hass in der liebe

Невероятных масштабов ужас и паника обрушились на всю страну, просто не позволяя хоть кому-то остаться совершенно безразличным к утреннему объявлению Левитана. Каждое слово, произнесённое им с таким холодом, что кровь стыла в жилах, заставляло кожу вмиг сделаться гусиной, ведь по ней неоднократно пробегал всё новый и новый табун мурашек, пока лицо становилось бледным, будто у мертвеца. Наверняка бы даже самый закалённый мужик, у которого едва ли не на лице написано, через какие трудности жизни он прошел и сколько тяжёлых дел перелопатил на каком-нибудь заводе, изумлённо изогнул бровь или молча, но тяжело опустился на стул под собой под жуткое заявление, доносящееся из громкоговорителей и радио. В тот в меру жаркий и ясный день Генри был ещё дома, собираясь на встречу с однокурсниками: накануне они планировали прогуляться по парку, попутно с этим обсуждая возможную поездку на машине одного из них на юг, поближе к теплому морю, варёной кукурзе и куда больше обжигающим лучам солнца. Никто из родителей, за исключением одной матери, не выступил резко против, а потому общим составом единогласно решилось, что и проблема с единственной родительницей будет решена по мере поступления: уж очень не хотели они сейчас озадачивать себя подобным. В этом были их маленькие наполеоновские планы, ради которых Эмирову пришлось встать чуть ли не семь утра — а он, к слову, просыпаться рано просто терпеть не мог, — однако тем, увы, суждено было остаться лишь красивой картинкой и чудесными фантазиями. О том, как весело они будут играть в волейбол, бегая по разгорячённому песку босыми ногами и ощущая под собой каждую песчинку, некогда старательно отшлифованную шумными волнами и ныне приятно просачивающуюся через пальцы, или плескаться в прохладном море, из-за соли которой будет немного щипать глаза, думая вместе с тем о том, как хорошо, что их молодость не проходит бесследно. В спешке пытаясь сделать со своими волосами хоть что-то, похожее на симпатичный пробор, парень внезапно услышал из гостиной знакомый голос, что невольно заставил его встрепенуться и на какое-то время оставить светлые локоны в покое.

«Внимание, говорит Москва…»

Отложив расчёску на стол, Генри как-то осторожно, почти что боязно направился в другую комнату, где сидел его отец, перебирая какие-то отчёты и докладные с предприятия, а мама гладила излюбленную рубашку мужа. Юноша остановился в дверном проёме и для удобства по привычке облокотился на тот левой рукой: он слушал, затаив дыхание и не смея шевельнуться, будто бы даже этим невесомым движением опасался перебить до совершенства отточенный дикторский голос. Отдающийся каким-то глухим эхом в ушах и каждым словом, подобно густой кофейной гуще, оседающий на подкорках памяти, именно он заставлял молодые и крепкие ноги всё сильнее и сильнее неконтролируемо подкашиваться.

«…Началась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков…»

Надежда, что ещё пару мгновений назад стояла во весь рост, держа в руках накрахмаленную одежду, вдруг грузно осела на стул под собой прямо с рубашкой, в то время как Чарльз с чуть трясущейся рукой снял с себя небольшие очки, заставляя те застыть в его руке именно в этом положении. Генри с полной растерянностью на лице взглянул на родителей из-за стены, а те в ответ посмотрели на него — каждый из них ощутил витающее в воздухе напряжение и страх. Это был настоящий, животный страх, что своей силой и концентрацией пронизывал каждую клеточку его юношеского, ещё не знающего всех ужасов и мучений тела; страх не только войны как политически кровопролитной и жертвенной схватки, но и осознания, что он может в одно мгновение потерять всех своих родных и близких, навсегда лишиться всей красоты и традиций своей страны, величия её языка и искусства, — казалось, Эмиров любил всё вместе взятое куда больше, чем родную Канаду, где он родился и вырос, — а в худшем случае и вовсе потерять самого себя. Грудь болезненно сдавило от неожиданно накативших мыслей, куда больше порождающих тревогу, уныние и безнадёжность, а именно этого парень в данную минуту хотел меньше всего. Он медленно перевёл свой взгляд на стоящий на полке календарь: 22 июня 1941 года. Будучи вновь в своей комнате, Эмиров решил, что со знакомыми встречаться не стоит хотя бы в силу всеобщего настроения, да и смысла попросту нет, ведь изначально запланированный отдых терял всю свою ценность и актуальность на фоне той жуткой информации, шквалом обрушившейся на весь Советский Союз и впоследствии породившей панику. Однако он чувствовал, что сердце его тревожит что-то ещё, отчего совершенно не знал, куда себя деть и как именно нужно поступить, дабы хоть ненадолго отвлечься и не терять из-за этого самообладание. Генри вспомнил, как в середине весны, будучи ещё ребёнком, он с друзьями беспорядочно прыгал и бегал вокруг уличного фонарного столба, возле света которого, создаваемого ярко-жёлтой лампочкой, кружила почти что стая мотыльков; их-то озорные юннаты и пытались поймать. Им уже пора было расходиться домой в силу того, что за окном потихоньку смеркалось, но глупое и до безумия навязчивое детское желание попросту не давало им уйти без ничего. Если парня не подводит память, кто-то из их компании для этого даже принес небольшую баночку, по случайности оставленную кем-то из прохожих на лавке, в которую уже через полчаса с удовлетворёнными лицами и поместили несчастное создание. Генри держался за ёмкость обеими руками, слабо покручивая ту и уже с некоторой жалостью, нежели весельем наблюдая за тем, как мотылёк то и дело нещадно и, вероятно, больно бился о крепкие стенки стекла в надежде вновь вырваться наружу, вновь подлететь поближе к манящему свету уличной лампы. Вот и сейчас в груди его будто бы бился этот самый мотылёк в своих жалких потугах оказаться на воле, но с каждой новой попыткой уставал лишь сильнее, заставляя сердце сжиматься в болезненной тревоге. Казалось, оно жаждало увидеть и услышать лишь одного человека, за которого сейчас Эмиров переживал не меньше, чем за своих родных. И если он не откроет крышку этой банки, этот мотылёк так и будет терзать его грудь, оставаясь каждый раз беспомощно и глухо биться о её стенки внутри. Генри закрыл глаза, вместе с этим запуская свои