Часть 3
6 октября 2022 г., 18:42
Они убирают со стола и моют посуду; Цзян Чэн находит ванну и заносит ее в дом. Детей оставили одних на несколько дней, их нашли в ужасе мечущимися по полю — им нужны ванна и свежая одежда.
— Слишком холодно для ванны, Добрый Дядя, — очень серьезно говорит А-Мэй. — Слишком холодно.
— Холодно, — вторит ей А-Тай, и Лань Хуань улыбается. Он наливает воду в ванну, а его муж присаживается за ним, и два маленьких вздернутых личика смотрят на него широко раскрытыми глазами.
Лань Хуань был бы в полном замешательстве, если бы эти взгляды были направлены на него, но Цзян Чэн каким-то образом сохраняет самообладание.
— Слишком холодно? — Цзян Чэн усмехается. — Сильный заклинатель принимает ванну независимо от того, насколько холодно.
— Но Добрый Дядя! — капризничает А-Мэй, и Цзян Чэн цокает языком и протягивает руку, чтобы погладить ее по голове.
— Не волнуйся, А-Мэй, — говорит он немного мягче. — Сегодня ванна будет горячей.
— Горячая! — восклицает А-Тай, и Цзян Чэн кивает.
— Итак, — говорит он, — что мы делаем сначала перед ванной?
— Одежда? — А-Тай хмурится.
— Правильно, — говорит Цзян Чэн. — Покажи мне, где твоя одежда, — А-Тай хватает его за руку и пытается потянуть вперед, но Цзян Чэна совершенно не удается сдвинуть даже на долю дюйма, и глаза А-Тая расширяются.
— Дядя сильный, — произносит А-Тай.
— Однажды ты тоже станешь сильным, — Цзян Чэн взъерошивает волосы мальчика и поднимается на ноги. А-Тай откидывается назад, упирается пятками, напрягаясь, чтобы потянуть Цзян Чэна; если он откинется еще дальше, то окажется в горизонтальном положении.
— Сестра, помоги! — говорит А-Тай, хихикая, а А-Мэй хватает Цзян Чэна за свободную руку.
— Одежда там, Добрый Дядя, — говорит она и тоже пытается потянуть.
— А, одежда там, — Цзян Чэн постепенно подтягивает руку к себе, пока А-Тай не перестает падать, и позволяет детям медленно затащить его в спальню.
Лань Хуань продолжает набирать ванну; он видел, каким молодым господином вырос Цзинь Лин, видел, как он вырос из молодого Главы Ордена, слишком рано занявшего свою должность, в уважаемого человека, каким является сегодня. И он знал, что это Цзян Чэн вырастил его, знал, что Цзян Чэн отвечал за его воспитание, прививал ему ценности и добродетели…
Но он совсем не думал об этом, не думал о том, как это может выглядеть — не думал о том, как это может выглядеть между уроками.
Не думал о таких простых вещах, как ужины и ванны…
Лань Хуань первым признал бы, что у него было не самое стабильное детство: отец был в уединении, мать разрешалось навещать лишь раз в месяц до самой ее смерти; суровый дядя был его единственным опекуном, тихий и замкнутый младший брат — единственным спутником.
Да, дядя тоже поправлял его палочки для еды, но улыбок не было, только грубые указания; Лань Хуань принимал ванны, но в них не было ничего веселого.
Но теперь ему интересно…
Как это выглядело, когда Цзян Чэн воспитывал Цзинь Лина в одиночестве в Пристани Лотоса? Улыбался ли он, поправляя ему палочки для еды? Играл ли он с ним во время купания?
Цзян Чэн хорош в этом, хорош с детьми, и Лань Хуань чувствует…
— Хорошо, — говорит Цзян Чэн, возвращаясь; каждый ребенок несет охапку одежды, а у него самого небольшая стопка полотенец. — Что дальше?
— Добрый Дядя, я знаю! — вскрикивает А-Мэй, почти подпрыгивая. — Волосы?
— Волосы, — Цзян Чэн кладет полотенца на пол. — Что мы делаем с нашими волосами?
