hass in der liebe

В Москве стояла прекрасная солнечная погода вопреки тому, что под рубашку или футболку изредка залетал прохладный ветер, игриво обволакивая тело и этим вызывая неконтролируемый приступ мурашек. Однако это ощущение не было противным, скорее наоборот, было настоящим и вместе с тем невероятно приятным спасением в этот зной — оно и неудивительно, ведь на дворе стоял самый разгар лета. Прохожие спасались, как могли: кто-то интенсивно отмахивался недавно купленной «Комсомольской правдой», кто-то с замученным видом утирал со лба пот небольшим платком из кармана, кто-то и вовсе удостоился непозволительной роскоши в виде тенька, вкусного мороженого или прохладительных напитков, добытых из автомата с газировкой за несколько копеек. Но даже за это лето ненавидеть просто невозможно. Хотя бы по той причине, что это единственное время года, когда у школьников и студентов личного времени становится чуточку больше, ровно как и ощущения свободы от различных зачетов, сессий и работы на дом. Время, когда твоему взору открывается куда больше возможностей развлечений, общественных мероприятий и времяпровождения с друзьями или близкими, да и в целом становится приятно коротать время на природе как днем, так и ночью. Это видно и невооружённым взглядом: именно в это время в Москву прибывают люди с разных городов, и потому широкая улица Арбата становится похожа на одну из непроходимых ленинградских улочек, вдоль и поперёк забитую прохожими; прогуливаясь мимо, всё чаще слышишь детский лепет и звонкий смех, чаще видишь группы подростков — редко когда у одного из них с собой будет гитара или велосипед, — пока те беззаботно обсуждают недавнюю смену в лагере; с улыбкой на лице замечаешь, как отовсюду искрится жизнь и радость, вопреки страшному и голодному времени несколько лет назад. Природа же в этот период в особенности насыщается различными оттенками зелёного, а в воздухе стоит чарующий запах распустившихся цветов и пыльцы. Ко всему прочему, на площади до сих пор туда-сюда снуют маленькие комочки тополиного пуха, что окутал всю столицу в начале лета. И кто бы что ни говорил, всё-таки есть в этом сезоне что-то, придающее особенный шарм и атмосферу, с которой не сравнится ни одно другое время года. Однако сейчас, стоя перед входом известного «МГПИИЯ», парень понимал, насколько тяжело ему обходится придерживаться этой общепринятой любви. Нельзя сказать, что он не любил лето, нет. Всё дело в особенностях физиологии, по вине которой студент даже зимой чувствовал себя комфортно, будучи в лёгкой куртке: его тело, а в особенности руки, были вечно горячими. За это друзья в шуточно форме прозвали его «кипятильник», однако парня это нисколько не обижало или оскорбляло. В какой-то степени он был даже рад, что ему досталась такая особенность, ведь именно благодаря ней в холодное время года он мог легко согревать чужие ладони своими, получая взамен искреннюю благодарность. С другой стороны, в жару без легкой одежды это казалось совсем невыносимым и было куда хуже, нежели у остальных. По этой же причине юноша довольно быстро отыскал тенёк и, в спешном порядке достав из своей сумки какие-то непонятного происхождения бумаги, начал махать ими так, что его светло-рыжие волосы чуть взлетали от потока ветра и после опускались обратно на лоб — это повторялось по кругу до тех пор, пока руки его не уставали и не тяжелели. Этого мученика, растёкшегося в теньке, будто подтаявшее масло, звали Геннадий Эмиров. Это был довольно рослый и стройный парень. Его средней длины волосы, переливаясь под яркими лучами солнца, были, на удивление, от природы весьма мягкими и объёмными, отчего юноша неоднократно получал комплименты от девушек, за которыми порой скрывалась неподдельная зависть. Внешность казалась приятной и не сильно выделялась на фоне остальных, если только не цветом локонов, что был заметен даже издалека: в меру округлённые черты лица, прямая линия неширокого носа, открытый и мягкий взгляд темно-карих глаз, над