Часть 2
2 октября 2022 г., 20:16
Маленький домик находится за полосой леса в нескольких минутах ходьбы от полей.
А-Тай наконец перестает всхлипывать и полусонно прижимается к плечу Лань Хуаня, А-Мэй крутится на руках у Цзян Чэна, ее взгляд мечется по всему вокруг.
– Это здесь? – спрашивает ее Цзян Чэн, и она кивает.
– Вниз, пожалуйста! – просит она, и Цзян Чэн приседает, чтобы поставить ее на землю; она тут же бежит к домику. – Мама? Папа?
Цзян Чэн ругается под нос и бросается за ней, а Лань Хуань тихонько смеется. По крайней мере его ребенок ведет себя хорошо.
А-Мэй борется с дверью – она открывается, но медленно, – и Цзян Чэн догоняет её, что-то бормочет. Она отпускает ручку, хватается за подол его ханьфу, и он одним движением открывает дверь.
Они входят внутрь, и Лань Хуань поспешно присоединяется к ним, нежно покачивая А-Тая на руках. Домик обставлен бедно, деревянная мебель потертая, со следами ремонта. Внутри холодно, видно, что огонь не горел уже несколько дней, воздух спертый. Здесь никого нет.
– Покажи мне кухню, – просит Цзян Чэн, и А-Мэй тянет его за собой в заднюю часть дома.
Лань Хуань сможет справиться сам, если придется; но не так хорошо, как Цзян Чэн, и не с ребенком на руках. Он осматривается, но ничего интересного не находит. Грубо сколоченный комод стоит в том месте, которое предполагается спальней, в нем лежит одежда взрослого и детского размера, две вуали сложены сверху, рядом несколько простых заколок. Есть зеркало, но оно маленькое и закрыто тканью.
Проходя мимо, он заглядывает в заднюю часть домика – А-Мэй стоит на табурете, рукава аккуратно подвернуты, и промывает рис; Цзян Чэн рядом с ней что-то режет.
– Очень хорошо, – говорит Цзян Чэн, А-Мэй поднимает на него сияющий от радости взгляд.
Лань Хуань сглатывает и идет дальше, в другую часть дома. Там стоит низкий стол, тоже грубо сделаный; вокруг разбросаны несколько подушек. За открытыми дверцами шкафа — тарелки, миски, и чашки; несколько грязных тарелок на столе, палочки и ложки брошены рядом.
Дети недостаточно взрослые, чтобы готовить; они, должно быть, ели все, что могли найти, что не требовало приготовления, пока они ждали и ждали своих родителей.
Он находит заварочный чайник и несет его на кухню, чтобы ополоснуть.
А-Мэй все еще стоит на табурете, держась за локоть Цзян Чэна; рис уже на плите, а Цзян Чэн длинными палочками подбрасывает что-то еще, шипящее на огне.
А-Мэй оглядывается, когда Лань Хуань ставит чайник, и тянется к нему, чтобы взять за рукав.
– Дядя-Фея, – говорит она, и Лань Хуань удивленно моргает, – Дядя-Фея? (С другой стороны от нее Цзян Чэн давит смешок) – Дядя-Фея, Добрый Дядя сделал огонь с помощью магии.
– Добрый Дядя сделал, да? – Лань Хуань приподнимает бровь и оглядывается на Цзян Чэна; муж смотрит в его сторону, слегка краснея, и возвращает свое внимание к еде.
– Да! – радостно вскрикивает А-Мэй. – Он взял бумажку с загогулинами, и она взорвалась! – Девочка поднимает обе руки вверх, чтобы продемонстрировать, предположительно, воспламенение огненного талисмана, – а потом плита стала горячей!
Ее руки опускаются, одна маленькая ладошка снова ложится на локоть Цзян Чэна. Чем дольше Лань Хуань смотрит на них, тем естественнее выглядит эта картина.
– Мы оба заклинатели, – говорит Лань Хуань. – Значит, мы оба можем использовать духовную энергию.
– Дядя-Фея и Добрый Дядя оба волшебники? – Глаза А Мэй округляются.
Цзян Чэн снова фыркает, откладывает палочки и гладит А-Мэй по голове.
– А-Мэй, не могла бы ты принести мне две большие миски?
– Да, Добрый Дядя! – говорит А-Мэй, осторожно слезает с табурета и рысью убегает в главный дом.
– Ты действительно очень добрый, – произносит Лань Хуань, как только она скрывается за углом.