— Моем? — спрашивает А-Тай.
— Уже слишком поздно, чтобы мыть, — говорит А-Мэй. — Мы завяжем волосы!
— Хорошая догадка, — говорит Цзян Чэн А-Таю, взъерошивая его волосы (А-Тай сияет), и кивает А-Мэй. — Сегодня действительно поздно мыть волосы, — соглашается он. — Мы их завяжем.
Лань Хуань заканчивает набирать ванну, опускает руку в воду и начинает ее нагревать. Когда он оглядывается, А-Мэй уже причесана, а Цзян Чэн помогает А-Таю собрать волосы в пучок.
Над водой уже стоит облако пара, когда оба ребенка заканчивают с волосами.
— Кто первый? — спрашивает Цзян Чэн.
— Сестра, — отвечает А-Тай, и А-Мэй кивает.
— Хорошо, — говорит Цзян Чэн. — А-Мэй, снимай одежду и в воду.
На полу образовывается кучка грязной ткани, а затем А-Мэй забирается в ванну.
— О, как тепло! — восторженно говорит она, и А-Тай бросается вперед, чтобы засунуть руку.
— Тепло! — радостно вскрикивает он.
— Сейчас я моюсь, — объявляет А-Мэй и начинает намыливать руки.
Брызг почти нет, за что Лань Хуань благодарен; даже когда А-Мэй заканчивает мыться и в ванне остается только А-Тай, он сохраняет спокойствие.
Лань Хуань, не имея опыта купания детей, помогает А-Мэй вытереться и одеться; Цзян Чэн снимает наручи и закатывает рукава, чтобы помыть А-Тая. (Цзыдянь остается; лобная лента Гусу Лань аккуратно убрана в ханьфу).
— Спасибо, дядя! — говорит А-Тай, когда Цзян Чэн поднимает его из ванны. — Теплая ванна так здорово!
Цзян Чэн кидает полотенце ему на голову, и А-Тай заливается смехом, а Лань Хуань…
Лань Хуань чувствует…
— Дядя-Фея — А-Мэй дергает Лань Хуаня за подол ханьфу; он смотрит вниз, в руках у нее расческа. — Пожалуйста, расчеши волосы.
— Конечно, — говорит Лань Хуань.
Они оказываются в спальной комнате; А-Мэй падает на кучу одеял с грацией камня, брошенного в озеро, и Лань Хуань улыбается, опускаясь на колени позади нее.
— Постарайся не шевелиться, — он распускает пучок, в который она заплела волосы; они довольно длинные, уже почти до пояса.
— Да, Дядя-Фея, — отвечает А-Мэй и зевает.
Лань Хуань привык расчесывать волосы Цзян Чэна, и, конечно же, здесь он проявляет не меньшую заботу. Волосы А-Мэй тоже густые и немного волнистые, за ними явно не ухаживали несколько дней, и ему приходится расчесывать их медленно и постепенно, начиная с кончиков.
Он едва успевает закончить, как вваливается А-Тай, зевая.
— Устал, — объявляет он и опускается рядом с А-Мэй, потирая лицо.
— Я знаю, — Цзян Чэн садится на колени рядом с Лань Хуанем, позади А-Тая. — Просто сиди спокойно, пока я расчесываю твои волосы, а потом можешь спать.
— Да, дядя, — сонно бормочет А-Тай, и Цзян Чэн начинает распутывать его пучок. Его рукава все еще закатаны, наручи, без сомнения, брошены где-то рядом с ванной; но он нашел время, чтобы завязать лобную ленту Лань Хуаня вокруг своего голого предплечья легким узлом, концы свободно скользят по коленям, когда он двигает руками.
Приятно быть здесь с мужем, стоя на коленях плечом к плечу; оба они нежно расчесывают волосы, дети тихие и сонные — и Лань Хуань чувствует…
Он уже почти заканчивает с волосами А-Мэй, расческа движется плавно.
— А-Мэй, какую ты хочешь причёску?
— Косички, пожалуйста, — бормочет А-Мэй, и Лань Хуань откладывает расческу и делит ее волосы на пряди.