которыми полукругами красовались густоватые брови, что придавали его и без того спокойному взгляду выразительность. Его кожа была оливкового оттенка, но на щеках и плечах красовались не сразу заметные веснушки, столь присущие подобному типу людей с рыжим цветом волос. И всё же, несмотря на эту притягательную для кого-то внешность, многие его друзья далеко не сразу признавали в Геннадии славяна. Такому смятению было вполне себе логичное объяснение, заключавшееся в том, что парень русский лишь наполовину. Его отец, Чарльз Эмили, родился и вырос в Канаде, где на двадцать пятом году жизни познакомился со своей будущей женой, Надеждой Фроловой, когда та ещё совсем молодой из Москвы приезжала в эту страну ради спасения от ужаса Гражданской войны и в том числе практики английского, необходимого ей для профессии учителя. Как рассказывала сыну мать: «это была настоящая любовь с первого взгляда», на что мальчик умилительно хихикал и с горящими от восторга глазами смотрел на родительницу, пока та своей бархатной ручкой нежно поглаживала его по светлой макушке. Гена верил: однажды он обязательно встретит ту, кто станет для него всем, кто с той же отрадой и заботой будет любить его, как друг друга и по сей день любят его родители. По крайней мере, парень таил в себе эту невозможную по одной причине надежду даже сейчас, когда дожидался свою знакомую у ворот здания, а на скептические смешки знакомых и друзей лишь беззаботно улыбался, пожимая плечами. Возможно, они в чём-то правы, но если у его родителей отношения сложились так хорошо, то почему же и у него самого не может? Через некоторое время Надежда поняла, что беременна, поэтому они вместе с Чарльзом обручились в Канаде и впоследствии жили вместе именно здесь, у мужчины на родине. Вот только девушка, несмотря на жуткий кризис в стране, всё равно тосковала по Родине, поэтому укромно таила в себе веру, что через несколько лет они уже вместе с ребёнком вернутся обратно в куда более преобразованный и спокойный Советский Союз. По этой же причине она переживала за иностранную фамилию мужа, из-за которой в будущем наверняка могло бы появиться много проблем и бумажной волокиты, которых супруги никак не хотели, и потому она упросила мужчину сменить фамилию на созвучную со своей — Эмиров. После недолгого сопротивления со стороны Чарльза, теперь уже они оба взяли эту русскую фамилию, благодаря которой у их ребёнка отныне точно не будет проблем. К слову, и он не заставил себя долго ждать, ведь спустя год их совместной жизни 14 мая 1922 года на свет появился маленький Гена. Удивительно, но он оказался почти точной копией своего отца; их профили, взгляд, повадки и рост совпадали как один к одному, за исключением чересчур доброго, мягкого и открытого характера, доставшегося ему от матери. Когда мальчику исполнилось семь, у Надежды умер её единственный родитель: отец, которого она безмерно любила и считала не менее важным, чем своего мужа и ребёнка. По этой же причине девушка уговорила Чарльза приехать в её страну, чтобы она могла как следует проститься с отцом и присутствовать на его похоронах, и молодая семья вместе с ребёнком вернулась обратно в Советский Союз. В последствии об этом поступке пожалела как сама Надя, так и её муж, но они были искренне счастливы, что всё-таки смогли пережить эти страшные советские времена массового голода, безработицы и кризиса без критического влияния экономики страны на их жизнь. Безусловно, на первых порах и Генри тяжело было отвыкнуть от родной ему Канады с её особенностями природы, традиций и архитектуры, однако постепенно он начал адаптироваться и вскоре успел полюбить нынешнюю родину мамы даже больше, чем свою. Это не могло не радовать родителей, которые особенно переживали, что в новом месте их сын будет чувствовать себя излишне некомфортно и из-за этого вырастет замкнутым. Коммунальная квартира в Москве им досталась от отца Фроловой в качестве наследства, и впоследствии супруги с ребёнком были прописаны именно