Муж. Жена. Могила.

      «Давай погадаем

Выживешь ли ты?

Давай погадаем

Продлится ли когда-нибудь твой ничтожный род?»

      Прости меня, сестренка, я давно тебя не навещала.        Надеюсь, письмо тебя обрадует и оправдает мое отсутствие. Послание на бумаге, — как старомодно, не правда ли? Я бы послала тебе обычное, электронное, но ты их не любишь. От яркого экрана щипят глаза, да и с вай-фаем в нашей родной глубинке беда.             Тебе ли не знать, в моей жизни было мало счастливых деньков. Но даже в самой глубокой дегтярной бочке иногда появляется ложка меда. Я люблю мед, а потому и свое счастье сравниваю со сладкими потоками жидкого золота. В момент эйфории будто бы окунаюсь в них с головой, сахарные волны обволакивают каждый миллиметр моего тела. Купаться в меду, а точнее в его метафизической вариации, гораздо приятнее, чем заниматься сексом. Уж прости за подробности.       Такими «медовыми» днями были первая зарплата, первый массаж ступней в тайском салоне, ринопластика, возможно, день нашей с Патриком свадьбы, а теперь и смерть его мамаши, конечно же. Услышав новость о кончине этой мерзкой жилистой твари, я аж задохнулась от удовольствия, утонула в меду и будто бы кристаллизировалась, застыла в ступоре. Это лучше, чем полноценный массаж всего тела, сертификат на круговую подтяжку лица и почти что лучше результата через год после ринопластики. Ее смерть подобна неожиданной победе в лотерее, когда вдруг начинаешь верить в красные нитки на запястьях и Иисуса, который вернул черта обратно в Ад. И это был самый счастливый день в моей жизни.       Как тебе известно, нас с Патриком, помимо всего прочего, объединяет любовь к планированию и организации рабочих мест. Спальни располагаются на третьем этаже, прямо под крышей, а кабинеты — на втором, по обе стороны от гостиной. У нас отличный дом. Грех жаловаться, но я грешница, поэтому скажу честно, звукоизоляция ни к черту. Мне остается лишь гадать, слышит ли он шелест туалетной бумаги или шум воды, а может что и похуже, но одно я знаю точно: я могу четко определить, где он сейчас и что делает. Например, четко знаю, что по средам он приводит в дом любовницу, и эта овца, Молли, помогает ему убираться на столе. С грохотом сбрасывает с него все предметы на пол и громко стонет.       В большом тихом доме прислушиваешься к каждому скрипу, будь то приведение или муж с синдромом навязчивых движений, из-за которого суженый ритмично стучит ногой по полу, пока работает за столом. Я думала подавать ему таблетки, даже озвучила свои мысли, а он взъелся и начал шутить, что собственная жена хочет его отравить, представляешь? Может быть, когда-нибудь ты найдешь время, чтобы нас навестить и лично убедиться в отсутствии звукоизоляции! Мы могли бы включить музыку в моей комнате, спуститься на первый этаж, переглянуться и громко расхохотаться. Извини, я отвлеклась от главной новости. Морщинистая сука Матильда Ферро умерла. Ой, я забыла добавить Мадам… Мадам Матильда Ферро, чтоб ее черти вчетвером… кхм, так вот о чем это я...       Было одиннадцать, мы отдыхали после завтрака. Я листала какой-то роман в мягкой обложке. Строчки расплывались перед глазами, приходилось несколько раз возвращаться к одному и тому же эпизоду. Краешек страницы загнулся. Книга хрустела, будто я занималась не чтением, а поеданием кукурузных хлопьев, когда вдруг услышала скрипы и шорохи, резкие, громкие стуки. Муж встал со своего древнего антикварного кресла. То отодвинулось назад. Буквально на секунду дом вновь погрузился в тишину, а потом раздались шаги. Моя голова превратилась в мембрану, улавливающую каждый шелест. На ногах появилась гусиная кожа, волоски встали дыбом. В груди лениво билось сердце. Патрик почти что перешел на бег, ступая сначала по скрипучим половицам, а затем уже по нашему ворсинчатому ковру. Ворсинки задержали звуки, мягкими щупальцами старались поймать жертву и оставить себе, но домашние туфли снова почти что пролетели над деревянным полом и остановились. Я поняла, что он стоит за дверью. Ровно пять