Единым прахом

– Если вдруг сгорю в огне в объятиях страха? – Станем мы вдвоем тогда единым прахом.

      Весна – пора перемен. Так любила говорить мама. Каждый раз, когда за окном теплело, она вычищала каждую комнату, убирала даже самый отдаленный угол чердака и выбрасывала все то лишнее, что они успевали собирать за год.       Леа не совсем любила весну. В первую очередь, из-за уборки. Когда наступил апрель, семья Бодт принялась за работу.       Начали они с детской комнаты. Девочка нехотя отдавала матери ненужные игрушки и кромсала исписанные черновики. Порванная и поношенная одежда отправлялась следом.       Когда они добрались до кроватей и постельного белья, Леа замерла. Вот уже почти три года кровать Марко пустовала. Девочка вопросительно взглянула на маму, а та лишь коротко сказала:       – Не трогай, – голос при этом прозвучал с грустью.       С кадетского корпуса не было вестей уже четыре недели. Марко молчал, а мама заметно поникла.       Леа оставила сторону Марко и направилась к своей постели. Леа незаметно пыталась убрать вещи, спрятанные под подушкой – чтобы те не попали под горячую руку матери – но замерла, не почувствовав знакомую шершавую поверхность. Альбома не было.       Девочка перевела дыхание и огляделась. Тумба рядом с кроватью была пуста. Под кроватью также ничего не оказалось. Сердце пропустило удар и Леа поняла, что потеряла его.       Она начала судорожно вспоминать, где побывала последние несколько дней. Позавчера они ходили на рынок с мамой, а вчера с отцом перекопали сад. Оба раза альбома с собой не было, разве что…       Леа вспомнила, что вечером после садовых работ, убежала к другу. Питеру. Она показывала новый мел, который ей приобрели родители. Мысленно ругаясь на свою же оплошность, она сказала маме, что ей срочно нужно проведать Питера.       Она лукаво улыбнулась, словно думала, что Лее хотелось улизнуть от работы, но кивнула.       – Спроси насчет Марко, – сказала она, – Может случились помехи на почте.       Леа кивнула и тут же выбежала из дому.       Альбом был своего рода сокровенным дневником, поэтому девочка надеялась, что другу не взбрело в голову пролистать ее наброски и глянуть на содержимое.       До почты она добралась быстро.       – Леа? – Питер удивленно моргнул, когда она помахала ему и ступила внутрь.       – Доброе утро, – сказала Леа. Голос запыхавшийся и немного нетерпеливый.       – Ты из-за альбома так? – тут же начал мальчик. На лице удивление.       – Да-а! – она закивала, – Как хорошо, что он оказался у тебя! Я уже переволновалась…       – Да, он у меня, – Питер повел плечом, – Погоди здесь минутку, я принесу из комнаты.       Он отлучился. Леа стояла, переминаясь с ноги на ногу. Она оглядела помещение и вдруг заметила, что коробок с конвертами оказалось больше обычного. Быть может поэтому от Марко ни слуху, ни духу – на почте хаос и неразбериха.       Питер наконец спустился. В руках тонюсенький альбом блеклого красного цвета. Потрепанный и повидавший жизнь. Леа взяла его в руки, прижала к груди и облегченно вздохнула. Подняла взгляд на друга, и пыталась уловить в его выражении лица, посмел ли он вторгнуться в ее личное пространство.       – Я не заглядывал, – ответил Питер на ее немой вопрос.       Он – очень проницательный мальчик. Или же Леа – открытая книга…       – Точно?       Питер только кивнул.       Леа пожала плечами. Ну и отлично, если это правда.       – Что у вас тут твориться? – девочка нахмурилась, снова обвивая взглядом творившийся здесь беспорядок. Питер тяжело вздохнул.       – Из-за вторжения на Трост, пару недель не могли наладиться торговые пути, а вместе с этим и сама почта. Только вчера нам наконец завезли письма, но в четыре раза больше, чем обычно. Теперь это все распределять, отправлять…       – Ладно тебе, – Леа попыталась выразить поддержку. Получалось всегда плохо, но молчать она не могла, да и не хотела, – Зато Трост так и не пробили.       Он кивнул. Взгляд изменился. Наверное, вспомнил весь тот ужас, творившийся в их городе, когда появилась угроза, что Роза падет следом за Марией.       Леа сама испугалась. Они с мамой успели собраться – сложить в кулек самые драгоценные вещи в доме, чтобы в случае чего, первыми оказаться на спасательных телегах в Сину.       – Может, ты и права.       – Конечно, права! – Леа фыркнула, – Бумажки разбирать куда лучше, чем бежать от титанов.       Легкая улыбка тронула губы мальчика. Он всегда так реагировал на громкие высказывания Леи, что порой этим раздражал, но лишь слегка. Иногда девочке это казалось забавным.       Леа вдруг вспомнила о братце.       – Поищешь в этой груде письмо от Марко?       Питер кивнул, и она произнесла:       – Спасибо!       Домой она шла размеренным шагом.       В комнате Леи (и Марко) мама уже закончила, потому перешла к кухне. Леа тихо поднялась наверх и сев на уже свежо-застеленную кровать, бережно положила альбом на колени, рассматривая его, словно в первый раз.       То был подарок от Марко. Прежде чем уйти в кадетский корпус, он смастерил его, собрав по дому все пергаменты, до которых добралась рука. За три года альбом потрепался, внешняя краска поблекла, но тем он будто стал дороже сердцу.       Леа аккуратно пролистнула его. Она дошла до последнего своего наброска и ахнула. Лист с изображением был заметно помят – бумага неудачно сложилась вдвое и оставила на рисунке вмятину поперек. То было лицо. Длинное и овальное. Едва различимые черты лица – вытянутый нос, глаза-миндалины и тонкая полоска губ.       Леа не любила помарки и неровности. Ей хотелось вырвать этот лист, оставить альбом без этого уродца-наброска, но девочка замерла. Рука не поднималась вырвать его, поэтому она закрыла альбом и сунула под подушку, где обычно прятала стопку рисунков и… писем.       О рисунках под подушкой знала вся семья. Запретная зона, куда совершенно не следует совать свой нос, и девочка этим пользовалась, пряча вместе с листами и письма. Их она втихаря забирала у мамы со стола. О них не знал никто, также как никто не замечал их пропажу. Леа избирательно забирала лишь определенные конверты.       Они были от Марко. Каждые две недели он строчил им обо всем, что с ним происходило. О своих буднях, тренировках. Рассказывал и про сокурсников. Друзей. Про Жана.       Про друга Марко писал не часто, но за три года у Леи сложилось четкое представление о его характере. Жан казался настоящим. Он не был мечтателем, как Марко. Братец был наивен и делился весьма заоблачными мечтами служить королю, но Жан… просто хотел обеспечить себе безопасное будущее.       Часто упоминал Марко и о его лидерских качествах. Об его эмпатии к другим. О том, что тот понимает страхи других, потому что сам боится.       Леа прикрыла щеки. Жар прилил к лицу, неясно правда от неловкости, что она влюбилась в некоего Жана или от того, что она уже которую неделю пытается нарисовать его портрет. Зачем? Еще один вопрос, из-за которого хочется провалиться под землю.       Она многократно пыталась перестать думать о нем. Это ведь легко. Они даже не знакомы. Но каждый раз приходило письмо от Марко и Леа жадно глотала строки, которые каким-либо образом касались Жана.       Порой ей было смешно от себя. Аккуратно выведенные буквы были единственными доказательствами его существования.       Руки зачесались. Ей хотелось достать пару писем (благополучно спрятанных от мамы под тумбой вместо привычного места под подушкой) и перечитать их снова. Попробовать представить, как выглядит Жан. Как он двигается на тренировках, как морщится или улыбается. Злится ли он, если вдруг ему что-то не удается или же просто устало вздыхает и продолжает попытки?       