здесь. Отец Генри уже имел опыт работы на промышленных предприятиях, поэтому спустя какое-то время упорной и тяжёлой работы хорошо устроился директором завода, а мать так и осталась работать учителем английского, что в то время были востребованы. В сумме получали они около двух тысяч рублей, чего, засчёт ещё и сбережений Чарльза на родине, они смогли перетерпеть то гнетущее всю страну время. В целом, это не слишком сильно ударило по бюджету семьи, но всё-таки не бесследно сказалось в последствии, когда приходилось покупать еды или одежды чуть меньше, чем нужно было, а порой купить всё это и вовсе негде было: товары попросту не завозились. Тогда родители старались максимально экономить на себе и отдавали всё любимому сыну, который прекрасно понимал нынешнее положение и стыдливо отнекивался от их жертв, ведь считал, что мать с отцом не должны так мучаться из-за него; мол, он сам способен себя обеспечить и продуктами, и одеждой, что находились в ужасном дефиците, вот только не до конца осознавал, как именно. Однако не хотелось бы лишний раз заострять читательское внимание на подобных вещах, которые каждый человек в силах самостоятельно прочитать в учебнике по истории, поэтому стоило бы вернуться к маленькому Эмирову. И хотя оба родителя сошлись на том, чтобы назвать сына подобающем именем Геннадий, Чарльз подсознательно испытывал некую обиду. Он ни на мгновение не забывал, что на добрую половину в мальчишке текла кровь истинного канадца, и потому хотел, чтобы хоть что-то в его ребёнке, помимо не самой отличительной внешности, отражало этот признак. Мужчина стал назвать мальчика Генри, при этом прекрасно помня о том, какое конкретно имя прописано в документах, и делал он это в угоду собственных принципов. Мать ребёнка понимала, что мужу не особенно нравилось называть сына русским именем, а потому не выражала явного недовольства или несогласия по этому поводу — в конце концов, у Чарльза были свои традиции и желания, большой части которых его уже пришлось лишить во благо спокойной жизни Гены. Год сменял другой, и мальчик невольно привык к такому обращению со стороны отца. Мама назвала его этим именем не так часто, оставаясь верна своим советским принципам, но вскоре рыжеволосый сам попросил её всегда называть его Генри. Девушка ещё какое-то время колебалась, переживая, что тогда ребёнок окончательно забудет своё настоящее имя, но вскоре с тяжёлым вздохом смирилась. И вот это обращение уже спустя совсем короткие сроки разлетелось среди друзей, прямо как горячие пирожки, потому как многим понравилось столь необычное и в то же время незамысловатое произношение. Так, статный и ответственный Геннадий Эмиров остался фантомно существовать на бумаге, в то время как в повседневной жизни пред всеми обычно представал жизнерадостный и добродушный Генри Эмиров, к имени которого все уже давно привыкли. Конечно же, если читатель будет не против, я как автор, любящий своего героя, буду называть его этим же именем. К слову, воспитание у мальчика тоже проходило по-разному. Отец парня был в меру строгим и серьёзным мужчиной, который подошел к этому вопросу основательно, тем самым уже с малого возраста приучая Генри к самостоятельности и какой-никакой, но мужественности; прививая ему любовь к труду и Родине; обучая, как правильно постоять за себя или кого-либо, попутно с этим читая уроки морали о том, как не быть трусом и ведомым — в общем, всё, что мог бы дать своему сыну настоящий отец. Мать же относилась к этому куда более лояльно, хотя нельзя отрицать, что она совершенно не хотела вносить частичку себя в этап взросления сына. В основном она приучала Генри к добру, которое обязательно возвращается тебе в куда большем размере, к милосердию, нежности и заботе; прививала мальчику любовь ко всему живому, обучала банальным правилам этикета и поведения в обществе, а также указывала наиболее правильный путь, как именно следует обходиться с девушками — это парню почему-то интересно было меньше всего. Однако, несмотря