У А-Тая, должно быть, более послушные волосы, или, возможно, Цзян Чэн лучше владеет расческой — в любом случае, через мгновение он откладывает ее.
— Что насчет тебя, А-Тай? — спрашивает Цзян Чэн.
— Как сестре, — сонно бормочет А-Тай, и Цзян Чэн принимается за работу.
Лань Хуань заканчивает косу, закрепляет ее; спустя несколько мгновений Цзян Чэн добирается до кончиков волос А-Тая, и Лань Хуань подает ему ленту.
— Все готово, А-Мэй, — говорит Лань Хуань. — Пора спать.
— Да, Дядя-Фея, — А-Мэй широко зевает. Она падает на кучу одеял, и Лань Хуань смеется.
— Тебе нужно спать под одеялом, А-Мэй, — говорит он, а рядом с ним Цзян Чэн заканчивает завязывать волосы А-Тая. — Ложись на футон, а я укрою тебя.
— Хорошо, Дядя-Фея, — А-Мэй перекатывается на футон, и А-Тай ползет за ней, прижимаясь к ее боку.
Лань Хуань поправляет одеяла, укладывая два вокруг детей.
— Спокойной ночи, — говорит он. —Увидимся утром.
— Ты обещаешь? — бормочет А-Мэй. Ее голос мягкий, печальный. — Дядя все еще будет здесь?
Лань Хуань вздыхает, откидывает волосы с её лица.
— Я обещаю. Мы с дядей оба будем здесь.
— Хорошо, — А-Мэй прижимается ближе к А-Таю, который уже медленно и глубоко дышит.— Спокойной ночи.
***
Лань Хуань ждет, пока они вынесут ванну на улицу и выльют воду. Ждет, пока они оба снова сядут за стол, на этот раз плечом к плечу; наливает им обоим еще по чашке чая. Ждет, пока они оба пьют. Если понадобится, он сам поднимет этот вопрос, но за эти годы он понял, что иногда, если подождать, если быть терпеливым, Цзян Чэн сам все расскажет. А для Лань Хуаня Цзян Чэн всегда стоит терпения. Муж допивает чай одним глотком, ставит чашку на стол и вздыхает. — А-Хуань, — шепчет он, прислоняясь плечом. — Я здесь, А-Чэн, — тихо откликается Лань Хуань, и Цзян Чэн склоняет голову набок, упираясь ею в плечо мужа. Лань Хуань поднимает руку, обхватывая спину Цзян Чэна, его муж дрожит, дыхание становится прерывистым. — Я здесь, — снова шепчет он, и Цзян Чэн рвано втягивает в себя воздух. — Мы не видели, как они умерли, — начинает он. Они женаты уже много лет, но Лань Хуань никогда раньше не слышал, чтобы его муж рассказывал какие-либо подробности о расправе над его Орденом и сожжении его дома — это всегда было расплывчато, общее перечисление фактов. Да и зачем ему это? Все знают, что случилось с Пристанью Лотоса. — Но мы пробрались туда, чтобы посмотреть, — и увидели… Он вздрагивает, и Лань Хуань поворачивается на подушке, притягивая мужа в свои объятия. Его влажное лицо утыкается в шею Лань Хуаня. — Было так много крови, — продолжает Цзян Чэн. — Все были мертвы, даже самые маленькие шиди — они были ростом с А-Мэй, и их рубили без раздумий — и мои… Лань Хуань крепко сжимает руки, успокаивающе поглаживая спину Цзян Чэна, а тот задыхается, уткнувшись в шею Лань Хуаня. — Мои мама и папа были… Они были… На земле… — Я здесь, А-Чэн, — шепчет Лань Хуань в его волосы, чувствуя, как муж дрожит в его руках. — Мои мама и папа… — Цзян Чэн задыхается, а потом всхлипывает, слезы падают горячими каплями на кожу Лань Хуаня, и он крепко обнимает мужа, качает его взад и вперед, не обращая внимания на слезы, которые текут по его собственным щекам. (Они не важны; не перед лицом той боли, что несет его муж). Этой боли уже более двадцати лет; виновные в ней уже давно мертвы. Лань Хуань не может сделать многого — но что он может сделать… — Я здесь, А-Чэн, — не перестает шептать он, — ты не один… Больше они не ездят туда-сюда между Орденами; больше они не вычеркивают дни между встречами. Лань Хуань теперь живет в Пристани Лотоса; каждое утро они просыпаются напротив друг друга и засыпают обнявшись. — Я здесь, — Лань Хуань обнимает мужа крепче, пока тот плачет. Лань Хуань не может сделать многого, но он может сделать одно… Цзян Чэн больше никогда не будет одинок.***