Цзян Чэн цокает языком, но Лань Хуань видит, что его щеки все еще покрыты легким румянцем.
– А ты волшебно прекрасен, – говорит он, и теперь очередь Лань Хуаня краснеть.
– А-Чэн... – беспомощно произносит он и наблюдает, как уголок рта Цзян Чэна приподнимается.
– Почти готово, - говорит Цзян Чэн; они оба знают, что он победил. – Стол чистый?
Лань Хуань качает головой, и Цзян Чэн делает шаг к нему и наклоняется для быстрого поцелуя, не более чем мягкое прикосновение губ, на которое Лань Хуань только вздыхает – их жаркие поцелуи на высоте ста футов в воздухе кажется были вечность назад. Цзян Чэн отступает, а Лань Хуань тянется за ним, чтобы поцеловать еще раз, и еще, и еще...
– А-Хуань, – говорит Цзян Чэн со смехом в голосе и кладет руку ему на плечо, чтобы удержать на месте. – Позже.
Его глаза сверкают, и Лань Хуань хочет; но он также держит на руках ребенка, и у них есть другие дела, которые они должны сделать.
– Хорошо, – говорит Лань Хуань, понимая, что звучит капризно, и не особенно желая менять тон, не тогда, когда они вдвоем. – Ты можешь помыть чайник? Я уберу со стола.
– Конечно, – Цзян Чэн улыбается, а Лань Хуань вздыхает и выходит из кухни.
***
А-Тай дремлет, но просыпается, когда Лань Хуань говорит ему, что пора есть. Стол убран, Цзян Чэн выносит еду, чайник уже на второй заварке; Лань Хуань расставляет чистые миски, палочки для еды и чашки. А-Мэй спешит сесть на подушку рядом с Цзян Чэном, и Лань Хуань не может не улыбнуться ее вопиющему фаворитизму. Он не может ее винить – Цзян Чэн и его любимый человек, и колокольчик Юньмэн Цзян на поясе доказывает это. А-Тай трет глаза, зевает и, спотыкаясь, садится рядом с сестрой; Лань Хуаню достаётся подушка на дальней стороне. Цзян Чэн раскладывает еду, а Лань Хуань наливает чай; он ловит улыбку мужа краем глаза, когда тот напоминает детям, чтобы они дули на чай, прежде чем пить его, и не спешили. Дети едят без особых манер, но Лань Хуань не может их винить: не после нескольких дней ожидания родителей, не после того, как закончилась еда, которую они могли бы съесть. А-Мэй сосредоточенно держит свои палочки, поднося тарелку близко к лицу; у А-Тая получается хуже, и он несколько раз оборачивается к Лань Хуаню с тоскливым выражением лица, когда его пальцы соскальзывают. Лань Хуань аккуратно помогает ему приспособить пальцы, чтобы он держал палочки крепко и не в кулаке, А-Тай кивает в ответ. Краем глаза он ловит взгляд Цзян Чэна, но когда Лань Хуань поворачивается, Цзян Чэн уже смотрит на свою еду с нейтральным выражением. Дети съедают все, что приготовил Цзян Чэн, и пьют чай (А-Тай гримасничает, но, увидев, как сидит Лань Хуань, выпрямляется, и это очаровательно). А-Мэй ставит пустую чашку, смотрит на Цзян Чэна и спрашивает: – Теперь мы можем найти родителей? – А чем они обычно занимаются? – спрашивает Цзян Чэн. – Они работают? А-Мэй кивает. – Папа работает в деревне. Мама ухаживает за полями. – Она возится с волосами, крутя зеленую ленточку в руках. – Три дня назад мама и папа ушли вместе и не возвращаются. Лань Хуань моргает, впервые за все время замечает зеленую ленту, которую девочка держит в руках; вспоминает первых побежденных свирепых мертвецов... – А-Мэй, – мягко говорит он. – Как выглядят твои родители? – Папа высокий! – говорит она, потом хмурится. – Не такой высокий, как Дядя-Фея. Но высокий! – А что насчет твоей мамы? – спрашивает Лань Хуань. – Мама... – А-Мэй снова хмурится. – У мамы... – Она дотрагивается до той стороны лица, где всего несколько часов назад Лань Хуань видел месиво шрамов и ожогов на свирепом мертвеце. – У нее есть шрамы? – уточняет Лань Хуань, касаясь щеки и скользя рукой по шее, и А-Мэй энергично кивает. – Да! Лань Хуань сглатывает. – А твои родители носят зеленые ленточки, как