на всю особенность и индивидуальность подхода каждого супруга, все их действия в отношении сына объединяло одно: безмерная родительская любовь. Они до безумия радовались каждому успеху Генри, даже если он был незначительным, и всегда поощряли его за это. Мальчику старались почти ни в чём не отказывать, но при этом учили его ценить то, что ему подарили или купили чуть ли не на последние деньги; не забывали напоминать о существовании меры дозволенного, которую ни в коем случае переходить нельзя; учили всегда делиться с другими ребятами и всегда отдавать то, что взял поиграть на время. Такой подход вполне устраивал и самого ребёнка, поэтому капризы бывали крайне редко, а если и были, то довольно быстро сходили на нет, стоило только отцу сурово взглянуть на сына свысока. Но вместе с тем оба родителя учили сына языкам: у Чарльза это был анлийский и французский — мальчику этот язык почему-то не понравился, несмотря на то, что тот был довольно простым к изучению, — а мама основательно занялась русским, которым мальчик, на удивление, овладел в совершенстве. Надежда очень этому обрадовалась, ведь Генри этот язык был необходим не только для жизни, но и дальнейшей учёбы в СССР. Детство и юность Генри прошло весьма насыщенно и полезно, несмотря на всё те же тяжёлые события, происходившие на то время в стране, — в этом легко убедиться, стоит только зайти к нему домой. В серванте шведской стенки-шкафа до сих пор стоят различные фотографии, на которые с упоением любуются и умиляются оба родителя, в то время как сам парень неловко смеётся и отмахивается от этих фотографий. На одной из них он ещё совсем маленький лежит у улыбающейся мамы на руках, а отец, приобняв жену за талию, добродушно смотрит на сына. А вот на другой фотографии он первый раз в своей жизни стоит с маленьким букетом гладиолусов — цвет их был неизвестен из-за черно-белой палитры фотографии, но Эмиров отчётливо помнит, что они были жёлтые — в школьной форме и с ранцем в руке, улыбаясь прямо в камеру вместе с будущими одноклассниками. Примерно в этих же годах отец через знакомых в Канаде на небольшое сбережение купил первый переносной фотоаппарат «Leica», и уже в альбоме всё чаще стали появляться так называемые «домашние кадры» с участием как всей семьи, так и их членов по отдельности, в самые разные, а порой и вовсе обыденные моменты жизни. Генри неплохо учился в школе, но звание отличника за собой никогда закреплять не хотел несмотря на то, что мать с отцом частично были против и, как все родители в то время, желали, чтобы их сын имел успехи во всём, за что только не возьмётся. И как бы не хотели этого родители, куда больше его привлекали спортивные развлечения и общественные мероприятия, в том числе и пионерское движение: он с рвением вступил в их ряды, где впоследствии частенько проявлял себя не только как успешного юного артиллериста в кружке по стрельбе, но и как победителя во множестве военно-спортивных игр, активного участника в субботниках и секциях — больше всего Генри обожал играть в волейбол и кататься на лыжах, однако в свободное время от секций подросток любил практически по всей Москве кататься с друзьями на велосипеде, на который он, между прочим, заработал сам. Тогда пришлось два года потаскать металлолома и продавать газеты, но результат себя оправдал: велосипед оказался прекрасен не только в визуальном, но и техническом аспекте, ведь приобретён был как и множество других продуктов и вещей благодаря неплохому заработку отца и связям за границей. Парень вынужден был признать, что бóльшую часть детства провёл вдали от родителей в местах, специально для этого созданных. Он несколько раз был в лагерях, в одном из которых его поставили вожатым. Честно сказать, это была большая ответственность, по началу казавшаяся Генри чем-то невозможным и тяжелым, тем не менее, тогда всё это накрыло собой осознание, с какой силой в его душе взращивается эта небывалая любовь к детям, о существовании которой он и подумать не мог. Но