пальцы в рыжие волосы и слабо сжимая их у самых корней. Но вдруг по телу пробежался новый табун мурашек так, словно его с силой тряхнули за плечи, пытаясь таким образом привести в чувства. Как бы странно не оказалось это ощущение, но оно и правда подействовало на парня: он, не произнося ни звука, практически подбежал к телефонной трубке в коридоре и чуть дрожащими руками принялся прокручивать диск в последовательности давно заученного номера. Цифры сливались в однообразное месиво чёрного цвета, больше похожее на неряшливо оставленную кляксу, и Эмирова растерялся даже от этого — ему мерещилось, будто он набирает номер неправильно, однако совсем скоро из трубки послышались монотонные гудки, а ещё через несколько мгновений — знакомый девичий голос. — Л-Лена? Ох, рад тебя слышать… — с неподдельным счастьем произнёс он, поудобнее хватаясь за телефонную трубку, — Послушай, нам срочно нужно встретиться. Мне… мне нужно посоветоваться с тобой. — Я… не могу, Генри. — Почему же? Уверяю, что не задержу тебя более, чем на пятнадцать минут. — Дело вовсе не в этом. Я просто… я не в силах говорить об этом, — чужой голос дрогнул. Между ними повисла какая-то неловкая и скорее даже напряжённая тишина, благодаря которой Генри мог лишь мысленно представлять, как сильнее девушка сжимает в своих тоненьких пальчиках ткань летней одежды. Это была её необычная привычка во время стресса, которую парень успел подметить ещё в самом начале их общения. Так они оба молчали ещё с минуту, и когда юноша собирался было вновь продолжить свою отчаянную тираду, Евсеева опередила его: — Я уезжаю к тёте в Ленинград вечерним рейсом, — с какой-то особенной грустью произнесла она на одном дыхании. — Она не хочет, чтобы я оставалась в столице одна, пока в стране неспокойно. Сердце парня вновь пропустило неровный удар, а его брови резко сдвинулись к переносице, выражая изумление. Он никак не ожидал, что Елена уедет из Москвы этим же днём, несмотря на то, что это было отчасти правильное решение. — Как сегодня?.. — риторический вопрос, который Генри задал себе скорее для лучшего осознания происходящего. — Во сколько отбывает твой поезд? — Без четверти шесть. — Ты не хочешь даже увидеться напоследок? Девушка молчала, а Эмиров покорно продолжал ждать, когда же её мелодичный голос наконец ответит ему то, чего он в это мгновение хотел бы услышать больше всего на свете. — Приходи на Ярославский вокзал. Я буду ждать, — добавила Евсеева, кажется, смущаясь, ведь голос её стал ещё тише, чем был до этого. Генри повесил трубку, посмотрел на настенные часы и шумно сглотнул: у него осталось мало времени. Всеобщая мобилизация масштабно прокатилась по всей стране в первый же день объявления войны, а потому Эмиров не стал дожидаться, когда ему под дверь настойчиво подсунут заветную бумажку, коей страшатся многие. Очевидно, что он поступил весьма опрометчиво и глупо, решив в этот же день добровольно отправиться на фронт, однако в ином случае он корил бы себя за бездействие ещё больше, чем сейчас. Ни слова не сказав родителям, парень по собственной воле — а может и под весьма бурным действием глупого юношеского героизма и совсем далекого от реальности представления о войне, — вопреки своим душевным страхам и личным нежеланиям оставаться безучастным, рванул в приёмную военкомата, при всём этом не имея за спиной ни единого опыта военной службы. Пороха он не нюхал как минимум из-за того, что до армии оставался всего лишь один год, за который он заодно и успел бы окончить свой лингвистический университет, а попытки пробиться в армию через поддельные документы не закончились успехом. На самом деле парень был крайне удивлён, что тогда ему отказали, ведь, по правде говоря, именно на таких добровольцах весь советский союз и держался. Генри стоял в прохладном коридоре местной больницы, прислонившись спиной к кафельной стене; вокруг сидели или стояли если не взрослые мужчины, то хотя бы его сверстники — у некоторых парней прямо во взгляде читалась та жуткая апатия и смирение, — и юноше становилось не по себе. В таких местах вечно стоит въедливый запах спирта и какой-то хлорки, отсылающей к стерильной чистоте вокруг, отчего самому начинает казаться, будто пропитываешься этой чистотой от головы до самых пят. Парня немного воротит от воспоминаний, возникших из-за подобных ассоциаций. Пожалуй, ни один ребёнок, да и что уж там таить, даже взрослый вряд ли жалует пребывание в подобных местах, будь то обычная головная боль или нечто похуже. Хотя с головной болью сюда мало кто обращается, а «похуже» — понятие весьма и весьма относительное. Мимо то и дело сновали молодые медсёстры и врачи, вечно что-то держащие в руках, и от этой беготни у Эмирова едва не закружилась голова. Ожидание в некоторой степени выводило из себя, но, благо, в комиссии очередь рассосалась достаточно быстро в связи с оперативной работой как врачей, так и военнослужащих. В конце концов, ребята обязаны успеть Родину защитить, а не на лавках отсиживаться, совершенно пустыми глазами уставившись на белый кафель под ногами. Оказавшись в кабинете, Генри, словно запрограммированная машина, послушно и без запинок или ошибок выполнял всё, что от него требовали, хотя сам даже не был уверен, что находится среди этих врачей и военных прямо сейчас. Его разум оставался пребывать в каком-то непонятном, всепоглощающем омуте собственных мыслей. «Пожалуй, я зазря родителей не предупредил. Волнуются наверняка, я же на минут пятнадцать отойти обещал… А, впрочем, и некогда мне. Придётся ставить перед фактом: прощайте, ухожу на фронт. На фронт? А где же он сейчас? Что там сейчас, именно в эту минуту? Немцы, наверное, уже порядочно вглубь прошли. В тыл я точно не пойду, нет — пусть хоть что мне скажут, а я на передовой буду. Мать, конечно, расстроится сильно, ещё и напугаю для кучи. Я лучше ей вообще ничего говорить не буду. Ох, моя милая мама, как же ты тут будешь здесь без меня…». Мысли струились в его голове нескончаемым потоком: они то появлялись, нагоняя на парня очередную тоску и тревогу, то и вовсе исчезали, оставляя после себя лишь белый, навязчивый шум и чувство потерянности. Вот ему строго сказали «не дышите», на что он отозвался моментальной реакцией, задерживая воздух внутри и ощущая, как по