секунд ожидания, и я вижу своего мужа в самом радостном виде, как если бы младшеклассник, впервые получивший пятерку, прибежал к матери-алкоголичке, которую волнует лишь вопрос о том, поместится ли ее башка в бутылку виски. Мне кажется, у него таких блестящих, счастливых глаз не было даже на нашей свадьбе. Супруг почти что бился в конвульсиях, кусая губы и едва удерживая новость во рту, но прежде чем подойти ко мне, он сначала обвел взглядом комнату. Патрик и сам не понимал, как сильно обижает меня, ставя отделку выше собственной жены. Он начинал с бежевых стен и заканчивал витриной над столом. В позолоченной раме висела картина моего авторства, где нежно-желтые мазки перекликались с рыжими, охрой, черными линиями и белыми полукругами. Я уже сотни раз пыталась объяснить ему, что это цвета моей души. В мазках скрывались мечты, надежды, любовь и горе и страх. Но он лишь понимающе кивал. Знаю, Патрик считает мое увлечение скучным дерьмом, пустой тратой денег, я — его коллекцию антиквариата у него в кабинете — тоже.              Однако, сейчас у него не было времени обсуждать мои дизайнерские решения. Патрик упал на одно колено. От неожиданности книга выпала у меня из рук, плавно перекатилась по атласной юбке и мягко приземлилась на пол обложкой вверх. Я и моя недавно купленная история любви ждали, пока муж скажет, что мы разводимся. У меня не было других идей, почему он может быть так счастлив. Я готовилась изобразить гнев, набрала в легкие побольше воздуха, чтобы закричать: пакуй монатки и вали. Сердце ожило и бешено колотилось. Моему организму не хватало хорошей взбучки. Это его дом, его комнаты, его монатки, и валить оставалось бы только мне. Патрик нежно взял меня за руки, поцеловал и на одном дыхании выпалил:       — Сюз! Моя мать умерла.       Ты даже не представляешь, как редко из его уст доноситься «Сюз». Обычно он кричит из другой комнаты: «Сюзен, поройся в шкафу в гостиной и найди те или иные документы». А сегодня он нежно выдохнул: «Сюз», и в его шумном дыхании я уловила запах мятной зубной пасты.       Я секунду оставалась неподвижной, могла лишь молча разглядывать Патрика, среднего из братьев Ферро, сына женщины, которая ненавидела нас обоих, мучила, травила, выдавливала из общества, из семьи. Ты не увидишь его лица ни на одном из семейных портретов. Оно было вырвано из истории рода сразу после фразы: «Ты для меня умер, Патрик Ферро».       — Поверить не могу…       — Она умерла. Упала и умерла. Нас пригласили на похороны в субботу.       — Боже… погоди… — я поперхнулась, встала, снова села. Мой Рик так и остался сидеть на коленях.       — Ее будут хоронить в открытом гробу?       — Думаю да. Он был спокоен, удовлетворен. С той же интонацией можно заказывать обед в забегаловке.       — Отлично, а то вдруг это розыгрыш. Ты не думал? Как два года назад…       — Я переспросил у брата. Три раза. — он даже ткнул мне три пальца в глаза, мало ли вдруг я оглохла от удивления. Медленно встал и отряхнулся, а затем мы бросились друг другу в объятья. Еще раз уточнять серьезность заявления я не стала. Таков удел всех домохозяек, особенно богатых мужей. Не хочу умалчивать о том, что мы с Патриком давно уже не богаты и старались не поднимать тему банкротства. Оба знали итог и фантазировали самые страшные последствия, после секса смотрели на потолок и представляли, как будем щеголять в обносках и подтираться листовками. Слава богу, сексом мы не занимались уже очень давно, а потому и о своем маргинальном конце не думали.       Семья Ферро изгнала Патрика и лишила его наследства, как только он надел мне на палец обручальное кольцо. С особым пафосом его мать указала сначала на меня, а затем на дверь. А теперь ее через ту же дверь выносили вперед ногами. Хочу сразу заметить, мы с Патриком не рассчитывали ни на какую выгоду. Поначалу.       