вместе с этой любовью к детям подросток понял, что ему по какой-то причине не так интересны девочки, что работали с ним в одном коллективе, в то время как многие его сверстники между собой шутливо обвиняли друг друга в симпатиях к какой-нибудь Любе или Оксане, и по большей части оказывались правы. Вот только Генри не ощущал ни этой симпатии, ни чего-то отдалённо на неё похожее — подросток безуспешно пытался найти ту самую любовь с первого взгляда, о которой в детстве ему с трепетом рассказывала мама. Время шло, а Эмиров всё так же оставался подтянутым, жизнерадостным и открытым парнем, который хранил в себе этот отвратительный секрет. По началу складывалось ощущение, что всё это — попросту лживое и неокрепшее восприятие с детства, которое обязательно докажет обратное, стоит только парню повзрослеть. И, действительно, из пионеров Генри перешёл в комсомольцы, довольно хорошо окончил школу и с успехом поступил в местный университет на лингвистический факультет, однако интерес к девушкам так себя и не проявил вопреки фантомным надеждам юноши. Теперь любая мысль об этом выворачивала его наизнанку, заставляя чувствовать себя жалким, омерзительным и тяжело больным этим неизлечимым недугом, в корни отличающимся от образа «идеального коммунистического человека». Порой даже казалось, что его обязательно поджидают где-то за углом с целью выбить из него эту дурь, с подозрительной мерзостью косятся или плюют ему в след, и по этой же причине Генри стал сторониться частого нахождения в социуме, что порицало и осуждало его неправильную любовь. На свой девятнадцатый день рождения отец вновь раскошелился и подарил ему фотоаппарат, с которым отныне парень не расставался. Эмиров таскал его даже в университет, дабы лишний раз поймать там какой-нибудь особенный, по его мнению, кадр, а после занятий студент любил прогуливаться по вечерней Москве, фотографируя всё, что находил важным: от чудесной красоты розы в клумбе и различных живописных видов на фоне родной ему архитектуры, вплоть до маленькой девочки в милом розовом платьице, грациозно танцующей перед своим плюшевым мишкой и просто счастливых людей, улыбка которых теперь навсегда оставалась на плёнке. В какой-то степени это помогало Генри расслабиться после тяжелого дня и ненадолго забыться о своём позорном клейме, о котором знал лишь он сам. Ему искренне хотелось верить, что когда-нибудь это пройдёт само собой, иначе что о нём подумают родители и товарищи? Как он будет смотреть им в глаза, зная, что он для них такая же аморальная личность, как какой-нибудь убийца, хотя он и пальцем никого не тронул? Парень совершенно не знал, как ему дальше жить с этим страхом осуждения и непринятия даже от близких ему людей, поэтому предпочёл молчать до тех пор, пока кто-то не догадался бы сам.

«Пора бы тебе девочку завести, Генри».

И первой догадалась мама. Материнское ли это чутьё или же Генри где-то облажался — знает один Бог, хотя парень до сих пор помнит этот испуганный и вместе с тем жалостливый взгляд её зелёных глаз. Конечно же, было шоком услышать с усердием сказанное слёзное признание собственного сына, которого любишь больше жизни и считаешь единственным смыслом своего существования. В тот вечер они оба много плакали и обнимались, мама с нежностью гладила его рыжую макушку своей миниатюрной ручкой и изредка задавала ему вопросы насчёт того, уверен ли её мальчик в своём выборе, на что тот отвечал приглушённое «да», а женщина спокойно шептала в ответ: «хорошо» и принималась развеивать все страхи сына. Генри был до глубины всей души благодарен ей за то, что она смогла принять его таким, какой он есть без лишних истерик и скандалов, однако попросил её не говорить ничего отцу. Мать прекрасно понимала страх своего ребёнка перед довольно-таки консервативным отцом, способного отреагировать так, как ей самой бы не хотелось, а потому согласилась держать это в тайне от него, но с условием, что юноша хотя бы попытается найти себе спутницу для поддержания