Лань Хуань обнимает Цзян Чэна, пока он плачет, обнимает, пока всхлипывания не превращаются в неуверенное дыхание, обнимает, пока напряжение в его теле не иссякнет, и он не упадёт обессиленный в руки Лань Хуаня. — А-Хуань, — шепчет он наконец, его голос дрожит. — Ты можешь… Купол. — Конечно, — Лань Хуань освобождает руку, чтобы вытащить Лебин из рукава; проводит пальцами по сяо и накладывает купол вокруг всего домика. Он чувствует, как он застывает на месте: непроницаемая стена духовной энергии накрывает маленький домик. Цзян Чэн, очевидно, тоже чувствует это: как только купол опускается, он прижимается к Лань Хуаню. И конечно, конечно, после того, как он увидел, как двое детей плачут по своим родителям, после того, как вновь пережил свою собственную давно похороненную боль, вполне логично, что Цзян Чэн может не чувствовать себя в безопасности; может, все еще, ощущает, что его Орден только что был разрушен, что Вэни находятся прямо за углом, готовые нанести удар. — Ты в безопасности, —шепчет Лань Хуань и крепко обнимает мужа. — Ты не один, я здесь, и ты в безопасности. Цзян Чэн вздрагивает, прижимаясь к нему еще теснее. — Я не… — он смеется, голос ломается, в нем нет веселья. — Это было так давно, я думал… Но потом они начали плакать, и я как будто был там… — он прерывается, дрожа, и Лань Хуань зарывается лицом в его волосы. — Тебе не нужно стыдиться, — говорит он. Лань Хуань знает, что и Цзян Чэн, и он сам вступили в отношения с душевными ранами; проводили время, по отдельности и вместе, в борьбе, в попытках успокоить их — делая все возможное, чтобы исцелиться. В этом нет ничего постыдного — ни тогда, ни сейчас, ни когда-либо. — Столкнувшись с их болью, мог ли ты не почувствовать этого? Сейчас Лань Хуань держит в своих руках не Саньду Шэншоу, не Главу Ордена Цзяна, не даже Цзян Ваньина. Сейчас Лань Хуань держит Цзян Чэна, семнадцатилетнего наследника Ордена Юньмэн Цзян, который видел, как вырезали весь его Орден и сожгли его дом. — В этом нет ничего постыдного, — снова говорит Лань Хуань. — Ты в безопасности, и я здесь. Цзян Чэн делает еще один вдох, прижимается к Лань Хуаню, дышит, а Лань Хуань… Лань Хуань держится.***
В конце концов, Цзян Чэн приходит в себя. — А-Хуань. — Да, А-Чэн. — Кровать, — говорит его муж, голос все еще хриплый. — Ты можешь… — он устало шевелится; по большей части он все ещё опирается на Лань Хуаня и никак не может подняться. — Конечно, — Лань Хуань подтягивает его ноги, крепко держит под спину и просто поднимает его, когда встает. Цзян Чэн издает недовольный звук, восстанавливая равновесие. — Цзян Фэн будет разочарован, — говорит он, отталкиваясь от Лань Хуаня и вытирая рукавом лицо. — Это должен был быть отпуск. Лань Хуань моргает. — Ты не должен был этого знать, — говорит он, потому что Цзян Фэн был очень осторожен, и его муж действительно улыбается. (Маленькая, но это определенно улыбка, и после абсолютно сумасшедшего дня сердце Лань Хуаня согревается, когда он видит ее). — А-Хуань, — к Цзян Чэну возвращается часть его обычного самообладания. — Я знаю все. — Конечно, ты прав, — Лань