ты и А-Тай? – его сердце замирает, когда А-Мэй снова кивает. – Вы знаете родителей? – Лицо А-Мэй светлеет, Лань Хуань видит надежду в ее глазах, и он не может... Он поднимает глаза, встречает взгляд Цзян Чэна – и видит боль, запечатленную на его лице. Его муж не сражался с ними лично, но он был там, когда их хоронили. Он знает. Три дня назад темный заклинатель убил родителей А-Мэй и А-Тая. – А-Мэй, А-Тай, – осторожно произносит Лань Хуань, и оба маленьких личика ожидающе поворачиваются к нему; у А-Тая немного риса прилипло к щеке, и Лань Хуань протягивает руку, чтобы вытереть его. (Либо он, либо Цзян Чэн должны сказать им, но как он может заставить Цзян Чэна говорить детям, что их родители мертвы, когда ему пришлось наблюдать за тем, как умирают его собственные родители.) – Мне жаль, – мягко говорит Лань Хуань, переводя дыхание. – Ваши родители умерли. – Умерли? – переспрашивает А-Тай. – Когда? (А-Мэй моргает и ничего не говорит). – Мне очень жаль, – снова говорит Лань Хуань. Как он объяснит смерть маленькому ребенку? – Их больше нет. Они не вернутся. – Ты можешь исправить? – спрашивает А-Мэй. Она быстро моргает, ее глаза наполняются слезами; ее маленькая головка вертится между Цзян Чэном и Лань Хуанем. – Дядя-Фея и Добрый Дядя волшебники. Они могут все исправить? Лань Хуаню хочется плакать. – Никакая магия не может исправить смерть. Мне жаль. – Магия глупая, – лицо А-Мэй дрожит. – Хочу... А-Тай начинает всхлипывать. – Мама, – хнычет он. – Папа... Лань Хуань рискует взглянуть на Цзян Чэна; лицо его мужа застыло, в глазах бушует боль. – А-Мэй, – голос Цзян Чэна хриплый, срывающийся, он сглатывает, когда А-Мэй поворачивается к нему. – А-Мэй, мне жаль. А-Тай подается вперед, заползает на колени Лань Хуаня и начинает плакать. – Я хочу к маме, к папе, – всхлипывает он, его тело сотрясается, и Лань Хуань берет его за подмышки и прижимает к груди, поглаживая по спине. – Мне жаль, – шепчет он, чувствуя, как по лицу текут собственные слезы. Они опоздали на три дня, чтобы иметь возможность помочь этим людям, но перед лицом необъятной силы детского горя это не имеет значения. – Мне жаль. Он смотрит на остальных: А-Мэй свернулась в клубок, ее плечи сотрясаются от рыданий; Цзян Чэн пересел поближе к ней, гладит по голове, на его щеках слезы. Через минуту он начинает напевать ту самую тихую мелодию, которую Лань Хуань слышал, когда они нашли детей посреди поля со свирепыми мертвецами. А-Мэй выпрямляется и почти бросается в объятия Цзян Чэна. – Добрый Дядя, — рыдает она, уткнувшись лицом ему в грудь. – Мама, папа... Цзян Чэн качает ее взад-вперед, все еще напевая, все еще со слезами на лице; Лань Хуань прижимает к себе плачущего ребенка, глаза жжет, и он... Когда они покидали Пристань Лотоса сегодня утром, он не ожидал такого.***
Наплакавшись, А-Тай засыпает. Одежда Лань Хуаня мокрая от слез, но А-Таю, кажется, все равно; он все еще цепляется за Лань Хуаня, зажав мягкий щелк в маленьких кулачках, дыхание тяжелое и медленное. Лань Хуань осторожно уголком рукава вытирает слезы на его щеках, но А-Тай даже не шевелится, ребенок, должно быть, истощен плачем. А-Мэй все еще всхлипывает на груди у Цзян Чэна; его муж давно перестал напевать, но все еще укачивает девочку, медленно поглаживая рукой по спине. Уже минул полдень, пока они успокаивали детей; их нельзя оставлять одних, но все еще есть последний источник темной энергии, который нужно исследовать, свирепые мертвецы все еще лежат на поле, и со всем этим нужно справиться до наступления ночи. – А-Чэн, – тихо зовет Лань Хуань, его муж поднимает покрасневшие глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Цзян Чэн выглядит... Лань Хуань давится болью в глазах мужа. – А-Чэн... Цзян Чэн качает головой, на мгновение