Но Леа остановила себя.       Нет.       Лучше уж она дождется новых писем. Быть может, это будет ее первым шагом перестать так зациклено думать о парне, которого совсем не знает, а именно – перестать перечитывать старые конверты.       Леа спустилась на кухню. Она так и не сказала маме, что творится на почте. На кухне матери не оказалось и Леа нахмурилась. Выйдя на крыльцо, девочка увидела маму на ступенях. В руках она держала газету, а взгляд вперился на серые страницы.       – Мам? Ты чего?       Она подняла голову. Леа встретилась с обеспокоенными глазами и сердце пропустило удар.       – Газета дошла наконец…       Из-за паники за Трост, новости последний месяц разносили устно.       Мама продолжила:       – И тут пишут, что в битве за Трост участвовали и кадеты.       В горле образовался ком. Об этом Леа не знала.       – А Марко не пишет нам уже которую неделю… Вдруг он…       – Он, наверняка, просто сломал руку, поэтому и не пишет, – тут же одернула ее Леа, – К тому же, Питер сказал, что из-за титанов, сорвалась почтовая связь. Они сейчас разгребают письма в четыре раза больше обычного. Не надо додумывать того, что не случилось.       После долгой паузы – ощутимой для Леи, словно вечность, потому что она не верила в свои же сказанные слова – мама наконец кивнула.       – Ты права, – прошептала она.       Леа забрала у мамы газету. Мысли смешались. Превратились в кашу. Действительно ли у Марко все в порядке?       В детстве Марко был неуклюжим. Мог легко пораниться во время игр и упасть, когда они играли в салки. Несмотря на их трехлетнюю разницу в возрасте, роль старшего ребенка выполняла маленькая Леа: оберегала и сдувала с него пылинки, защищала от деревенской детворы и ругалась с его обидчиками.       Взрослые из-за этого путали их с двойняшками. И Лею это раздражало. Ей всегда хотелось, как всякой девочке, слышать, какие у нее красивые волосы, чудесные глаза или прекрасные веснушки. Милое платьице, на худой конец.       Но было лишь то, что она очень похожа на брата. Какая она чудесная сестра, что не сводит зорких глаз с Марко. Восхищения, какая она внимательная дочка.       – Думаю, настал мой черед тебя защищать, – однажды сказал Марко.       То была ночь перед его днем рождения. Убедившись, что родители уснули беспробудным сном, они поднялись на чердак и съели мамины запасы сладкого.       – Меня никто не обижает, – полусонно пробормотала Леа. Они оба лежали на старых простынях, не в силах спуститься в комнату, до того сильно они объелись.       – Я не про это, – устало ответил Марко.       – А про что?       – Я думаю вступить в кадеты.       Сон сняло как рукой.       Леа судорожно втянула воздух.       – Что?       – Мне завтра двенадцать, – начал он, – Стану кадетом, меня будут тренировать, и я буду знать, как защищаться.       – Меня никто не обижает, – повторила Леа, – Зачем тогда туда идти?       – Я не говорю про детвору на улице, – девочка не видела его взгляда, но его голос звучал твердо, – Ты же помнишь, как два года назад пробили стену Мария?       Леа кивнула. Перед глазами тут же пронеслись дни, когда людей эвакуировали и распределяли по городам Розы. Голодные дети, испуганные мамы и ужас, долго не покидавший их лица. Представлять титанов уже страшно, что тогда чувствовали люди, их увидевшие?       – Теперь нас защищает только Роза, – продолжил Марко, – Даже не знаю, сколько еще это может продлиться…       – Я пойду с тобой.       – Тебя мама не пустит.       – Плевать.       – Леа…       Наступила тишина. В голову не лезло никаких идей, как же таки отговорить Марко уходить и тогда Леа сказала:       – Я тогда не буду с тобой разговаривать.       – Думаешь, меня это остановит? – в его голосе девочка услышала улыбку, словно тот знал, что именно так сестра и среагирует.       Она не ответила.       – Я буду писать. Обо всем. Ты тоже пиши, – произнес Марко, но она молчала и в тот день дала себе обещание – глупое и детское… – не отвечать на письма предателя.       И она сдержала слово. Не писала ему ответные строки, не рассказывала ничего из своей жизни. Не писала, как сильно скучает по брату и как до жути переживает…       Леа выкинула газету прочь. С ним все хорошо, твердо произнесла девочка про себя и зашла в дом.       В попытке отвлечься, мама провела на кухне все утро. Переставила всю посуду в новом порядке, вытащила оставшиеся с зимы закатанные банки и пересчитала их.       Она начала перебирать продукты, когда к ним постучали, поэтому попросила Лею встретить гостя. Вроде как их соседка должна была занести одолженную метелку для сада.       У порога стоял юноша. Он неловко переминался с ноги на ногу, а когда дверь отворилась, тут же выпрямился.       – Здравствуй, – выпалил он.       Леа вздрогнула, и незнакомец тут же добавил:       – Извини, – он попытался улыбнуться, – Ты, наверное, сестра Марко?       – Да, – ответила Леа. Голос настороженный.       – Вы очень похожи.       – Совсем нет, – тут же насупилась Леа.       Парень лишь кивнул. Лицо тронула улыбка, но она показалась девочке грустной.       – Скажи, пожалуйста, твои родители дома? – спросил он.       – А вы кто?       – Я – друг Марко из кадетского корпуса.       Нет…       – Жан.       Дыхание перехватило. Перед ней стоял он. Живой и настоящий.       Больше нет надобности пытаться представлять его, гадать, какого цвета у него волосы и глаза. Додумывать черты и выражение лица. В эту секунду Леа не читала письма Марко, не представляла Жана перед глазами, а действительно смотрела на него. Он существовал.       – Не уверен, знаешь ли ты меня… – продолжил Жан.       Но Леа не дала ему договорить. Она убежала.       – Кто там? – раздался беззаботный голос мамы. Она подняла голову и удивленно моргнула, – Что случилось?       Говорить девочка была не в силах. В горле стоял ком, а сердце бешено колотилось, поэтому она просто указала пальцем в сторону коридора. Мама настороженно направилась к двери.       Леа слышала приглушенные голоса, но не могла сконцентрироваться на беседе – мысли в голове мешали трезво думать.       – Прошу прощения за бардак, – их шаги приближались. В голосе мамы Леа расслышала незнакомые ноты, – Присаживайтесь.       Мама появилась на кухне. Лицо было напряжено, глаза бегали туда-сюда, она не знала куда девать руки, потому заламывала их и вечно теребила. За ней следовал Жан.       Он присел за стол и неловко заморгал.       Леа так и стояла в стороне, боясь в лишний раз шелохнуться и привлечь на себя внимание.       – Я не знаю, как начать, – неуверенно сказал он.       Мама замерла. Нервозность прошла, и она медленно опустилась на стул.       – Марко давно нам не писал, – внезапно начала она, – Думаю, я давно догадывалась.       Жан достал из кармана два конверта и протянул их маме.       – Одно письмо от Марко, – приглушенно произнес Жан, – Я нашел это среди его вещей, это было до битвы за Трост. А другое, от разведывательного корпуса. Оно должно было прийти вам по почте, но… я не хотел, чтобы оно так внезапно попало вам в руки.       Мамины глаза заблестели. Она не притрагивалась к письмам.       В этот момент Леа забыла, как дышать. Дура. Она так переволновалась, увидев на пороге парня, в которого была влюблена, что даже не догадалась, ради чего он сюда пришел.       