Хуаню только и остается беспомощно улыбаться. Спустя столько лет его уже не должно удивлять, что его муж знает обо всем, что происходит на его территории, в его Ордене и, конечно, в его доме. Цзян Чэн берет Лань Хуаня за руку и увлекает за собой в спальню. Лань Хуань бросает взгляд в сторону — дети все еще лежат в обнимку под одеялами, дышат ровно. — А-Хуань, — произносит Цзян Чэн, и Лань Хуань оборачивается: Саньду лежит на полу, а муж уже снимает свой пояс. — Пойдём. У них есть и вечерняя рутина, хотя ею часто принебрегают ради более интимных удовольствий. Но Цзян Чэн эмоционально истощен, в комнате дети, и Лань Хуань не питает никаких надежд. Он укладывает Шоюэ рядом с Саньду, сбрасывает с себя пояс и верхние одежды. Установив купол, они могут быть уверены в безопасности и лечь спать более комфортно, в нижних одеждах без угрозы того, что им придется резко проснуться и сражаться. Цзян Чэн уже сидит, скрестив ноги, на футоне в нижних одеждах, вытаскивает заколки из волос. Лань Хуань опускается на колени позади него и проводит пальцами по волосам мужа. — Позволь мне, — шепчет он, и Цзян Чэн отдает гребень. Знакомые движения расчески в волосах мужа успокаивают, ведь Лань Хуань делает это каждый день. Волосы Цзян Чэна часто бывают непослушными, но сегодня, кажется, хороший день, колтунов мало, но он расчесывает их гораздо дольше, чем нужно, чувствуя, как расслабляется спина мужа. — А-Хуань, — бормочет Цзян Чэн, и Лань Хуань делает последнее движение. — Хорошо, — шепчет он и откладывает гребень. Они меняются местами; Лань Хуань усаживается, скрестив ноги, а Цзян Чэн встает на колени позади него, ловкими пальцами доставая заколку и развязывая лобную ленту. Лань Хуань чувствует, как его тело расслабляется с каждым движением гребня; расчесывание волос мужа успокаивает, да, но когда Цзян Чэн расчесывает его волосы, зубцы нежно царапают кожу головы — это умиротворяет. Лань Хуань мог бы сидеть здесь вечно, но им обоим нужен сон, а его волосы к этому моменту определенно расчесаны. — А-Чэн, — бормочет он, за спиной раздается вздох Цзян Чэна. — Я знаю, — отвечает муж и откладывает расческу. Лань Хуань ложится обратно на футон. Они всегда ложатся спать, обняв друг друга, иногда кому-то из них хочется обнять, иногда — быть обнятым, и Лань Хуань думает, что сегодня, возможно, Цзян Чэн захочет… Цзян Чэн опускается рядом с ним, набрасывает на них одеяла; извиваясь, укладывается на Лань Хуаня, прижимается лицом к его шее. — Муж, обними меня, — говорит он, и Лань Хуань обхватывает его руками, крепко прижимается, сплетает их ноги. — А-Чэн, — шепчет он, — я люблю тебя, — и прижимается поцелуем к волосам Цзян Чэна. Цзян Чэн хмыкает. — А-Хуань, навеки, — и Лань Хуань улыбается. Его муж до сих пор, даже сейчас, все эти годы спустя, так и не произнес этих слов; но он нашел другие способы выразить свои чувства, и Лань Хуань знает это. — Спокойной ночи, А-Чэн, — Лань Хуань слушает, как муж бормочет спокойной ночи ему в шею, крепко обнимает его, и Лань Хуань… Лань Хуань знает, что его любят.***
Один раз Лань Хуань просыпается посреди ночи — Цзян Чэн прижимается к нему. — А-Чэн? — бормочет он. — Ничего, — отвечает Цзян Чэн. — Спи. — Спи, Дядя-Фея, — шепчет А-Мэй, и Лань Хуань засыпает.***