образа. Появления именно этой «дамы сердца», Елены Евсеевой, Эмиров сейчас в изнеможении и ждал у входа в свой университет, будучи на пороге превращения в глазунью. Наконец, та буквально пулей вылетела из помещения с по-детски счастливым выражением лица и негромко завизжала, чем тут же привлекла внимание спёкшегося на жаре парня. Девушка моментально подбежала к другу и, присев перед ним на корточки — тот успел сесть, дабы ноги не устали так быстро, — окинула его горящим взглядом светло-карих глаз. — Я всё сдала, представляешь? — счастливо произнесла она и ещё больше расплылась в улыбке. — Ох, Генри, будто не то, что камень, а целый булыжник с плеч! Как я рада! — Правда что ли? Не может того быть, — он ухмыльнулся, заметив, как девушка нахмурила брови. — Да шучу я, шучу. Это чудесные новости, Лена. Поздравляю тебя! — ему будто по воздуху передалось чужое настроение, отчего парень и сам заулыбался. Шатенка вновь вскочила в полный рост и, расставив руки по обе стороны, под свой мягкий смех закружилась на месте, заставляя подол её чёрно-белого платья в мелкую клеточку немного подняться и закружиться вместе с ней. Эмиров поспешил встать с земли и подойти к девушке поближе, чтобы они могли обняться и порадоваться её успеху вместе, но на это действие лишь негромко рассмеялся, находя чужое поведение весьма забавным. Как только Лена остановилась, то сразу же кинулась другу в объятия, в которые он принял её с нежностью и восторгом, и шумно вздохнула. — Добро пожаловать в студенческую жизнь, первокурсница, — шутливо произнёс он, когда девушка немного отстранилась. — Это обязательно нужно будет отметить, — она весело подмигнула ему. — Опять за мой счёт? Девушка коротко хихикнула, и её ручка осторожно обвила уже согнутую в локте и заранее подставленную руку Генри. Это было их уже давно излюбленное положение во время совместных прогулок, что делало из Эмирова настоящего джентльмена, а Елену — его потенциальную для окружающих возлюбленную. Таким образом, они убивали сразу двух зайцев одним ударом: парень делал вид, словно обзавёлся спутницей, чем помогал отвести от себя подозрения, в то время как девушка лишний раз избавляла себя от навязчивого внимания других парней, жаждущих знакомства, которое её ни коем образом не интересовало на время учёбы. С ней Генри познакомился совершенно случайно, когда стоял в длинной очереди за молоком, ещё полтора года назад. Тогда Лена рассыпала несколько яблок из-за того, что её случайно толкнули, и парень бросился ей на помощь. Он рассчитывал, что оба они отделаются только этим неловким моментом и извинениями вперемешку с благодарностями, но девушка вдруг проявила к нему интерес и захотела познакомиться поближе. Парня это немного удивило, тем не менее, в чужом желании Евсеевой он не отказал. С тех пор они стали общаться довольно тесно, встречаясь и прогуливаясь после работы или учёбы несколько раз на неделе. В то время Эмиров совмещал учёбу в институте и хорошо знакомую в ту пору многим студентам ночную работу по разгрузке вагонов, а Лена только была на пороге окончания средней школы. В какой-то степени именно благодаря Генри она смогла определиться в том, что ей тоже следует поступать на лингвистику, но она, в отличие от друга, предпочитала не немецкий, а французский. Парень был нисколько не удивлён её выбору, ведь, честно говоря, именно этот язык подходил под её влюбчивый и излишне эмоциональный характер, хотя сама девушка утверждала, что её любовь к этому языку объясняется мечтой когда-нибудь посетить Францию. Генри же на её вопрос: «Почему тебе нравится немецкий?» отвечал краткое: «Импозантно» звучит. Как ни странно, его любовь к языку была скорее вынужденной, однако он и не думал противиться ей, скорее даже наоборот: он считал, что немецкий делает его строже и статнее. Он относился к Лене как к младшей сестре, которая за это время стала ему невероятно близка и приятна вопреки их разным характерам, и поэтому делился с ней многими сокровенными вещами и доверял даже