груди его осторожно перемещается стетоскоп, вот снова скомандовали выдыхать, и тяжёлый, тёплый воздух вырвался изнутри, попадая в сухой и прохладный больничный воздух. Генри стеклянным глазами пристально смотрел то на различные плакаты и медицинские таблички, висящие в небольшом светлом кабинете, то на бюсты Ленина или портреты Сталина и ярко-красные флаги СССР, оказывающие на Эмирова какое-то гипнотизирующее действие своей насыщенной гаммой цвета. Всё ему мерещилось каким-то особенно живым и ярким, будто он видит всё это в последний раз в жизни, и оттого мозг теперь судорожно пытается сохранить в памяти окружающий мир в исключительно сочных и глубоких оттенках. Спустя некоторое время медицинского осмотра, Эмиров перешёл в руки к одному из лейтенантов. Тот серьёзно интересовался у парня, владеет ли он оружием, на что Генри монотонно соглашался, всё так же отрешённо глядя куда-то перед собой. Вероятнее всего, рассматривал очередную больничную атрибутику. Однако его попросили быть конкретнее, и парень, несколько сосредоточившись, ответил, что посещал кружки и курсы стрельбы будучи подростком, а по мишеням из винтовки и ружья стрелял практически с точностью. Юноша проследил, как военный впопыхах записал что-то в досье, но сам даже не был уверен в правдивости своих же слов ровно как и в том, совершил ли он сейчас огромную ошибку, выставляя себя добровольцем. Пожалуй, с этого момента своей жизни он уже ни в чём не был полностью уверен. — Ну, что ж, товарищ Эмиров, спешу поздравить Вас с зачислением в Красноармейцы, — добродушно отозвался военный, протягивая парню напротив ладонь для рукопожатия. — Благодарю, товарищ старший лейтенант, — без должной радости поблагодарил Генри, в ответ пожимая руку. — Значит так, сейчас выдаю Вам на руки форму под роспись, а в половину шестого вечера с Ленинградского вокзала Вы отправляетесь на курсы. Там будете приписаны к части, выдвигающейся к месту боя, а затем прибудете в гарнизон, закрепленный за отбывшими подразделениями. Будете временно состоять в резервах воюющего полка. Всё ясно? — Погодите, в этот же день? Вы, должно быть, шутите, — в его голосе слышалось недоумение и в некоторой даже степени возмущение. — Какие Вам тут шутки, Эмиров? Неужто и сами сюда “от большого ума” пришли? — В-вовсе нет! — возразил парень, чуть сконфузившись. — Раз так, спрашиваю ещё раз: Вам всё ясно? — Так точно, — однако тон его голоса будто говорил совершенно об обратном, приобретая нотки совершенного недовольства. — Впредь избавьте себя от подобных мыслей и поймите, какую ответственность Вы несёте, — лейтенант вручил Генри одежду бледно-зелёного цвета вместе с сапогами и пилоткой, а после сразу поднёс раскрытый журнал с ручкой, указывая пальцем в нужную строчку. — Вот здесь распишитесь. Оставив на бумаге свою роспись, парень поудобнее перехватил в руках совсем новую форму и снова устремил взгляд на что-то вычитывающего в этом самом журнале военного. — Неужели, даже на чуть позднее время нельзя перенести? Мужчина почти что сразу снова повернулся к Генри лицом и громко усмехнулся. Парень же остался стоять неподвижно, пристально глядя в чужие глаза и тем самым пытаясь убедить лейтенанта в серьёзности своих намерений. — Товарищ, Вы вроде сказали, что Вам всё ясно, но теперь уже я что-то не пойму, — произнёс он, делая лицо более раздражённым. — Это Вам не путёвка на курорт, чтобы выбирать, каким числом и в который час отправляться. — Ну не могу я, поймите ж Вы! — Эмиров хотел было закричать, но вовремя осёк себя и всё-таки сдержался. — Меня раньше на другом вокзале ждут, понимаете? Я прощаюсь с девушкой одной, она в другой город уезжает. Я её, быть может, больше никогда не увижу… Мужчина шумно выдохнул и вплотную подошёл к парню, укладывая ему на плечо свою сильную жилистую руку и чуть похлопывая. Тот всё с тем же упорством и надеждой смотрел в его тёмно-зелёные глаза, силясь прочитать в них хоть каплю сострадания и понимания, однако в них отражалось лишь жалкое выражение собственного встревоженного лица. — Представляю всю юношескую трагедию, но никак нельзя: это устав, а ему перечить не хочется. Ты осознай, что у нас теперь каждая минута и каждый солдат на счету. Враг уже по нашей земле вышагивает, понимаешь меня? Некогда нам откладывать и переносить. Лучше объясни ей всё, если не дура, так обязательно поймёт и простит. Генри ощущал, как горло ему сдавливает столь противное чувство несправедливости, обиды и грусти, появляющееся именно тогда, когда хочется разрыдаться. Парень с трудом сглотнул, бесполезно пытаясь избавить себя от этих не совсем подобающих мужчине эмоций, ведь он, ко всему прочему, теперь ещё и солдат. — Выше нос, парень, — чужой голос зазвучал вдруг особенно ободряюще, чем вновь привлёк внимание Эмирова. — Я слышал, разлука лишь на пользу. И чем дольше порознь, тем сильнее любите. Так что терпи, Эмиров — любовь она штука такая… её тоже по-своему преодолеть нужно. «Любовь… неужели, правда? — он горько хмыкнул, поморщившись, — Да никогда я её не преодолею. Даже попробовать не смогу» Эмиров неловко улыбнулся и, не проронив ни слова, вышел из кабинета. Взглядом он зачем-то проводил другого парня, вошедшего к военному сразу после него, после чего мельком бросил взгляд на одежду в своих руках. Среди всей скучной полевой однотонности формы будто бы невзрачным, но в то же время удивительно ярким огоньком на пилотке горела маленькая красная звезда с молотом и серпом внутри, чем невольно привлекала к себе внимание. Взгляд его карих глаз ещё с несколько секунд был прикован к этой никогда не тускнеющей алой звезде, и с каждой новой в его сердце вспыхивало какое-то особенно жгучее и притом невероятно приятное чувство гордости. Уголки его губ неосознанно дёрнулись вверх в подобии слабой улыбки, а сам парень решительно надел на себя один только головной убор и скорее направился домой. По дороге мысли его вновь оказались заняты размышлениями над тем, что именно он скажет родителям. Отец его, вероятно, вполне ещё мог бы с лёгким волнением в голосе и грустью на лице принять новость о том, что их сын в первый же день уходит на войну, а вот матери суждено было бы пролить горькие слёзы и едва ли не свалиться в обморок от столь ужасного заявления. А именно этого-то