труп. Лазарь, пахнувший тленьем, Ты, воскреснув для ужаса, чувствуешь вновь, Как ползут синеватые черви по венам, Как в руке ледяной твоя бьется Любовь. Я усмехнулся — вполне подходяще к ситуации. — Это безумие, — пробормотала Эрин. — Не более безумно, чем твои предыдущие спасительные миссии, — хмыкнул я, бросая в вещьмешок банки консервов. Во всяком случае другого выхода у нас нет. Вчера я незаметно вынес со склада припасы, которые позволят нам продержаться какое-то время. Воспользовавшись печатью со стола майора, наскоро состряпал себе отпускной пропуск. Конечно подделку могут распознать, но для формальной проверки вполне сойдет. Сложнее всего было придумать документы для Эрин — аусвайс в данном случае бесполезен. Придется ей убедительно сыграть милую немецкую фройляйн, попавшую в беду и потерявшую при бомбежке документы. А что? Именно так она сейчас и выглядит. Меня бесила ее советская форма и я давно раздобыл в городе вполне милое платье и туфли. А уж придумать убедительную легенду Рени не составит труда. Я оглянулся, бросив последний взгляд на деревню. Вот и все, назад пути нет. Было немного непривычно ощущать себя отступником. Никогда раньше я ни в чем не нарушал закон и не хотел даже представлять что чувствует человек, лишенный всех прав. А ведь именно это произошло с Виктором и его родителями. В одно мгновение из уважаемой и состоятельной семьи они стали изгоями. А я как последний идиот верил в то, что они благополучно живут в Америке. Как бы там ни было, я рад, что Виктор смог бежать из лагеря. — Мне стоило давно поступить так, — ободряюще улыбнулся я. — Не пытайся делать вид что все в порядке. Мне слишком знакомо это — потерять все. Это как апокалипсис — еще вчера у тебя были дом, семья, работа, определенное место в жизни — и вот ты совершенно один, без малейших перспектив и мыслей о будущем и еще жив, но тебя словно нет. — Я ни о чем не жалею, — сейчас у меня нет ничего, кроме призрачных шансов на спасение, и, тем не менее, я бы не колеблясь отдал все что у меня было и даже больше, лишь бы снова чувствовать себя живым рядом с ней. Слишком хорошо мне знакомо «еще жив, но тебя словно нет». — Ты серьезно рассчитываешь, что мы сможем вот так запросто сесть на поезд? — неуверенно спросила Эрин. — Угум, — я развернул карту, еще раз сверяясь как быстрее пройти в город. Я конечно просчитал и другой вариант, но этот — проще. — Чем блуждать, рискуя быть пойманными нужно действовать быстро, пока Штольц не успел опомниться. А если к нам прицепятся с проверкой — скажу, что ты моя жена, приехала меня навестить и у тебя украли документы. — Ну да, будем надеяться что нам будут попадаться одни идиоты, — вздохнула Рени. — Главное — сесть на первый попавшийся поезд и уехать. А уже в Польше будем думать дальше как быть. Какое-то время мы шли молча. Мне не очень нравилось что приходится идти вдоль дороги, но соваться в темноте в лес я не рискну. Потеряем кучу времени. — Ты слышишь? — Эрин остановилась, прислушиваясь. Я тоже услышал шум приближающейся машины. Вполне возможно, что эта машина не из нашей части или санитарный грузовик, но лучше не рисковать. — Быстрее, — я подхватил Эрин под руку ускоряя шаг. Свет фар приближался и мы бросились бегом укрываясь в спасительной сени деревьев. — Нас заметили? — шепотом спросила Эрин. — Скорее всего нет, — я успокаивающе сжал ее ладонь, — я сам часто ездил по ночам особо не присматриваясь по сторонам. А в душе разливался леденящий страх — что-то подсказывало мне что Штольц либо следил за мной, либо обнаружил побег и поднял тревогу. Успокаивало лишь то, что машина вроде бы одна. — Думаешь это не по нашу душу? — так же шепотом спросила Рени настороженно прислушиваясь. — Думаю нам нужно идти как можно быстрее, — я мысленно попрощался с надеждой добраться в город до рассвета. В этом лесу можно блуждать бесконечно. Сколько раз мы с Рени оказывались в таких ситуациях и всегда каким-то чудом умудрялись спастись. Будем надеяться все обойдется и в этот раз. — Подожди, — я остановился, прислушиваясь. В тишине мне послышался хруст ветки. — Не обращай внимания, пойдем, — Рени потянула меня за руку. — Черт… — теперь я отчетливо слышал голос майора который приказывал рассредоточиться. — Они где-то здесь! Стараясь не шуметь, мы бросились бежать. Я услышал приглушенный вскрик Рени и обернулся. Да куда же она делась? Присмотревшись, я заметил бревно а за ним небольшой овраг. — Ты в порядке? — я рывком скатился следом. — Да, — теперь в тишине было ясно слышно голоса солдат. — Мы можем пересидеть здесь, — если попытаемся высунуться сейчас станем легкой мишенью. Минуты ожидания казалось превратились в часы. — Если они уйдут вперед нам стоит бежать обратно, — прошептала Эрин, — потеряем конечно время и намотаем лишний круг. Я боялся другого — если Штольц доберется до города и даст ориентиры всем патрулям меня заметут при первой же проверке документов. — Есть конечно еще вариант, — усмехнулась она, — вылезти и перебить их по одному. Я вздохнул — мне бы не хотелось доводить до этого. Если к майору я не испытывал дружеских чувств, то остальные парни — мои солдаты о которых я привык заботиться. Я не знал какую еще грань смогу переступить и что сделать, знал лишь одно — я