больше, чем себе самому. Сама девушка явно была рада такому отношению и старалась отвечать Генри тем же, хоть и не всегда позволяла себе так быстро открываться людям и в какой-то степени даже опасалась этого. Однако что-то подсказывало ей, что Эмиров вовсе не такой. Но, кажется, стоит вернуться к этой сладкой парочке, что сейчас направились в противоположную от университета сторону, беззаботно разгуливая по улицам столицы. — Не опять, а снова! А ты как думал, Эмиров? Ты замечательный кавалер, который должен устроить не менее замечательной даме, как я, праздник. — Довожу до сведения, что твой «замечательный кавалер» чуть не сжарился под солнцем, пока ждал «не менее замечательную даму». Да и вообще, пора бы тебе найти кого-то другого, кто будет раскошеливаться на все эти праздники из собственного кармана хоть каждый день, — свободной рукой он быстро уложил все документы обратно в сумку так, чтобы не помять их. — Вот вечно ты со своим занудством! Так ты себе никого не найдёшь, только отпугнёшь лишний раз. — Меня это мало волнует, — в его голосе чувствовалось спокойствие и какое-то даже безразличие, хотя сам Генри чуть переменился в лице. — А что волнует? — с неподдельным интересом спросила она у него. Генри вдруг замолчал, очевидно, задумавшись, хотя шагу своего не сбавил и даже не думал. Его брови едва ощутимо сдвинулись к переносице, а взгляд стал каким-то растерянным и вместе с тем сосредоточенным, устремлённым куда-то перед собой. Евсеева заметила, как переменилось некогда такое же хорошее настроение друга на нечто поникшее и смятённое, отчего сама она перестала улыбаться и выжидающе смотрела на всё ещё молчащего собеседника. Парень предпочёл выйти туда, где народу было бы меньше всего, чтобы чужие любопытные уши не услышали вдруг то, о чём он собирается сказать Елене. На самом-то деле он и сам не хотел бы, чтобы его мысли слышала подруга, однако у неё на лице было написано, что без ответа она оставаться не хочет. Девушка послушно шла следом за Эмировым, который вывел её на довольно укромный сквер, где людей практически и не было. Генри как-то боязливо осмотрелся вокруг, желая убедиться, что за ними никто не следит и не подслушивает, после чего с сомнением, но на одном дыхании негромко произнёс: — Ты слышала о последних событиях в мире? По всему телу Лены ощутимо пробежало напряжение, хоть и лицо её осталось нейтральным. — Я не шибко увлекаюсь политикой, — чуть стыдливо констатировала она под тяжёлый вздох со стороны парня. — Vous devez avoir entendu ce que fait l'Allemange en Europe, n'est-ce pas? — с каким-то даже напором обратился к девушке Генри, неожиданно перейдя на французский. Она вздрогнула не то от несовместимо мягкого акцента Эмирова со столь пугающим контекстом, не то от очередного дуновения прохладного ветра, не то от ужасной сути, к которой сейчас пытается подвести её друг, а на её лице мелькнула настороженность. Евсеевой понадобилось усилие, чтобы с лёгким опасением утвердительно качнуть головой вверх-вниз. — В таком случае я тоже могу ошибаться, но в душе моей последнее время очень неспокойно, Лена, — Генри выдержал небольшую паузу прежде, чем заявить столь резкое мнение на обдумывание девушке. — Il semble que la guerre sera bientôt... Здесь, у нас будет. — En g-guerre? — Елена переспросила, будто бы не поверила. Генри внезапно остановился и перевёл свои карие глаза на неё, вмиг становясь совсем уж серьёзным. — Боже мой, перестань, — её рука в порыве эмоций чуть сильнее сжала предплечье Генри, — о таком даже думать нельзя! С чего ты вообще это взял? — У меня есть друзья по переписке из Канады и Англии, и они пару раз присылали мне вырезки из местных газет. Из прочитанного лично и с их слов я понял, que L'Allemagne n'est clairement pas assez ce qu'elle a réussi à obtenir aujourd'hui, — Эмиров смотрел на неё с каким-то отчаянием, смешанным с неизбежностью. — Ты… хочешь сказать, что… — у девушки перехватило дыхание от ужаса. Генри с осторожностью поднёс свои тёплые