Генри как раз и не хотелось. Потому-то он так старательно перебирал в голове нужные фразы и предложения, намереваясь составить из них нечто, кроме жалкого «всё будет хорошо» и «не плачь, мама». Юноша думал даже над тем, как правильнее следует обнять и поцеловать их, лишь бы не дать им повода растрогаться куда сильнее. Генри искал всё, чем бы он мог хоть немного успокоить своих родителей, однако совсем не знал, чем бы мог успокоить себя. Как бы сильно он не рвался на этот Ярославский вокзал, как бы сильно не хотел он проститься с Леной перед тем, как и сам уедет за сотни километров от неё, Эмиров понимал, что попросту не успеет. Ему оставалась всего пара часов прежде, чем поезд со множеством других солдат тронется с перрона и повезёт его совсем далеко от Москвы, на ужасную войну, где он не сможет продолжать учиться, как прежде, не сможет ходить на только вышедшую постановку в театр или фильм в кино вместе с однокурсниками, не сможет проспать до самого обеда, как обычно любил он позволить себе в выходные. На войну, где Генри ещё долго не увидит ни мать, ни отца, ни Лену. На душе у парня в очередной раз за этот день стало тревожно и особенно тяжело: он должен предупредить Евсееву. Должен сказать ей, что, вопреки своему рвению, не сможет проститься с ней, ведь сам вынужден ехать на передовую, но должен хотя бы напоследок вновь услышать её звонкий голос, который действовал на него с какой-то живительной силой и давал искреннюю надежду, что пока он слышит его, с Леной всегда всё будет в порядке. Но стоит ли говорить ей про фронт? Генри догадывался, что перед их разлукой этим сделает лишь хуже, больше опечалив и без того поникшую и омрачённую всем происходящим девушку, нежели обеспечив ей этим хоть малейшее спокойствие. Именно поэтому ему следовало бы придумать какую-нибудь отговорку, в которую Елена вполне могла поверить. Возможно, он мог также подумать над тем, что скажет ей, совсем растерянной и так неловко обманутой по ту сторону телефонной трубки, но эти слова, как бы ни старался парень, никак не приходили на ум. А причиной тому послужило то, что именно с Евсеевой Генри хотел быть как можно более искренним, ведь она — именно та, кто смогла понять его и принести в его жизнь одну маленькую крупицу счастья. Он хотел, чтобы она также почувствовала его волнение, печаль и страх в тех фразах, которые он, порой неловко запинаясь, будет с трепетом произносить ей в телефонную трубку в своих дрожащих руках. Хотел, чтобы она поняла, как в это минуту тяжело им обоим расставаться за неимением возможности прикоснуться друг другу и вживую увидеть все эмоции, что посетили бы их в тот миг. Шаг за шагом, и Эмиров всё ближе подходил к двери своей квартиры. Его вдруг целиком окутало ранее не свойственное ему волнение: щёки, казалось, налились кровью и пылали жаром, в то время как руки впервые за последнее время стали непривычно холодными и слабо подрагивали. Парень и сам толком не знал, чего боится, но чувствовал себя так, будто принёс двойку, полученную за какую-то провинность в школе. Пожалуй, страшно было видеть отчаяние и страх в лицах самых близких ему людей, отчего он ещё долго стоял у входа, нерешительно переминаясь с ноги на ногу и собираясь духом. «Уже слишком поздно. Я должен, должен скорее сказать им, зачем мучить» — заключил в мыслях юноша и, брякнув связкой ключей в замочной скважине, вошел внутрь. Он осторожно положил стопку вещей на тумбочку в прихожей и спешно стал разуваться, совсем позабыв про пилотку, которая все так же покорно красовалась у него на голове. Не прошло и минуты, как в коридор выбежала его мать с радостной улыбкой на лице, выражающей искреннее счастье, что с её сыном всё в порядке. — Где же ты так долго был, сыночек? — будто выдыхая, спросила женщина, и тут же внимательный взгляд её зелёных глаз остановился на рыжей голове, а уже после — лежащей на тумбе форме. — Это… это откуда у тебя, милый? — Это красноармейская форма. Я был в военкомате, — его голос предательски дрогнул, хоть и прозвучал весьма холодно и громко. Но даже этого было достаточно, чтобы Надежда вмиг переменилась лицом: оно стало бледнее плотна, а прежняя улыбка сменилась неровной линией губ, что едва заметно подрагивали от замешательства. Она прислонилась к стене, неотрывно глядя на сына, что наконец медленно стягивал с себя чёртову пилотку, которую он некогда с важностью натянул себе на голову. Генри, до сих пор чувствуя себя каким-то провинившимся школьником, стыдливо смотрел в пол, не находя сил поднять глаза на поражённую услышанным родительницу. Он сглотнул, чуть сжимая ткань головного убора в своих всё так же холодных пальцах, приглушённо произнося: — Я ухожу… на войну ухожу, мама. — Как… — судорожно произнесла на выдохе мать и в ужасе прикрыла рот рукой. — Как на войну, Генри?.. Боже мой! В чужих глазах блеснула влага, и вскоре Надежда, не в силах совладать с собой, окончательно разрыдалась — даже сильнее, чем предполагал то Эмиров — прямо в плечо подошедшему ранее на шум отцу, который лишь молча хмурился и ласково поглаживал женщину рукой, пытаясь успокоить. Генри всегда было невероятно горестно смотреть на слёзы матери, и сейчас они моментом выбили из его головы все те успокоения, которые он так усердно готовил специально для неё, поэтому не нашёл ничего лучше, кроме как подорваться к маме с объятиями и ласковыми, но жалкими просьбами перестать плакать и попробовать успокоиться. Он то и дело повторял негромкое, почти умоляющее: «Прости меня». От этих слов женщина заходилась в истерике ещё больше, и в дело подключался уже муж, намереваясь своими словами хоть немного утихомирить материнские стенания супруги. Несомненно, и сам Чарльз поверить не мог в то, что вот-вот их сына заберут на передовую, где теперь происходит неизвесть что. Их родительские сердца болезненно сжимались в страхе, что они могут навсегда потерять своего единственного сына из-за каких-то сумасшедших чужих политических амбиций. Такой расклад просто не укладывался в голове, просто не мог быть спокойно принят Эмировыми, и именно по этой причине они оба довольно тяжело переносили решение Генри, хоть в глубине души и понимали, что сейчас это необходимо, но попросту не хотели этого признавать. И хотя в недрах сердца юноши