Я вообще стояла как вкопанная, пока мой муж, я знаю, что ты думаешь, но уверяю, он не педик, бегал туда-сюда и командовал. Нужно быть лучше всех! Лучшее платье, и туфли, и самый дорогой букет, можно нанять визажиста и парикмахера! Мы будто собирались на соревнование по отчаянию. И кажется, нам обоим досталась золотая медаль сразу при рождении. Через пару лет нам предстоит рыться в мусорках в поисках пищи. Я бы, возможно, стала приличной эскортницей, а Патрик так и остался спать в картонной коробке за гаражами (хотя он бы тоже мог стать неплохой эскортницей, по нынешним временам это несложно, однако думать об этом было как-то неловко, непристойно что ли…).       Тем утром мы готовились встретить гостей: парикмахеров, швей, которые будут суетиться вокруг, вздыхать и приносить соболезнования до тех пор, пока не набьют себе рты закусками, а потом жирными пальцами будут лапать кисти для макияжа, расчески, лаки и мебель.       В семь утра тихая гостиная превратилась в чертову секту. Перед нашими мрачными костюмами на коленях ползали стилисты, горничные помогали расправлять подолы слишком пышного для похорон платья. Патрику укалыдывал волосы парикмахер. Визажистка так вжилась в образ моей лучшей подружки, что начала рыдать и жалеть меня. Руки у нее стали влажными, холодными. Я даже думать боялась, что она вытирала ими сопли, а потом касалась моего лица. Но это так. Наши с Патриком отекшие (скорее разжиревшие), уже не самые молодые тела едва вмещались в узкие похоронные наряды, но окружающие старались этого не замечать. Мы тоже. Оттого и делали друг другу массу комплементов с натянутыми улыбочками, как будто собаки, которым только в радость нюхать друг другу зад. А ведь все сучки так или иначе произошли от великих, грозных волков, которые вряд ли лизали друг другу зад с таким же рвением, с каким это делала моя визажистка. И Патрик.       — Надеюсь, на похороны идем только мы с тобой? — медленно уточнила я у мужа, пока заплаканная визажистка наносила мне помаду.       — Вот так совпадение! Я хотел спросить у тебя тоже самое! — весело произнес муж, встал с кресла и подошел к высокому, барному стулу, где сидела и старалась не двигаться я. Он наблюдал, как выцвевшая, тонкая полоска вокруг язвительного рта превращается в пышную багровую ленту. Я следила за его глазами. Никто не заметил и не похвалил нашу замечательную актерскую игру, никто не обратил внимания на подтекст. Мы кивнули друг другу в знак понимания.       Мой Патрик — клоун — обожает играть на публику, этакий весельчак. Люди вокруг не понимали, что он иногда не видел границ собственного юмора. И в душе ему действительно вечно пятнадцать. Только это не тот ностальгический, приятный факт, а самый что ни на есть диагноз. Он вполне мог притащить на похороны любовницу. И я. Да, вполне. Он не зря беспокоится. А кто сказал, что я отличаюсь от своего мужа? Тем более макияж, как сказала визажистка, превращает меня в двадцатилетнюю принцессу, так что если я вдруг приду с парнем, которому месяца два назад стукнуло девятнадцать, все подумают, какая красивая у него сестра.       Девушка со спонжем, которая едва ли могла назвать себя хорошим визажистом, наверное ожидала от меня бури эмоций, но я издала короткий вздох, встала со стула и отряхнулась. У этой дурочки была масса амбиций, из которых она возвела непробиваемую стену, и мне безумно хотелось продырявить ее рукой. Кулаком сбить кирпичики таланта и самолюбия и ухватиться за мягкую плоть ее брюха, затем изогнуть руку под острым углом и дотянуться до глаз. Разуй глаза. Мой макияж ужасен.       — Сойдет.       Она не оценила сморщенное лицо своей клиентки, попыталась спросить, что надо поправить. Возможно, достать руки из задницы или убить меня, только тогда мне станет все равно на то, какое дерьмо размазано по моему лицу. И тут я подумала о дохлой свекрови, вспомнила, что сегодняшний день невозможно испортить, и в отражении увидела Мадам Ферро. Визажистке показалось, что ее клиентка довольна, хотя у меня в тот момент в голове то и дело мелькала картинка с разными уродливыми макияжами для покойной старушки. Замершее, восковое лицо с неровными прорезями морщин по традиции не должно иметь слишком яркого макияжа, но если представить на ней угольные брови, пошлую красную помаду… Я содрогнулась в молчаливом хохоте, оперлась на стол и захихикала. Волосы дрожали на лице. Надо рассказать Патрику. Я все время делюсь с ним смешными мыслями, как делилась когда-то с тобой.       