ладони к её плечам и нежно коснулся их, чуть сжимая и таким образом пытаясь привлечь внимание напуганной этими словами Лены, вместе с тем с волнением заглядывая в её чудесные глаза. В них блеснула влага, и сердце парня пропустило болезненный удар, глухим гулом отдаваясь где-то в стенках совести — ему стало безумно стыдно и паршиво, ведь он сказал то, чего ему, очевидно, говорить не стоило, а уж тем более Лене. — Прошу тебя, Леночка, успокойся, — мягко проговорил он не без волнения и неловко улыбнулся. — Ты знаешь, я действительно сказал ерунду. Никто до нас не доберётся, слышишь? У нас ведь пакт о ненападении, а я совсем про него забыл. По бледным щекам Евсеевой прокатились одинокие слезинки, которые она тут же смахнула на мощёную плитку под ногами, заставляя те бесшумно разбиться о её поверхность и разлететься на мелкие капельки. Она медленно подняла свою голову, чтобы посмотреть Генри в глаза, в которых сейчас увидела сожаление, смешанное с виной и надеждой на попытку успокоения, но не смогла сдержать вновь нахлынувших эмоций, за что ей так же было очень стыдно. Елена бросилась в объятия к парню, который в ответ крепко обнял её, оставляя свои горячие руки лежать на её спине, слабо поглаживая. Он ощутил её шумное дыхание у себя на плече и едва заметно покраснел, пока девушка продолжала тихо всхлипывать ему в рубашку. — Ты дурак, — спустя какое-то время приглушённо произнесла она. — Самый настоящий, — в той же манере подтвердил Генри. — Не будет никакой войны, понятно тебе? — кажется, Лена начала потихоньку успокаиваться, ведь голос её прозвучал настойчивее и скорее даже утвердительнее, хоть и всё так же тихо. — Не будет, ты права, — послушно внял он чужим словам. — Прости меня, Лена. Прости.

***

Генри помнил этот разговор так, будто он был вчера. На деле же прошло около двух лет с тех пор, как он последний раз видел Лену. Та самая война, в невозможности которой его настойчиво уверяла девушка, наступила через несколько дней и застала врасплох, казалось, всех и каждого, кроме парня — он не был готов лишь морально. И сейчас, вспоминая себя ещё совсем беззаботным и юным, пока ещё не знающим всех ужасов и страхов войны, Эмиров горько усмехается себе под нос. Ему бы хотелось вернуться в то время, когда единственным, что беспокоило его, была его «неправильная» любовь, а не возможность в любой момент умереть от пули врага, а теперь, быть может, и соотечественника. Сейчас он отдал бы всё, что у него есть, лишь бы вернуться назад и умереть прежде, чем он попадёт сюда. В это отвратительное место, где его сердце даже в спокойной обстановке будет тревожиться и биться ещё чаще, чем на поле боя в самый разгар атаки; в то место, где он никогда не будет чувствовать себя безопасно или по-настоящему счастливо, несмотря на то, что ему позволяют куда больше, чем его соотечественникам; в то место, где он позволил себе совершить свою самую главную ошибку жизни, за которую ему, пожалуй, никогда и нигде не будет прощения. Отныне он каждую секунду своего существования ненавидит себя за то, что пристрастился к тому, к кому никогда не мог и не должен был пристраститься. По правде говоря, Генри не знал, перед кем и за что он так провинился, раз судьба посчитала необходимым толкнуть его в эту глубокую пропасть, у которой не было видно дна и которая граничила с истинным удовольствием и самой настоящей вероломностью и безнравственностью. Однако он решил, что заслужил это мученическое наказание, приводящее его душу в волнение и уныние, а вместе с тем в противоположные им возбуждение и нечто, отдалённо похожее на счастье. Лишь одна личность, появившаяся в его жизни так внезапно, способна была вызвать всю ту гамму противоречивых эмоций Эмирова, стоило только ей ответить на чувства парня чем-то похожим на взаимность. Тогда ему хотелось кричать от отчаяния и ненавидеть себя даже больше, чем, возможно, ненавидел его этот человек. Это была его личная война, из которой он никогда не выйдет ни победителем, ни проигравшим.