теплилась радость, что он совершает подобное самопожертвование и проявляет отвагу во благо Родины, во благо своей семьи и друзей, в душе ему было боязно. Действительно, а что, если он не доживёт до конца войны? Что, если он уже совсем скоро погибнет? Пусть даже не от пули, а от психологического давления? Он ведь о всех ужасах и тяжести войны только из книг и учебников по истории знает, а на деле-то оно как? Сейчас и времена иные, техника и оружие совсем другие, а, значит, урон значительнее, а последствия куда более разрушающие. Но ведь для этого всё и создавалось, чтобы лишний раз показать друг другу, какой силой обладают люди. Оно и неудивительно: дар созидать добро даётся порой одному из сотни или тысячи, а вот дар разрушать — на это способен едва ли не каждый встречный. Однако за тем самым юношеским героизмом и возможной романтизацией в силу незнания многих жестоких реалий жизни кроется самая настоящая чёрная, как ночь, и окутанная туманом неизвестность, в которую до дрожи в коленях было страшно даже заглянуть, а уж не то, что ногой ступить. Она на пару с опасностью всегда пугали, но вместе с тем завораживали и притягивали к себе так сильно, что отказаться становилось куда сложнее, нежели согласиться. — Знайте, что я за Родину иду, — шептал он между поцелуями, которыми одаривал свою мать, и объятиями, в которые его жадно сгребал отец. — Ради всех нас, и вернусь ради всех. Слышите? Обязательно помните об этом, и никогда не печальтесь обо мне. Долго ещё они стояли прямо там, в коридоре, обнимаясь и тихо плача, пока наконец Генри не сказал, что ему нужно собираться, ведь поезд уже сегодня. Родители ещё некоторое время потерянно смотрели то на сына, то на друг друга, однако вскоре нехотя отпустили парня, позволив ему уйти от них к себе в комнату, дабы захватить на фронт что-нибудь своё. Надежда поспешила собрать сыну хоть какую-то еду на время, пока они будут ехать в поезде, а Чарльз стал искать все необходимые походные и в целом полезные вещички, которые бы пригодились сыну. Кажется, нет в жизни ничего более ужасного, чем родители, провожающие своего сына на войну. Во всей это суматохе, насквозь пропитанной не сходящей ни на минуту тревогой и печалью, прошло ещё какое-то время прежде, чем Эмиров вспомнил о звонке Лене. Точнее сказать, он о нём и не забывал, просто никак не мог собрать волю в кулак и всё-таки набрать заветный номер с одной лишь целью — попрощаться. Это осознание вызывало ком в горле, не позволяющий продохнуть, а тело словно переставало подчиняться Генри, становясь недвижимым. Всё это походило на очередное испытание, которое юноше нужно преодолеть в обязательном порядке, ведь только тогда он докажет, что силён и готов для войны. Однако уже стоя у телефона, он неловко вертел в руках трубку, в то время как палец его не мог никак начать вращать диск, будто бы этим действием обрекал Генри на роковую ошибку. И всё-таки это была его последняя возможность, которую, на этот раз, он не должен упустить. — Алло? — послышался знакомый голос Евсеевой, и парень уже как-то рефлекторно улыбнулся его мягкому звучанию. — Лена, снова здравствуй. Я звоню сообщить тебе кое-что. — Что-то случилось? — она говорила обеспокоенно. — Нет-нет, всё в порядке. Я просто… — он выждал небольшую паузу для того, чтобы набрать немного воздуха перед тем, как перейти к сути. — Я прошу твоего прощения, потому что не смогу встретиться с тобой сегодня в силу некоторых обстоятельств. — Совсем нет? Но как же… — девушка заметно растерялась и даже расстроилась, ведь голос её задрожал. — Ты же сам просил меня об этом, Генри. — Знаю, и мне ужасно стыдно, что всё так вышло. Я, в действительности, безумно ждал и желал нашей встречи… и подумать не мог, что так получится. Если сможешь, прости меня. На другом конце повисла столь ненавистная парню тишина, в которой растворялась вся былая гордость и отвага юноши, оставляя после себя одну только вину и разочарование. Он послушно ждал от Лены всего, что только угодно, но мысленно буквально умолял её не молчать и наконец ответить ему хоть что-то, дабы не мучить и без того за этот день истерзанное чувствами сердце. Наконец, девушка тяжело вздохнула: — Конечно, смогу. Но ты не хочешь сказать мне причину? — Я хочу, но… Я обещаю, что обязательно скажу тебе, только позже, когда ты будешь в безопасности у тёти. Прости, — он закрыл глаза, чуть понурив голову. — В таком случае прощай, Генри, — вполголоса выдавила она из себя, как бы сдерживая горючие слёзы, что застыли у неё в горле, и повесила трубку. По ушам ударил противный ритмичный звук гудков и, не желая терпеть ещё и его, Генри следом оставил телефон. Всё это время до их разговора он думал, что своим умолчанием сможет уберечь подругу от того, чтобы она лишний раз не выдумывала себе чего-то плохого и тем самым лишний раз не нагнетала на себя ужас и панику, однако только сейчас, после слов Лены, осознал, что как раз-таки этим поступком не только обидел девушку, но и, вероятно, заставил ту переживать куда больше. В то же мгновение его с головой поглотило сжигающее изнутри чувство стыда, заставляющее парня чувствовать себя в особенности ничтожным. Устало запустив свои длинные пальцы в копну светлых волос, он сотню раз за этот отвратительный день успел пожалеть о том, что сделал. Стрелка маятниковых часов клонилась к пяти вечера, когда Генри уже стоял, одетый по форме и с перекинутым через плечо сидором перед зеркалом. Его не покидало ощущение, словно он смотрит не на себя вовсе, а на кого-то совершенно другого, кого никогда не встречал до этого и в глазах которого застыла не то решительность, не то безысходность. Было как-то необычно смотреть на такого себя, хотя мысленно парень заключил, что отныне дальнейшая его жизнь будет принадлежать именно этой стороне. Мать то и дело подбегала к Генри, силясь поправить то гимнастёрку, то пилотку, то и вовсе стряхнуть с парня невидимые пылинки — она искала любую возможность, благодаря которой могла в последние минуты вновь прикоснуться к сыну, ведь даже этого ей будто не хватало. Отец тоже не стоял на месте: он наскоро поправлял полы серого пиджака, после чего, прихватив ключи от машины и похлопав сына по спине, бросил вслед, что будет ждать их внизу, после чего вышел из квартиры. — Нам