Когда он просыпается, ему жарко. Цзян Чэн очень теплый, когда спит, но не настолько; Лань Хуань хмурится, когда открывает глаза — с таким высоким уровнем духовной энергии муж не мог заболеть… И затем он моргает от тусклого света, проникающего через кривые ставни; он мог бы поклясться, что заснул, обнимая мужа… Технически, он все ещё держит Цзян Чэна в руках. Точнее, в одной — голова его мужа все еще лежит на его плече, а рука Лань Хуаня все еще обернута вокруг его плеч. Но между ними… А-Мэй, зажатая между ними, крепко спит; ее голова покоится под подбородком Цзян Чэна, на груди Лань Хуаня. Тело Цзян Чэна обернулось вокруг А-Мэй, рука перекинута через нее на живот Лань Хуаня — и другая рука Лань Хуаня… А-Тай прижался к нему с другой стороны, протиснулся под его рукой, положив голову на второе плечо, а рука Лань Хуаня плотно обхватила его талию, рука лежит на животе, а пальцы переплетены с пальцами мужа. И это… Лань Хуань на секунду задыхается, потому что это… Лицо Цзян Чэна, мягкое и расслабленное во сне; он нежно обнимает А-Мэй; оба ребенка, прижимаются к нему, теплые и доверчивые… Это почти ошеломляет, и Лань Хуань чувствует… Он знает, что сегодня они должны отвезти детей в деревню, знает, что у них наверняка есть родственники; знает, что им придется попрощаться. Но у Лань Хуаня появилась возможность подумать о вещах, которые он раньше отвергал как невозможные; подумать о возможности иметь детей. Лань Хуань знает, что им придется попрощаться, но наблюдать за тем, как Цзян Чэн общается с этими детьми — видеть его таким мягким, видеть его расслабленным и веселым… Это та сторона его мужа, которую Лань Хуань видел очень редко, до этого дня. Лань Хуань знает, что они должны попрощаться, но Лань Хуань не хочет этого.***
Вскоре просыпается Цзян Чэн. Лань Хуань слышит его дыхание и смотрит на него, чтобы вовремя заметить, как его брови сходятся вместе, а все лицо напрягается. — Доброе утро, муж, — шепчет Лань Хуань и наклоняет голову, чтобы поцеловать нахмуренный лоб. Цзян Чэн издает невнятный звук, поднимает лицо — это бессловесное требование новых поцелуев, и Лань Хуань чувствует, как его губы изгибаются в улыбке. Он снова целует мужа в лоб, в нос, вытягивает шею, чтобы нежно поцеловать его в губы. — Доброе утро, А-Чэн, — снова шепчет он, и Цзян Чэн прижимается к нему. — Доброе утро, А-Хуань, — отвечает он, снова целует Лань Хуаня, и Лань Хуаню, наверное, стоит напомнить ему… Между ними раздается громкий зевок, маленькие ручки А-Мэй тянутся вверх, и Цзян Чэна прищуривает глаза, моргает... – Доброе утро, А-Мэй, — говорит Лань Хуань, и А-Мэй поворачивается, ее маленькая головка высовывается, косичка растрепалась от сна. — Дядя-Фея все еще здесь! — восклицает А-Мэй (под другой рукой Лань Хуаня начинает шевелиться А-Тай). Ее голова поворачивается в другую сторону, — Добрый Дядя тоже здесь! Доброе утро! Цзян Чэн сжимает пальцы Лань Хуаня, отнимает руку, чтобы протереть глаза. — Мы обещали, А-Мэй, — говорит он, все еще сонно моргая; Лань Хуань любит, как Цзян Чэн просыпается, когда ему никуда не надо идти, когда он чувствует себя в безопасности — как он ослабляет бдительность и позволяет себе расслабиться и быть мягким. — Обещали, — А-Мэй торжественно кивает, и тут А-Тай зевает, поворачиваясь под рукой Лань Хуаня, а А-Мэй тянется к груди Лань Хуаня, чтобы погладить мальчика по голове.