закрывает глаза; когда он открывает их, лицо пусто и без эмоций. (Прошло много времени с тех пор, как Лань Хуань видел своего мужа таким – полностью закрывшимся от него). – Не сейчас, – говорит он. Лань Хуань кивает, принимая условия. Цзян Чэн прошел долгий путь с первых дней их знакомства, потому «не сейчас» означает «позже» – обещание, что они поговорят об этом. – Что ж, хорошо, – говорит он. А потом, потому что не может откладывать, – темная энергия. – Мы не можем оставить их одних, – возражает Цзян Чэн. – Конечно, нет, – Лань Хуань качает головой. – Есть ли у нас время и на это, и на погребения до наступления темноты? Возможно, нам стоит разделиться. Лицо Цзян Чэна слегка искажается. – Мне не нравится идея разделиться – Я знаю, – говорит Лань Хуань. – Я знаю, но будет ли у нас время? Цзян Чэн вздыхает. – Мы найдем время, – говорит он и смотрит вниз, где А-Мэй сопит в ворот его ханьфу, смягчает голос. – А-Мэй. Ее маленькая голова приподнимается; Лань Хуань видит только край ее лица, но оно красное и влажное. – А-Мэй, – продолжает Цзян Чэн. – Мы с дядей должны пойти и кое-что проверить. Ты... – Не уходи... — Голос А-Мэй повышается. – Добрый Дядя и Дядя-Фея не могут уйти! Не оставляйте нас одних! (А-Тай начинает ворчать, услышав плач сестры – Лань Хуань поспешно успокаивает его, нежно покачивая). – Мы не оставим, – успокаивает девочку Цзян Чэн. – А-Мэй, вы не останетесь одни, я обещаю. Она вытирает лицо рукавом, смотрит вверх. – Добрый Дядя обещает? – Обещаю, – Цзян Чэн торжественно кивает.***
Они приближаются к источнику темной энергии с воздуха. Убедившись, что их не оставят одних, А-Мэй пошла в спальню за перевязью для А-Тая. Она оказалась немного маловата, но достаточно хорошо фиксировала спящего ребёнка, чтобы Лань Хуань был уверен, что в случае необходимости сможет сражаться обеими руками. А-Мэй заявила, что она слишком большая для перевязи и сможет идти сама; когда Цзян Чэн сказал, что они полетят и ее в любом случае придется нести, она неохотно согласилась забраться к нему на спину. Лань Хуань снова следует за Цзян Чэном, муж ведет его за собой; он видит, как его руки аккуратно просунуты под ноги А-Мэй, крепко держат ее; как он не протестует, когда ее руки обхватывают шею, хотя это и не выглядит удобным. Он знает, что Цзян Чэн воспитывал Цзинь Лина с тех пор, как тот был младенцем, знает, но, видимо, все это время не мог до конца осознать – потому что совсем другое дело наблюдать за своим гордым и свирепыми мужем, наблюдать, как сам Саньду Шэншоу так осторожно и нежно обращается с ребёнком. И Лань Хуань чувствует... (Каждый раз, наблюдая, как муж сознательно смягчается себя ради детей, находящихся на его попечении, Лань Хуань чувствует...) Они выходят из леса на крошечную полянку, скорее даже просто широкий проход между деревьями. Там – Лань Хуань не назвал бы это домом, – хижина, нечто шаткое и очевидно самодельное, построенное бессистемно на половине свободного пространства; прогоревшая костровая яма, вырубленна в земле рядом. – Вот оно, – говорит Цзян Чэн, спускаясь с Саньду и убирая меч в ножны. – Должно быть, это его дом, – Лань Хуань оглядывается по сторонам: кроме хижины и ямы, здесь нет никаких других признаков жизни. Возможно, темный заклинатель проводил большую часть времени на местном кладбище, оскверняя могилы и создавая свирепых мертвецов. Цзян Чэн поворачивает голову и оказывается почти нос к носу с А-Мэй, которая положила свою маленькую головку ему на плечо. – А-Мэй, мне нужно зайти внутрь, — говорит он и приседает, чтобы она могла соскользнуть с его спины. – Ты останешься здесь с дядей, хорошо? – Хорошо, – А-Мэй подходит к Лань Хуаню и берет его за свободную руку. – Дядя-Фея, – заговаривает она, глядя на него, когда Цзян Чэн