тоже надо идти, мама, — ласково проговорил он, подходя к матери и осторожно беря её миниатюрную ручку в свою, такую горячую и сильную. — Да, надо… Что ж, пойдём, — она наигранно улыбнулась ему. — Дай только платок накину, а то ветер поднялся. Генри кивнул и пристальным взглядом карих глаз проводил женщину до самой родительской спальни, как вдруг вспомнил, что не взял самого важного. Фотоаппарат. Тихо ругнувшись себе под нос, он быстро снял с себя сапоги и шмыгнул обратно к себе, для пущей надёжности прикрыв за собой дверь, чтобы не создавать лишнего шума. Он тут же полез в свою студенческую сумку, однако там его не оказалось. Тогда Эмиров усердно принялся искать в ящиках стола и шкафу, ведь, пока он не найдёт свою самую обожаемую и необходимую вещь, не успокоится. В то же время послышался треск телефона, а затем мягкий голос матери, которая, вероятно, подняла трубку. Генри толком не вслушивался, потому как мысли его были заняты совсем иным, да и некогда было, поэтому продолжил свой кружок юных золотоискателей. И, о чудо, фотоаппарат оказался лежать на кровати — его можно было бы легко найти, если бы только парень вовремя додумался стянуть лежащую поверх него фланелевую рубашку. Схватив его и аккуратно устроив тот среди остальных вещей, юноша вышел обратно к маме, что уже стояла одетая. — Кто звонил? — поинтересовался он, натягивая кирзовые сапоги. — Да так… знакомая одна, не забивай голову, — отмахнулась Надежда, и Генри слабо в это верилось, однако он лишь одобрительно кивнул. Всю поездку они провели в редкой для их семьи тишине. Только изредка из-за слёз шмыгала носом мать и тяжело вздыхал отец, пока сам Генри забвенно смотрел в окно, впервые за этот бесконечный день не думая ни о чём. Он затуманенными глазами смотрел на то, как перед ним мелькают различные машины, деревья, здания и прохожие, каждый из которых тоже куда-то спешил. Эмиров наверняка будет скучать по этой атмосфере шумного городского муравейника, по родному дому и каждой улочке, по которым он когда-либо расхаживал в гордом одиночестве. Будет скучать по здешним соседским детишкам, начинающим радостно смеяться и бежать к нему навстречу, едва только завидели его, с целью лишний раз прокатиться у того на закорках, сыграть с ним в догонялки или футбол. А Генри никогда и не отказывал столь светлым созданиям, в такие моменты жизни снова с отрадой погружаясь в беззаботное детство, минувшее всего пару лет назад. Как же быстро летит время. Сколько воспоминаний и эмоций осталось позади, и скольким из них на смену теперь пришла война. Бесчеловечная, чудовищная и жестокая война, забравшая у всех молодых будущее, а у всех старых — прошлое. Наконец показался Ленинградский вокзал, и парень возвратился в реальность. Встряхнув головой и подобрав свои вещи, он вышел из машины. Большие часы показывали двадцать минут шестого. «Лене уже скоро отъезжать» — с грустью всплыло вдруг в мыслях, и парень, не желая оставаться с ними наедине, дождался родителей и вместе двинулся в сторону здания. Народу здесь было особенно много в этот жаркий июньский день, в том числе то и дело мозоливших глаза своей бледно-болотной формой ребят, прямо как Эмиров. Многие из них уже стояли на перроне, ожидая, когда на горизонте покажется теплушка. Парень попросил родителей ждать его именно там, а сам встал в очередь, где, как он понял, каждый отмечался в списке на отбывание на фронт. Он хотел было вновь уйти в мысли на время не слишком скорого продвижения людей, как вдруг его бойко, почти настойчиво похлопали по плечу. Волей-неволей на такую крепкую и сильную хватку хоть как-то среагируешь, вот и Генри пришлось резво обернуться. — Рыжик, ты что ли? — удивлённо спросил шатен, стоящий прямо за ним. — Кудряш? — в неком смятении произнёс Генри, расплываясь в улыбке. В человеке напротив он признал своего бывшего одноклассника, Андрея Кудряшова. Он был довольно большим и высоким человеком, с волосами в вечном беспорядке и целым багажом глупых анекдотов, некоторые их которых порой и правда были весьма забавными. Про таких обычно и говорят «кровь с молоком». В их классе он всегда был тем самым заводилой и зачинщиком всяких дурных споров и драк, на которые мало кто соглашался, но всё-таки находились и такие индивидуумы. В общем, весёлый, но весьма опасный парень — Генри даже рад, что у него с ним совсем мало воспоминаний. Уж слишком они, как ему казалось, разные для дружбы. — Ну дела! Уж кого-кого, а тебя я здесь совсем не ожидал увидеть, — послышалась добрая усмешка. — Ты по призыву? — Сам ты призывной, Кудряшов. Доброволец я, — гордо заявил он. — Ну ты даешь, рыжий. Мне за сегодня потрясений уже хватило, а тут ещё и ты со своим. С чего вдруг? — Ну ты как всегда горазд глупые вопросы задавать. Родину защищать пришёл, — он посмотрел на Андрея, как на недалёкого. — И давно Союз твоей Родиной стал? — чужие слова прозвучали с каким-то особенным недоверием и насмешкой, что не могло не остаться без внимания Эмирова. — Я у тебя совета не спрашивал, что мне Родиной считать, — Генри нахмурился, вместе с тем ощущая, как внутри него, болезненно обжигая всё, вскипает неприязнь и обида. — Для начала у себя спроси, что в твоём понимании Родина, а потом уже под пули суйся. — Ты не наглей, Эмиров. Я ведь по существу спросил, — парень в ответ начал прожигать бывшего одноклассника своим укоризненным взглядом, из-за чего казался ещё страшнее, чем был на самом деле. Очевидно, он намеренно пытался завязать очередной скандал, а не то и вовсе драку на пустом месте, но Эмиров явно не из тех, на ком Андрей мог бы поживиться и над кем смел потешиться. — А я по существу ответил. Уж точно не тебе за меня решать. Парень пристально смотрел на знакомого, чуть вскинув голову, и едва ли сдерживался, дабы не сказать чего лишнего. В конце концов, спокойствие — его второе имя, поэтому не стоит выходить из своего излюбленного амплуа из-за какого-то дурака, с которым его судьба свела здесь, на вокзале. По крайней мере, так мыслил про себя Генри, и от этого ему, как ни странно, становилось легче. Кудряшов же будто всё это время испытывал стойкость и терпение рыжеволосого. Так сказать, устроил ему «проверку на вшивость», дабы посмотреть, каков на самом деле его ровесник и справится ли тот с