Он как раз стоял рядом и буравил меня и мое гигантское черное платье взглядом. Могли ли мы сойти с ума от радости? Возможно. Я принцесса-готка, гордость мужа-гота. Ты, наверное, считаешь меня ненормальной, но я не так часто посещаю похороны еще и в мрачных свадебных платьях. Знаю, все взгляды будут направлены на меня.       Хотела бы я, чтобы ты увидела свою сестру в образе темной королевы. Руки так и чесались наложить на всю семью Ферро проклятье вечного сна.       Часы еще не пробили десять, а мы уже спускались по лестнице. Я держала в руках дорогущий букет алых роз, которые полчаса назад привез курьер. Ступеньки под ногами скрипели. За нами медленно ступал целый салон красоты, ныне походивший на парад плакальщиц. Фараон, который их нанял, шел с гордо поднятой головой. А я, его жена, вынужденная быть заживо замурованной вместе с ним в пирамиде долгов, с опущенной головой сожалела о том, что под платье не надела приличного белья и не сходила заранее в туалет.       В десять двадцать мы со слезами на глазах распрощались с кавалькадой бьюти-мастеров. Они жали нам руки, твердили одно и то же: старушка в лучшем мире, все будет в порядке, держитесь. Мы с Патриком многозначительно кивали, выражая нежнейшую благодарность, выгибали брови, улыбались, иногда переглядывались и телепатически перекидывали друг другу одну и ту же мысль: Господи, да чтоб эта тварь сгорела в аду.       В десять сорок я смогла уместить свою пышную бархатную задницу в машину такси, пропахшую табаком. Не с первого раза. Подол застревал между дверью и порогом автомобиля. Водитель пялился на нас, как на двух обезьян, сбежавших из зоопарка. Патрик не мог влезть со мной на одно сидение. Мы переругались, он пригрозил мне разводом, я тут же согласилась и заявила, что первая подам документы. Бегу и падаю. Патрик преодолел черные мягкие волны и наконец уселся рядом со мной.             Машина двинулась, и я почувствовала, как покидаю свой скромный кокон, отправляюсь на войну, где взглядами меня разденут и пересчитают каждую косточку, обсудят и унизят. Мы помолчали минут десять, успокоились. Я отвернулась к окну и наблюдала за скользящими по пасмурному небу деревьями. Заметила на стекле грязь. Странные липкие пятна, следы от слюнявых детей или обжор. Между флюидами сигар улавливался запах пота. Ужасно грязно. Патрик, как обычно, завел непринужденную беседу: это лучшая его черта — всегда делать первый шаг к примирению.       — Может быть, нам придется остаться в их доме до вечера.       Ох, любимый, когда-то это был и твой дом тоже.       — Надеешься попасть в бабкин посмертный чек-лист? — язвительно бросила я и посмотрела на него. Он не отвечал и глядел на меня такими удивленными глазами, что пришлось уточнять, — В завещание?       — А… нет, — он покрутил головой и заулыбался. — Я хочу забрать пару блестяшек, если, конечно, в ее шкатулке с драгоценностями еще что-то осталось.       Мечтать не вредно. Я поджала губы, затем облизала их, сглотнула и задумалась. У старухи была приличная коллекция украшений, которую она бесстрашно оставляла у всех на виду. Ей нравилось хвастать либо своим бриллиантовым состоянием, либо склерозом.       — Тебе придется конкурировать с сиделкой, — заметила я. К слову о мечтах, скорее всего, мексиканка, приставленная к мамаше Ферро с пятидесяти лет, уже забрала себе серьги и кольца. В принципе, она заслужила. Я бы и дня не протянула с этой гремучей змеей, убила бы ее и забрала все. Там одна позолоченная шкатулка чего стоит, а содержимого хватит на двухэтажный милый коттедж с бассейном на ближайшие безработные тридцать лет. Если представить, что служанка не забрала ни цента, то это наверняка бы сделали ближайшие родственники. Кто нашел труп? Скорее всего, младший брат, Артур Ферро, который целовал свою мать в зад последние сорок два года и за это получил полный набор «плюшек»: долю бизнеса, большую часть недвижимости: квартиры и дома, шкафы в них, и украшения, спрятанные в этих шкафах.                   