выбивает дверь в хижину. – Вы с Добрым Дядей много летаете? – Бывает. Это зависит от того, как далеко мы путешествуем и как быстро нам нужно добраться. – Летать весело. – А-Мэй берет его за руку и поднимается на цыпочки. – Я тоже летаю? – Если ты станешь заклинателем, то тоже сможешь летать, – Лань Хуань улыбается. – Но это тяжелая работа. А-Мэй сжимает кулак и бьет его по бедру; Лань Хуань давится вдохом. Не то чтобы это действительно больно, бывало и хуже; просто удар пришелся точно в акупунктурную точку, и вся нога онемела. – А-Мэй сильная! – заявляет она, сияя, а Лань Хуань улыбается и сжимает ее руку, потянувшись к своей духовной энергии и пропуская ее через меридианы. – Ты очень сильная, – соглашается он, когда чувства начинают возвращаться. – Я уверен, что ты очень много работаешь. – Я...! – А-Мэй начинает рассказывать, как она помогает матери в поле, собирает сорняки и носит воду, как она присматривает за А-Таем и помогает с уборкой – и затем она замирает, лицо дрожит. – Мама, – шепчет она, и Лань Хуань быстро приседает, чтобы она могла потянуться к А-Таю и обнять его, всхлипывая, и закидывает её руки себе на шею. – Я хочу к маме и папе. – Мне жаль, – шепчет Лань Хуань, поглаживая ее по спине. – Мне жаль. С другой стороны поляны раздается скрип, Лань Хуань поворачивает голову, но это всего лишь Цзян Чэн, который выходит из хижины с хмурым лицом. – Он давно уже сошел с ума, – говорит Цзян Чэн, качая головой. – Ничего, кроме непонятных записок и талисманов, и темной энергии. – Сжечь? – спрашивает Лань Хуань, и Цзян Чэн достает огненный талисман. – Сжечь.***
Солнце только начинает садиться, когда они возвращаются на поля. Они приземляются на окраине поляны со свирепыми мертвецами; Цзян Чэн приседает, чтобы спустить А-Мэй со спины, и остается на месте. – А-Мэй, дядя и я должны похоронить монстров, которые преследовали тебя и А-Тая, – говорит он. – Они больше не смогут причинить вам вреда, но если вы хотите, можете подождать здесь. Вы все равно сможешь нас видеть. А-Мэй хмурится и смотрит в сторону поля. – Нет, – отвечает она через минуту, но Лань Хуань видит, как расширились ее глаза. – Пойдем с Дядей-Феей и Добрым Дядей. – Хорошо, – Цзян Чэн поднимает ее на руки. – Не смотри. Это тяжелая работа; А-Мэй наблюдает за тем, как они копают могилы, а потом прячет лицо в плечо Цзян Чэна, пока они переносят тела и засыпают их землей. Дневной свет уже почти померк, когда Лань Хуань заканчивает утрамбовывать землю над последним трупом, движения медленные и осторожные, чтобы не потревожить А-Тая; он обходит могилы, чтобы присоединиться к Цзян Чэну и А-Мэй, доставая из рукава благовония. А-Мэй осторожно втыкает их в землю перед могилами, а Цзян Чэн достает еще один огненный талисман, и они стоят там, пока сумерки сменяются ночью, а благовония догорают. Спустя некоторое время А-Мэй начинает переминаться с ноги на ногу, смотрит вверх и дергает Цзян Чэна за подол. – Добрый Дядя, хочу кушать. Лань Хуань смеется, а Цзян Чэн тянется вниз и берет А-Мэй за руку. Они оставляют могилы позади.***
Так поздно нет смысла пытаться добраться до ближайшей деревни; они вполне могут переночевать в маленьком домике. Лань Хуань достает мешочек цзянкунь с припасами – неужели только утром они покинули Пристань Лотоса? – Цзян Чэн и А-Мэй исчезают в задней части домика, чтобы начать готовить ужин. Лань Хуань будит А-Тая; мальчик трет глаза, зевает и моргает. – Дядя, кушать, – говорит он, и Лань Хуань улыбается. – Ужин готовится, – отвечает он, вынимая А-Тая из перевязи. – Посмотрим, как дела у дяди и А-Мэй? – Сестра! –А-Тай бежит впереди. Когда Лань Хуань заходит за ним, А-Мэй снова стоит на табурете, рукава подвернуты, она что-то моет в миске. – Добрый Дядя? – зовет она, оборачиваясь на