Он пришел сказать, что Марко…       Мысль оборвалась. Руки задрожали. Леа быстро заморгала – все вокруг стало мутным, и из глаз брызнули слезы. Марко… умер?       – Его имя увековечили на почетной стене, как защитника и достойного солдата, отдавшего свою жизнь во благо человечества, – тише добавил парень.       Леа задрожала. Это никак не укладывалось в голове. Месяц назад Марко писал им о беззаботных тренировках в корпусе, писал о своих друзьях и о том, как сильно скучает по дому.       Сегодня его уже нет.       – Мне… мне надо сказать супругу, – мама резко встала и ушла наверх.       Леа медленно подошла к столу и взяла в руки письма. Одно было запечатано, другое – нет. Последнее Леа раскрыла и увидела закорючки, которые Марко успел начиркать. В глазах снова собрались слезы, поэтому прочесть строки не удалось и Леа обратно свернула пергамент, боясь в лишний раз накапать на него.       Сверху вдруг донесся душераздирающий крик мамы. Леа вздрогнула. По спине прошлись мурашки. На несколько долгих мгновений воцарилась тишина.       – Приношу свои соболезнования.       Леа повернулась к Жану. Лицо напряжено, брови сдвинуты. Прочесть его эмоции было сложно, но девочка вдруг поняла, что тот испытывал то же, что и она. Боль.       – Я должен был прийти сразу после случившегося, – продолжил Жан, – Но мне не хватило смелости сделать это сразу.       Девочка молчала.       – Марко часто говорил, что в критичных ситуациях у меня получается трезво мыслить, но, кажется, он был неправ. Я запаниковал.       – Я бы тоже не решилась прийти сразу, – подала голос Леа. Неожиданно, как для Жана, так и для себя самой, – Сообщать о см… – она запнулась, – о таком… сложно.       Жан поднял голову. Светло-карие глаза посмотрели на девочку смесью благодарности и облегчения. Плечи опустились, словно Леа смогла забрать груз переживаний, который тревожил парня до этого момента.       Он коротко кивнул, а затем словно спохватившись, достал из кармана безделушку. Брошь насыщенно-зеленого цвета, продетый веревочкой.       Леа ахнула, узнав в вещице семейный талисман.       – Марко вечно таскался с ним, – сказал Жан. Он протянул его младшей Бодт. – Правда, он так и не сказал, что это такое.       – Это талисман нашей семьи, – произнесла Леа. Тихо, еле шевеля губами, – Наш прадед служил на разведке и дожил до пенсии. Его брошь позже передавалась, как оберег. Он ведь выжил за стенами среди титанов…       Леа покрутила камешек в руках.       – Не такой уж и оберегающий.       – К сожалению, – Жан понизил голос, – Он забыл его в кадетском корпусе и не забирал с собой в Трост.       Она замерла.       – Как это случилось? – на выдохе спросила Леа.       Возможно, она произнесла свой вопрос слишком тихо, потому что парень не спешил с ответом. Но она ошиблась. Он услышал.       – Я не знаю, – наконец ответил Жан, не поднимая взгляда. – Я просто… нашел его.       Леа перевела дыхание. Перед глазами замаячил Марко – слабый, неживой, с пустыми глазами, которые смотрят в никуда. И девочке стало плохо.       Из груди вырвался хриплый выдох. Она почувствовала горький привкус смерти, острый укол осознания, что старшего брата больше нет. Она выла.       Все эти три года она упрямо не отвечала на его письма, обзывала в мыслях предателем и никогда не признавалась ни самой себе, ни Марко, что скучает. Каждый раз, получая очередное письмо, она читала его восторженные слова о корпусе, о друзьях, и злилась на то, что он совершенно по ней не скучает. Она глотала горечь обиды и не писала в ответ. Еще успеет. Так она думала.       Но сейчас, Леа себя ненавидела. За ребячество. За детскую гордость. За эти впустую потраченные три года. Сколько всего она мысленно говорила Марко, но не писала.       Теперь у нее этого никогда не получится.