— Доброе утро, братик! — Сестра, — А-Тай снова зевает. — Доброе утро… Лань Хуань оглядывается на Цзян Чэна; его муж наблюдает за детьми, выражение лица мягкое и открытое, затем он поднимает взгляд, ловит взгляд Лань Хуаня… Цзян Чэн краснеет, но его глаза остаются открытыми, честными, и Лань Хуань снова видит в них это чувство, то, которое он видел прошлой ночью, которое, как ему кажется, он тоже испытывает; и он хочет… — Добрый Дядя, — А-Мэй говорит, поворачиваясь назад, чтобы посмотреть на Цзян Чэна, и момент прерывается; Лань Хуань сглатывает, отворачивается, чтобы вернуть себе самообладание. — Куда мы отправимся сегодня? Цзян Чэн прочищает горло. — Сегодня мы идем в деревню, — говорит он, и А-Мэй задыхается от восторга. — В деревню? — переспрашивает она. — А-Тай, мы идем в деревню! — Деревня! — повторяет за ней А-Тай, трет глаза, начинает ерзать под боком, а Лань Хуань делает вдох и медленно выдыхает. Сегодня они идут в деревню, сегодня они прощаются с детьми. — Сначала вам нужно одеться, — говорит Цзян Чэн, и дети суетливо поднимаются на ноги (А-Мэй не совсем удачно ставит локоть в крайне неприятное место) и бегут к комоду, а Цзян Чэн наклоняется и целует Лань Хуаня в щеку. — Позже, — говорит он, и Лань Хуань кивает. — Позже, — соглашается он.***
Они спешно разбираются с утренними делами, дети уже роются в комоде; нет времени на то, чтобы собираться как обычно, как это было — неужели только вчера? — в Пристани Лотоса. Они помогают друг другу одеваться, надевают ханьфу, пояса и наручи, завязывают лобную ленту Цзян Чэна и вешают колокольчик Лань Хуаня. — Волосы после? — спрашивает Лань Хуань, когда А-Тай чуть не падает в ящик, который открыла А-Мэй, и Цзян Чэн морщится. — Волосы потом, — соглашается он и пересекает комнату, чтобы спасти детей.***
У детей есть по комплекту одежды — Лань Хуань не сказал бы парадных, потому что видел роскошь Ордена Цзинь, — но по крайней мере они гораздо менее изношены, чем другие. Эти вещи тоже хлопковые, но переплетение ткани более гладкое, чем у вчерашних ханьфу, и зеленая краска нанесена равномерно, они все равно очень простые, но заметно дороже и почти не ношены. Одевание детей — не такой уж сложный процесс, как Лань Хуань с опаской представлял; А-Тай может быть гиперактивным, но сейчас он послушно просовывает руки в каждый рукав и не шевелится, пока Лань Хуань не завязывает пояс, не жалуется. К тому времени, как Лань Хуань закончивает с А-Таем, Цзян Чэн помогает А-Мэй облачиться в верхние одежды. Лань Хуань видел сотню юных дев, носящих платья такого же фасона на улицах сотни разных городов; единственное отличие, конечно, в том, что у А-Мэй оно гораздо меньше. — Спасибо, Добрый Дядя! — говорит А-Мэй и садится рядом с А-Таем. Она уже выпутывает ленту из своей растрепанной после сна косы. — Дальше прическа? — Дальше прическа, — Цзян Чэн берет гребень с комода. Они расчесывают волосы детей, стоя бок о бок; А-Тай опирается на колени Лань Хуаня, когда тот проводит расческой по его волосам; А-Мэй тихонько что-то напевает, закручивая ленту в пальцах; Цзян Чэн уверенно и успокаивающе стоит у его локтя. И Лань Хуань... Он никогда не думал, что у него может быть что-то подобное; бессмертие было достижимой мечтой, за которую они оба боролись — дети были невозможностью, о которой не стоило и думать. Но теперь невозможное прямо в его руках, и с каждым мгновением, проведенным с этими детьми, с каждым мгновением, когда он видит, как смягчается его муж… Он не хочет, чтобы это ускользнуло из его рук, но его желания не имеют значения, не сейчас. У детей есть родственники в деревне, и через несколько часов… Лань Хуань убирает расческу, начинает собирать волосы в простой хвост. Они знают этих детей