тем, что их ждёт в дальнейшем. Его лицо вмиг переменилось, изображая теперь прежнее добродушие и веселье: — Да всё-всё, понял, расслабься, — шатен слабо боднул его всё в то же плечо, как бы признавая свой проигрыш и стараясь немного сбить пыл юноши. — Ты прости, что я так грубо. Хотел посмотреть, как на тебя стрессовые ситуации действуют. — Ну, посмотрел? — всё ещё с лёгким недовольством спросил Генри. — Посмотрел, а ты прекращай ёрничать. Я теперь вот, что думаю: славно будет, если мы в одном полку окажемся — лучше сдружимся. В новый коллектив одному всегда тяжело влиться. А зная тебя, и то не факт, что удачно. Но со мной-то точно не заскучаешь! — Куда уж там… — парень нервно усмехнулся, ведь дружиться он в целом мало с кем изъявлял желание. Человек за человеком, и очередь постепенно рассасывалась, подойдя наконец к Эмирову. У него быстро спросили полные инициалы, возраст и некоторую другую, но не менее важную информацию, после чего кивнули как бы в знак того, что он есть в этом списке. Генри показали, где расписаться, и пропустили на перрон. Тогда-то парень понял, что, кажется, стоило обозначить родителям хоть какой-нибудь ориентир, ведь ныне в этой толпе, от которой исходил громкий гул разговоров, рыданий и прочих выкрикиваний, было довольно проблематично найти их даже глазами, а про голос и вовсе можно было забыть. Парень не стал дожидаться Андрея, да и смысла не было: ему нужно было искать своих близких, а Генри — своих. Тихо фыркнув, юноша рваным движением поправил пилотку и сидор за спиной, после чего стал хоть и осторожно, но настойчиво пробиваться вглубь людей. Его глаза судорожно метались от одного постаревшего и заплаканного лица к другому, пытаясь уцепиться за нужных ему людей, в то время как из уст его всё-таки вырывались родительские имена. Вся эта атмосфера спешки и напряжённости, сопровождаемая лёгкой летней песенкой из громкоговорителей, психологически невероятно давила на Эмирова, снова пробуждая в нём ненавистную тревогу и страх. Ему казалось, будто в один момент все эти люди задавят его, в безвыходном положении заставляя слушать их сливающиеся в жуткую какофонию звуков горестный плач, стенания и искренние признания в любви. Ко всему прочему, юношу до сей минуты продолжала гложить вина за то, что он не разлучился с Катей как следует. Это было так сумбурно, глупо и отвратительно — совершенно не так, как оно изначально представлялось Генри. От всего этого на душе уже было так противно и тошно, что даже сил кричать не хватало. Парню хотелось поскорее сбежать из этого места, от всех этих людей и вернуться в любимую им тишину одиночества, буквально на одну жалкую минутку. Кто бы мог подумать, что отныне это будет запретным плодом и притом ужасающим наказанием едва ли не для каждого. Однако долго это не продлилось, потому как отец Генри сам нашёл его, схватив того за руку и почти с силой вытянув из толпы. Юноша взглянул на мать, что стояла практически напротив него. В то время, как на лице её была какая-то изломанная улыбка, в сердце у неё завывала тоска, а в глазах будто застыл раздирающий душу холод. И через эти глаза он видел, как ей тяжело. Он чувствовал это каждой клеточкой своего тела, и оттого сердце разрывалось на части. Наконец, она не выдержала, и почти что бросилась на сына, обнимая так крепко, как только могли это позволить её тонкие женственные руки. Отец стоял чуть поодаль, но парень заметил, как скрытно тот старался утирать платком выступившие скупые слёзы. Генри в ответ обнял мать, прижимая к себе и прикрывая глаза. — Как… как смогу я отпустить тебя? Генри, родной… — будто в бреду шептала она. — Как же мне отпустить тебя на смерть, а? Скажи мне, сынок… — Ну перестань, мама, — мягко проговорил он, слабо поглаживая её по спине. — Что ты, в самом деле, — с вечным акцентом вдруг вклинился Чарльз и с осуждением посмотрел на жену, — он ещё не уехал, а ты ему уже про смерть! Good lord, what a women… — Отец, не говори так. Я на неё нисколько не обижаюсь, ей и так тяжело. Ну-ну, мамочка, успокаивайся… И тут Эмирову показалось, что за спиной его кто-то окликнул. Он приоткрыл глаза и мельком осмотрелся вокруг, не подмечая никого, кто бы мог обращаться в нему. Парень хотел было вновь перевести свои блестящие не то от влаги, не то от усталости глаза на родительницу, как вдруг уже отчётливо вновь услышал своё имя. Кажется, его услышало всё семейство, ведь и мать, и отец заметно встрепенулись, начиная оглядываться. Генри устремил свой зоркий взгляд перед собой и шокировано замер на месте. К нему со всех ног, без разбора расталкивая людей, бежала Лена. Теперь её некогда пёстрое платье сменилось непривычно бледным однотонным синим, отчего она практически сливалась с остальной массой людей, но оно так красиво развивалось на бегу, подхватываемое дуновением ветра, что парень невольно засмотрелся. Однако он всё ещё поверить не мог, что это происходит наяву. — Лена? — громко слетело с его губ, и парень тут же бросился к ней навстречу. — Лена! — Генри!.. Генри! — почти задыхаясь, продолжала она, не замедляясь ни на мгновение. Они столкнулись в крепкие объятья, в которых Генри неприлично крепко сжимал свою подругу, а та в ответ обнимала его шею и, кажется, плакала. — Но как же… как же твой поезд? — К чёрту этот поезд! — Евсеева взяла чужую голову в свои руки, заглянула в карие глаза напротив и затараторила: — Я ради тебя всё бросила, сказала, что завтра приеду. Я матери твоей звонила потом, спрашивала, какая муха тебя укусила, что ты так странно себя повёл. А как узнала, что ты на фронт уезжаешь, так чуть с ума не сошла! «Так это была она? — Генри приподнял брови в некотором удивлении. — Почему мать не сказала мне об этом? Хотела сделать сюрприз? Да какой же это сюрприз… Это простое издевательство» — Что же ты мне сразу не сказал всё как есть, Генри? Я вся испереживалась, ведь толком и не попрощались как следует… Ну точно дурень! Эмиров расплылся в неконтролируемой, но совершенно искренней улыбке и уткнулся лбом в макушку девушки, прохладные руки которой всё ещё прижимались к его разгорячённым щекам и постепенно согревались. В таком положении они стояли ещё около двух минут — даже родители Генри не стали тревожить их, считая этот момент таким же важным, как и проводы