Цзян Чэна, и тот, поймав ее взгляд, хмыкает. – Еще немного, А-Мэй, – говорит он. – Очень хорошо. А-Мэй улыбается, а А-Тай подходит к табуретке и упирается ей ноги (Цзян Чэн поддерживает ее, положив руку на спину). – Сестра! – Зовет А-Тай, и А-Мэй поворачивается на табурете. – Братик, А-Мэй готовит с Добрым Дядей. – А-Тай тоже готовит! – кричит А-Тай, а Лань Хуань улыбается, подходит и берет его на руки. – Не слишком ли А-Тай мал, чтобы помогать готовить? – Лань Хуань чуть подбрасывает его на руках. – Нет! Достаточно большой! Достаточно большой! – Чем обычно помогает А-Тай? – спрашивает Лань Хуань, и дети хихикают; Цзян Чэн смотрит на них, лицо мягкое и открытое, такого выражения Лань Хуань никогда раньше не видел, но он думает, что знает, думает, что чувствует то же, в собственной груди... – А-Тай моет рис! – кричит А-Тай. – А-Тай делает тесто... – А-Тай бьет по тесту! – перекрикивает его А-Мэй. – А-Мэй делает тесто... – А-Тай моет овощи! – А-Тай вскидывает руки вверх. – А-Мэй уже моет! – А-Мэй кричит в ответ, скрещивая руки и покачиваясь на табурете. – А-Мэй отлично справляется, – говорит Цзян Чэн, поддерживая ее, и А-Мэй улыбается. – А-Тай может мыть рис. А-Тай радуется, машет руками в воздухе, и Лань Хуань несет его к стойке. – Сначала помыть руки, – говорит он, и («Да дядя!») А-Тай послушно моет руки и предплечья, пока они не становятся чистыми. Второй табуретки нет, поэтому Лань Хуань просто балансирует с ребенком на руках, пока мальчик погружает руки в рис и воду, перемешивая их. Он очень увлечен, но весь рис и большая часть воды остается в миске, поэтому Лань Хуань оставляет все как есть. Когда рис достаточно промыт, Цзян Чэн ставит его вариться; А-Мэй закончила мыть овощи, и Цзян Чэн начинает их нарезать. А-Мэй остается на табурете, прижавшись к его боку и держится за его локоть, как она делала раньше; потом А-Тай тоже хочет посмотреть, поэтому Лань Хуань поднимает его и встает у другого плеча Цзян Чэна. Цзян Чэн не поднимает глаз от овощей, нож мелькает быстро и точно, но Лань Хуань видит, что его муж улыбается, и от этого в груди все сжимается. (Он отбрасывал любые мысли, связанные с детьми, не думал об этом годами, но сейчас...) Цзян Чэн кладет овощи на сковороду, добавляет специи и поливает каким-то соусом; берет длинные палочки и начинает все перемешивать. А-Мэй все еще наблюдает с восторгом; А-Тай начинает ерзать. Лань Хуань слегка подталкивает его. – А-Тай, ты можешь помочь накрыть на стол? – А-Тай поможет! – заявляет мальчик, и Лань Хуань несет его обратно в главный дом. Расстояние между шкафом и столом невелико, А-Тай осторожно ходит туда-сюда, таскает миски, тарелки, чашки; с большой сосредоточенностью раскладывает палочки. Входит А-Мэй, приносит две большие миски и снова уходит; Лань Хуань усаживает А-Тая на подушку. Теперь приходит Цзян Чэн, держа еду, А-Мэй следует позади с чайным подносом, делая медленные, осторожные шаги. Эта трапеза проходит более оживленно, чем предыдущая, и, Лань Хуань надеется, не закончится слезами. А-Тай все еще борется со своими палочками – они немного великоваты для его рук, и пальцы постоянно соскальзывают на середину, и каждый раз, когда Лань Хуань мягко возвращает его руки в правильное положение, А-Тай ярко улыбается ему, говорит спасибо, дядя и продолжает есть. (И каждый раз, когда А-Тай улыбается ему, Лань Хуань чувствует...) А-Мэй справляется сама, но каждый раз, когда ей хочется добавки, она наклоняется к Цзян Чэну и просит Доброго Дядю дать ей еще то или это, и Лань Хуань видит, как Цзян Чэн смягчается каждый раз, когда смотрит на нее. Они не говорили об этом, но Лань Хуань предполагает, что завтра они пойдут в деревню узнавать, есть ли у семьи родственники. Завтра они поедут в деревню и попрощаются.