меньше суток; ему не следует думать о том, чего он хочет, когда их благополучие важнее. Их родственники, несомненно, будут беспокоиться; они примут их в свою семью, вырастят в безопасности и любви. А Лань Хуань… Он завязывает её хвост А-Тая лентой, концы свисают вниз. Мальчик выглядит как маленький молодой господин; рядом с ним А-Мэй все еще напевает, пока Цзян Чэн аккуратно закручивает волосы в пучок — прекрасная юная дева. Их семья примет их обратно, а Лань Хуань… Он сглатывает, горло сжимается; он отгоняет это чувство. Неважно, чего он хочет… Через несколько часов Лань Хуань попрощается с А-Мэй и А-Таем.***
Завтрак проходит живо. Дети спокойно играли вместе, пока Лань Хуань и Цзян Чэн причесывали друг друга; теперь Цзян Чэн и А-Мэй пошли завтракать, а Лань Хуань и А-Тай складывали одеяла и приводили в порядок спальное место. Они только заканчивают накрывать на стол, когда возвращается А-Мэй, осторожно неся поднос с чаем и блестящим от конденсата чайником; Цзян Чэн следует за ней с едой. Лань Хуань выливает первую порцию чая и наполняет заварочный чайник свежей водой, пока Цзян Чэн разливает в миски похлебку; наливает всем чай, когда вторая порция заваривается достаточно, и напоминает детям, что он горячий. А-Мэй с нетерпением ждет поездки в деревню; между ложками похлебки она с восторгом рассказывает обо всем, что слышала: там есть большие дома, животные, маленький рынок — ее отец всегда говорил, что возьмет их с собой, когда они подрастут, но (она на секунду замирает, шевеля губами, а потом поднимает подбородок) Дядя-Фея и Добрый Дядя будут вместо него! А-Тай кивает, сосредоточенно ковыряясь в своей тарелке; он хочет пойти с сестрой, хочет тоже увидеть животных. В уголке рта Цзян Чэна зарождается мягкая улыбка. — Мы позаботимся о том, чтобы вы увидели животных, — говорит он, и оба ребенка радуются, а Лань Хуань… — Каких животных вы хотите увидеть? — спрашивает он, и А-Мэй начинает перечислять, похоже, всех животных, о которых она когда-либо слышала, А-Тай хлопает вместе с ней, а Лань Хуань… (Неважно, чего он хочет; через несколько часов…) Лань Хуань сглатывает это чувство и улыбается.***
У детей не так много вещей. Запасные одежды (грязные оставляют в стороне), второй набор заколок, расческа, карманное зеркало, несколько маленьких и грубо сколоченных игрушек — все это вместилось в небольшой сверток, который А-Мэй тут же перекинула через плечо. Лань Хуань собирает другой сверток, побольше, и кладет в него одежду и заколки их родителей, чтобы семья могла их сжечь. Больше в доме ничего нет; он кладет сверток поверх одеял и складывает все это в мешочек цзянькунь. Он старается не думать о предстоящем, но посуда уже вымыта и убрана, кухня прибрана, ставни закрыты. Больше нет причин задерживаться. Он выпрямляется, убирает мешочек в рукав; встречает взгляд мужа. На мгновение он — открытая книга, эмоции на поверхности, но потом он моргает, закрывается и отводит взгляд. — Вы готовы идти? — спрашивает Цзян Чэн, и А-Мэй тянет А-Тая и буквально врезается в ноги Цзян Чэна (он, разумеется, совершенно неподвижен). — Готовы! — говорит А-Мэй, и Лань Хуань переводит дух. Это была просто удача, что они направились именно сюда, просто удача, что Цзян Чэн почувствовал темную энергию — только чистая случайность, что они оказались в нужном месте и нашли детей в нужное время. Это никогда им не предназначалось. Он перекидывать перевязь А-Тая через плечо и направляется к двери.