собственного сына, а потому лишь молча смотрели и улыбались со слезами на глазах, — пока где-то рядом не раздался громкий звук гудка паровоза. Лена коротко вздрогнула, а парень безэмоционально посмотрел в сторону только что прибывшего поезда, в теплушки которых потихоньку стали заходить солдаты. Евсеева тоже окинула глазами всё происходившее на перроне, а до ушей её донёсся очередной плач, из-за чего ей самой стало не по себе. Она нехотя выпустила юношу из своих рук, что в момент грузно опустились вдоль её туловища, и проследила, как тот снова отошёл к родителям. — Всё никак не нагляжусь на тебя перед разлукой, — едва слышимо произнесла мать, приобнимая сына за плечи. — Такой взрослый стал, Генри. Весь в отца. Елена коротко хихикнула, а сам Эмиров лишь шутливо отвёл глаза в сторону, произнося неловкое: «мама». — Ты одно знай: если совсем тяжело будет, вспомни о нас, сыночек. Я тебе письма писать буду, так ты и их читай! Мы с папой тебя очень любим и обязательно дождёмся. Генри, милый мой… прошу, береги себя, — она крепко поцеловала его в лоб и щёки, прижимая к себе. — Сохрани тебя Господь и любовь моя, — добавила она совсем тихо. — Буду, обязательно буду, — вторил ей парень, тоже с любовью целуя мать. — Я тоже очень люблю тебя, мамочка. Вскоре настала очередь отца, и Генри впервые видел его таким растерянным и встревоженным. Складывалось впечатление, будто тот выступал перед целой публикой, а не собирался попрощаться с собственным сыном. — Генри, я всегда гордился и буду гордиться тобой. Я хочу, чтобы там, на войне, ты был сильным, чтобы не оставаться в одиночестве, умным, чтобы понимать, когда нужна помощь, и смелыми, чтобы просить о ней, — мужчина старался не переходить на английский, потому как считал, что именно эти слова должны прозвучать для юноши на языке той страны, за будущее которой он и покидает их сейчас. — Я обещаю, что не разочарую тебя. Чарльз одобрительно кивнул головой и крепко обнял парня, вместе с тем по-отцовски похлопывая его по сильной спине, как вдруг после, словно вспомнив что-то важное, в торопях потянулся к собственному запястью. — Вот, Генри, take it, — мужчина протянул свои наручные часы, которые, если Генри не изменяет память, были его семейной реликвией. — Нет, отец, я не… — в смущении начал было юноша, но отец процедил настойчивое: «бери» и буквально насильно впихнул их в его руку. — For good luck. Where, if not in war, you'll need it. — Thanks, dad, — его пальцы рефлекторно сжали аксессуар крепче, будто бы страшась не дай бог выронить его прямо здесь. — Ну, не хочу прощаться — плохое это слово. Так что до свидания, сын мой. Они напоследок обнялись все вместе, и Генри ещё пару раз поцеловал родителей, после чего повернулся к Лене, что всё это время смотрела на них со слезами очарования и титанической грусти на глазах. Парень медленно подошёл к ней, по привычке улыбаясь своей самой обычной улыбкой, несмотря на то, что в его лучистом взгляде читалась такая же вселенская грусть. Девушка быстро утёрла слёзы руками и полезла в карман платья, вытаскивая оттуда их совместную чёрно-белую фотографию, протягивая её другу. На ней он стоял в обнимку с Евсеевой на фоне какого-то фонтана, и оба они были на грани смеха, что можно было заметить по их едва сдерживающимся лицам. Внизу была дата: 14 мая 1941 года. — Я хочу, чтобы она осталась у тебя. Может, будет тебе напоминать о доме и обо мне… — она слегка покраснела, пряча руки за спиной. От этой фотокарточки исходило какое-то необъяснимое тепло, до боли обжигающее пальцы, отчего Эмиров смотрел на неё с особенным удовольствием и счастьем. После он, стараясь не помять, как можно более аккуратно положил ту в карман гимнастёрки и для пущей надёжности пригладил рукой поверх ткани. — Что за глупости, как я могу забыть о ком-то вроде тебя? — Да кто тебя знает, — хихикнув, ответила девушка и снова чуть поникла. — Возвращайся как можно скорее, Генри. Я буду ждать и скучать. — И я, Лена. Ты пиши мне почаще, — добавил он прежде, чем та вновь осторожно обняла его. Неожиданно он ощутил на своей щеке прикосновение чужих алых губ, и от этого сам вмиг покрылся почти незаметным румянцем, подобно робко распустившемуся весеннему цветку, но ничего не произнёс вслух. Когда же она отпустила его, то более ей не хватало слов, а может и сил, чтобы сказать хоть что-то в силу не то смущения, не то горечи разлуки. Она лишь молчаливо махала вслед Эмирову своей маленькой ручкой, всё больше и больше удаляясь от уходящего Генри. И вот тот уже оказался в теплушке вместе с Андреем, который моментально заприметил им неплохие места в углу вагона, окружённый ещё десятком таких же парней, как и он сам. Большая часть из них стояла на самом краю вагона и махала или кричала что-то родственникам через пока ещё открытую дверь, и хотя парню тоже хотелось, места уже не хватало. Однако и эта проблема была легко решена: Кудряшов предложил подсадить парня, и тот, недолго думая, согласился. Его взору открылась всё та же толпа людей, но теперь она казалась куда больше. Где-то там, почти в самом её конце, стояли его родители вместе с Леной. Они всё так же проницательно смотрели ему вслед, и Генри усердно замахал ладонью прямо с часами, как только почувствовал, что поезд тронулся. Подарок отца игриво поблёскивал от вечернего солнца, вероятно, чуть слепя кого-то, но сейчас парня это мало волновало. С каждой секундой перрон становился всё меньше и меньше, а родители — всё дальше и дальше. Эмиров долго смотрел туда, в их сторону, будто не в силах оторваться, пока в груди его собирались печаль и уныние. И всё-таки очнуться его заставил негодующий голос брюнета, у которого, как выяснилось, уже спина устала держать парня. Он послушно слез и, усевшись у стены, надел на себя отцовский подарок. Как только пряжка застегнулась, Генри немного покрутил запястьем, как бы любуясь их лаконичностью и элегантностью. Их ценность и значимость ощущалась даже теперь, когда они больше не принадлежали отцу. Серебряные стрелки часов показывали сорок восемь минут шестого. У него впереди ещё целая жизнь, каждую минуту которой он запомнит навсегда. Жизнь, которой он не позволит оборваться ради тех, кто живёт ради него.

«…Наше дело правое, враг будет разбит. Победа будет за нами!»