не позволю никому забрать Эрин. Я поморщился, когда в глаза ударил яркий свет фонаря. Все-таки нашли! Сколько раз я оказывался на грани смерти, принимая это с полнейшим равнодушием и вот сейчас, впервые с начала войны мне так отчаянно хочется жить, что я чувствую липкий страх. — Все кончено, Винтер, — снисходительно усмехнулся Штольц. — Прекратите этот цирк и тогда возможно отделаетесь ссылкой в штрафбат. Я оценивающе прикидывал как выбраться из этой ловушки. Их шестеро — и если Эрин хотя бы немного умеет стрелять мы еще поборемся. Штольц, Мюкке, Фрезенберг, Раэ… Я без колебаний смотрел в их лица, прикидывая в кого стрелять первым. Это оказалось не труднее, чем целиться в русских, потому что если отбросить барьеры морали, враг не тот, у кого чужая национальность или вероисповедание. Враг — это тот, кто стоит на твоем пути, угрожая твоим близким. — Фридхельм, сделай то что должен, — вкрадчиво продолжал майор, — я и обещаю мы забудем этот позорный инцидент. А ведь этот мерзавец сейчас лжет. Я видел в его глазах извращенное садистское желание прогнуть меня, добиться своего, но после этого он без колебаний отдаст меня на трибунал. Я почувствовал как мою ладонь сжала рука Рени. — Убирайся к черту, ублюдок, — пробормотала она. Раздался оглушительный выстрел и Штольц отшатнулся к дереву, зажимая рукой раненое плечо. — Достаньте мне их живыми или мертвыми, — прошипел он. *** — Фридхельм, — Эрин встревоженно посмотрела на меня, — твою рану нужно перевязать. — Позже — сквозь зубы пробормотал я. До сих пор не верю что мы смогли вырваться. Штольц при всей своей расчетливости не предполагал насколько далеко я могу зайти. И понятия не имел, что помимо консервов и патронов, я прихватил со склада парочку гранат. Перед глазами все еще мелькали перекошенные лица тех, кого еще недавно я вел в бой, презрительный обвиняющий взгляд Штольца перед тем как я выстрелил ему в висок, испуганное бормотание Мюкке: «Пожалуйста… герр лейтенант… не надо». Мальчишку я не стал добивать, снова поддавшись дурацкой жалости. За что собственно и поплатился — ему-то совесть не помешала выстрелить мне в спину. Рассвет озарил хмурое небо над нами и я внезапно подумал, что больше никогда не увижу неба над Берлином. Что четыре года назад покинул родной дом, чтобы больше никогда туда не вернуться. Сурово поджатые губы отца, улыбка матери, беззаботный смех Греты, дружеские подшучивания Виктора — все это казалось теперь бесконечно далеким и потерянным. И Вильгельм. Мой слишком честный, принципиальный — и запутавшийся брат. Я почувствовал как меня отпускает старая обида. Разве я могу ненавидеть того, в ком течет моя кровь? Как жаль, что он не смог остаться рядом до конца… Я остановился, пережидая приступ головокружения. — Фридхельм, — Эрин твердо подхватила меня за плечи, — нам придется сделать привал. Я позволил ей помочь мне опуститься на траву, но когда она попыталась снять китель покачал головой. — Подожди, — сначала я должен позаботиться о ней. Очередной приступ кашля долго сотрясал мое тело. Перед глазами поплыли яркие цветные круги, а рот словно наполнился расплавленной сталью. Похоже мое дело дрянь. Эрин торопливо убрала носовой платок в кровавых разводах. — Говорю же, рану надо перевязать. — Это бесполезно, — слишком много видел я таких ранений. Скорее всего повреждено легкое и значит долго мне не протянуть. Тем более в больницу обращаться нельзя. Этим я лишь подпишу и Рени и себе приговор. — Рени, послушай меня внимательно, — я приподнялся, чтобы достать из кармана карту, — тебе нужно идти к границе. Постарайся миновать посты, они расположены здесь, — я обвел пальцем опасные места. — В Польше есть Красный крест, тебе помогут. Скажешь что ты медсестра, вещи и документы украли в поезде. — Второй раз такое не прокатит, — скептически усмехнулась она. — Прокатит, — уверенно возразил я. — Ты должна сделать это ради меня, должна выжить любой ценой. — Прости, — она отвела глаза, — если бы ты не встретил меня… — Если бы я не встретил тебя, то никогда бы не узнал что умею так любить, — едва ощутимой рукой накрываю ее теплую руку. — Кем бы ты ни была, мы созданы друг для друга, — каждый мой вздох отдает неимоверной болью, но еще больше болит сердце. —Никогда не позволяй себе считать иначе… — Фридхельм, — на мою щеку падают горячие капли ее слез, — я… — Тшшш… Пытаюсь вдохнуть воздух, но тягучая боль сдавливает грудь… ничего, это пройдет, скоро я стану свободным от боли…от всего… Сознание плывет, путается, я словно тону в липкой волне боли и темноты. — Люблю, — выговариваю, прежде чем мои липкие соленые губы накрывает любимыми губами. Она тут. Она рядом. Она моя. Безразмерное, поглощающее счастье срывается острой болью в области груди.Телу очень легко, а голове еще легче, это главное. Все сошлось, как должно. Все хорошо. Теперь все хорошо. Тихо. Казалось, пропасть разверзлась прямо у меня под ногами, и я лечу вниз, в темноту… Не было уже ни страха, ни ужаса перед небытием. — Ты сказал наша любовь закончится когда один из нас умрет, — ее шепот доносится до меня словно издалека, — тогда она не закончится никогда… — Рени… — непослушными губами пытаюсь выговорить я, и прежде чем окончательно соскользнуть в эту бездну, слышу выстрел.