Допустим, Артуру и его фригидной Страусихе (ладно, я его жену звали Викторией) не нужны побрякушки. Может и повезти… Мои рассуждения прервал Патрик:       — Скорее всего, мне придётся бороться с Линдой. Услышав это мерзкое имя, я грязно выругалась и перешла на более вежливый тон, как только столкнулась с перепуганным взгядом таксиста.       — Вот же! Эта болтливая потаскуха тоже приедет?       — Не злись, любимая, — он взял меня руку и нежно улыбнулся. В такие моменты от него веяло святостью. Патрик знал, что добротой мой гнев не усмирить.             Линда, жена старшего брата Ферро, на самом деле не была потаскухой, напротив, она скорее походила на домохозяйку-салафита, богиню-покровительницу домашнего очага, которая перед первым встречным вываливала свои идеалы брака, детей, жен, буквально запихивала их в глотку. С ней даже дышать трудно. Конечно, как только она увидит нас в доме Ферро, роющимися в украшениях только что покинувшей нас Мадам, то тут же начнет верещать что-то там про семейные ценности. Ее муж, Нил, не заткнет ее. Он не умеет.       Мы с Линдой давно друг друга не любим, но в открытую конфронтацию перешли только пару лет назад после одного случая. Я признала свою вину. Да, я неправа. Она отчасти тоже. Она этого не признала. Она клуша, которая любит золото. Тем более, это не просто какое-то там золото, которое можно заложить и расслабиться на пару лет. Оно играет роль «семейной реликвии». И ценность заключается не в драгоценных камнях и металлах, а в воспоминаниях, заключенных внутри. И передаваться и те, и другие должны по наследству. От матери к сыну. Старшему. То бишь к ее мужу. Хитро, верно? А там уж кто кого переживет. Другие признанные и непризнанные дети не обязаны помнить свою мать. А вот старший Ферро, самый скучный кандидат в мужья. Он хороший, очень хороший, спокойный, вдумчивый, любит спорт, гоняет на велосипеде какие-то безумные тысячи километров, получает медали за кросс, читает умные книжки, разбирается в политике, пишет стихи. Теперь. После случившегося он наконец угомонился. Мы с Патриком считаем, что Нил — гей. Точнее, я так считаю и спорю со своим Ферро на деньги. Вот уже несколько лет я наблюдаю за тем, как Нил теряет интерес к женщинам и больше не отпускает пошлых шуточек. Я отказываюсь признать поражение и жду, пока он сам, и мы вместе ним, откроем его гомосексуальную сторону. Жду. Жду. Жду.       — Сколько лет уже длится наш спор про ориентацию Нила? — неожиданно выпалила я и вновь привлекла внимание таксиста. Наши взгляды встретились, и я быстро повернулась к озадаченному мужу. Патрик шумно выдохнул, позагибал пальцы и вдруг заулыбался. Я заняла выжидающую позицию. Ну давай, шути, дорогой… И он ответил:       — Не знаю, сколько действительно длится наш спор, но я выиграл, кажется, э… лет пять назад, — он показал мне раскрытую ладонь и свою белоснежную улыбку заодно. Я помотала головой, скрестила руки на груди и запротестовала.       — Такие вещи за один день не решаются. Ты не выиграл.       — Ты должна мне тысячу баксов.       — Получишь их при разводе, — язвительно напомнила я и схватилась за платье. Сейчас Патрик не будет злиться и ругаться, а не то я пригрожу ему слезами. Если я разрыдаюсь, то вместе с тушью по щекам расплывуться и все его деньги и гордость. Мы станем красными от гнева и обиды и больше не сможем хвастаться друг другом и идеальным браком.       — Обязательно, — Патрик дал короткий однозначный ответ, достал из кармана смартфон и начал ритмично постукивать пальцами по экрану. Клавиши при нажатии мерзко щелкали. Я будто бы сидела у капающего крана и прислушивалась к стуку воды, который никак не могла остановить. Безумно хотелось придушить этот самый кран, из которого, правда, скорее всего стекала не вода, а сперма. Мне не нужно самоунижаться и подглядывать (хотя я все же подсмотрела), чтобы понять, что он переписывается с Молли. Смысл сообщений из-за слабого зрения был мне недоступен, но различить силуэты десятков эмодзи и больших анимированных картинок с цветочками и сердечками я смогла без труда. Никто не отправлял столько смайликов, сколько слала Молли. Странно, что этой белокурой овце не выдали Нобелевскую премию за личный безграничный словарь уменьшительно-ласкательных. Давняя присказка: мужчины находят любовниц для того, чтобы получить то, чего им не дает жена. Так вот Бог мне свидетель, если в меня воткнут ножи, свяжут, будут пытать, я все равно не поддамся влиянию смайликов и картинок в переписок. Вилкой в глаз — ладно, но я не отвечу на эту тупую картинкой с кошкой и не пришлю что-то подобное в ответ. Я взрослая, состоявшаяся женщина и даже под страхом смерти не отправлю своему мужу кучу капелек, баклажанов, сердечек, обезьянок и прочего. Зато вот Молли с радостью. Хоть сто. И киску заодно. Во всех определениях. Наверное, Патрик с ней поддавался моменту, чувствовал себя юным сорванцом, а потом после секса мазал себе спину Вольтареном, потому что даже у самого прекрасного принца после сорока не найдется сил, чтобы ухаживать и ублажать двадцатилетнюю студентку. Поверь, я-то знаю, как тяжело иметь молодого любовника.       В общем, пока Патрик щурился и пытался попадать пальцами по клавиатуре, тем самым заставляя Молли ждать очередного пошлого сообщения, я решила написать Майклу. Я заметила, как Патрик покосился на яркие обои моего смартфона, а потом и на переписку. Белый экран, синие полосы. Он отвел глаза. Патрик не хотел признавать, что все-таки ревнует. Иногда я тоже, а потом мы снова ругаемся, он уходит в другую комнату и ноет Молли, обещает меня бросить. Пусть несет любой бред, пусть обещает ей луну, моя задача — проследить, чтобы он не воплотил задуманное в жизнь. А еще я считаю, что в глубине души, Патрик очень боится потерять меня. Однажды он это даже сказал, а потом добавил: А иначе представь, каким идиотом я буду выглядеть в глазах семьи, а что скажет мать…       Мы замкнулись в своих барьерах и отдались людям по ту сторону экрана. Молли наверняка валялась на кровати, одной рукой отвечала на смс, а другой листала университетские учебники. Мой душка Майкл, белый и пушистый, влюбленный в меня по уши наверняка играл в компьютерные игры. Он ведь еще ребенок, чем там детишки сейчас занимаются? Можно было спросить у Патрика и получить уклончивый, глупый ответ. И хотя всем все известно, и он нагло ходит налево под самым моим носом, но даже под дулом пистолета все равно будет отрицать свою причастность к изменам. На полном серьезе и повышенных тонах.       Майкл ответил на мое короткое приветствие и спросил, сможет ли он увидеть меня вечером, потом узнал причину отказа и отправил соболезнования с кучей восклицательных знаков. Я не стала говорить ему, что ее смерть — самый счастливый день в моей жизни. Ложка сладчайшего меда между зубов и красных губ. Майкл мог посчитать меня жестокой и испугаться. Телефон снова завибрировал. Любовничек предложил приехать в воскресенье ко мне домой. Я однажды немного приврала, сказала, что мой муж на войне. С тех пор терплю последствия маленькой лжи в виде неожиданных приездов Майкла на его старом пикапе. Я повернула голову к мужу и спросила:       — Какие у тебя планы на воскресенье?       — Ты хочешь привести Майкла? — не отрываясь от экрана, спросил он с наигранным равнодушием. Подглядывает! Я прищурила глазки и оглядела его с головы до ног, а потом гордо задрала подбородок. Говорила же, он все-таки ревнует.       — Да, хочу.       Имею право. Хотя бы раз в месяц. На самом деле я безумно рада, что муж разрешает мне ему изменять. Мы оба уважаем свободу друг друга. Сначала мы ругались, угрожали, ставили ультиматумы , я много плакала, опрометью бросалась в спальню, хлопала дверью, хныкала, пока он ломал мебель и говорил кучу обидных слов. Однажды ему в голову чуть не прилетела бутылка вина, но я промахнулась. Теперь мы делаем вид, что у нас все хорошо, и ничем не отличаемся от двух незнакомых, чужих людей, живущих по соседству. Патрик, разумеется, мне не отказал, только пренебрежительно бросил:       — Пусть починит лампочку в кабинете.       — Он программист, а не электрик!       — Чтобы ублажать мою жену, нужно быть на все руки мастером.       Знаешь, что мне еще нравится в собственном муже? Розовые очки, которые он иногда надевает, чтобы с самым искренним видом обвинять в изменах не себя, не меня, а обстоятельства и наших любовников. Эти они идиоты, раз выбрали себе в пару двух престарелых супругов.       — Прекрасно, просто прекрасно. Советую не пускать слюни на мобильник, а то тебя начнет тошнить.       И я была права. Патрика снова укачало в транспорте. Кожа стала болезненно-зеленой, он старел на глазах, скукоживался как залежавшийся овощ, и все равно Патрик склонился над мобильником и отказывался признавать свою слабость. Я изредка выглядывала из-за спины таксиста и смотрела на устрановленный у руля навигатор в маленьком экране. По мере приближения к кладбищу Патрик все больше вздыхал и тер лицо руками. За окнами давно уже мелькал монотонный, серый лес. Машину иногда потряхивало. Ровная трасса сменилась кривыми ухабами. Наконец я увидела витьеватые петли кладбищенского забора. Патрик подался вперед и выглянул в окно. Ровные белые плиты призраками выстроились в ряд, приветствуя посетителей и напоминая о скором конце. Патрик не сразу вспомнил, что таксисту нужны деньги. Счетчик с удовольствием наматывал лишние центы. Время — деньги.       Пока Патрик отсчитывал наличку, я открыла дверь и свесила ноги, вгляделась вдаль, увидела несколько черных костюмов и юбок. Неужели люди в черном наконец пришли сюда забрать своего пришельца? Как жаль, чужой уже умер и больше не сможет плеваться кислотой. Патрик покинул душную машину, обошел ее, едва задев багажник пиджаком, и подал мне руку. Притворяется джентельменом. Впрочем, я охотно обхватила его влажную ладонь и заглянула в голубые глаза, всмотрелась в нежные молочные полосы, лучами растекавшиевся от зрачка, и пыталась понять, что он чувствует. Возможно, подсознательно Патрик страдает. Едва ли мать не прикладывала его к груди и не держала за руку, когда сынок делал первые шаги. Другая, плохая, неблагодарная, циничная половина среднего брата Ферро понимала: мама научила его ходить, чтобы потом подставлять подножки и наблюдать, как он падает и жует землю. Коричневые комки сырой почвы хрустят между зубов, он встает, и снова мать ударяет его в спину. Больше она не сможет унижать сына.       На парковке было много машин. У меня на секунду возникло ощущение, что мы приехали не на похороны, а на фестиваль с бесплатным входом и подарками. За шестью рядами лобовых стекол спрятались и знакомые мне намытые, новенькие иномарки. Они по-особенному стояли в стороне, как бы возвышаясь над простыми людьми. Хорошо, что мы приехали на такси, иначе бы пришлось отшучиваться и оправдываться, почему мы уже который год ездим на старом, грязном джипе.       Я покрепче сжала руку мужа, давая ему понять, что он может опереться на меня. Мы грациозно проплыли мимо будки охранника, который разинул рот, когда увидел нас, скорбящих, в таком ненадлежащем виде.       Обычно мы с Патриком на разных сторонах, преследуем разные цели, сегодня же — одну — уйти отсюда как можно скорее, броситься прочь от всей жуткой семейки, прыгнуть в неизвестность, в свободу. Ладно, я утрирую. Окунуться в медовую рутину, где по праздникам не придется делать глубокие вдохи и заставлять себя поздравлять родственников, от рассказов которых хочется блевать.       Больше не нужно будет молчаливо принимать угрозы свекрови, находить под дверью дохлых животных, получать в письмах угрозы. Уверена, и Патрику доставалось. Его пафосно низвергли, стерли со всех портретов, отобрали ключи от дома.       Выходит, сейчас, вцепившись в мою руку, он шел к открытому гробу женщины, которая отказалась быть его матерью. Тогда откуда ты взялся, Патрик?       Мы ступали к толпе по узкой серой тропинке. Я старалась запоминать каждый шаг в этот важный день. Небо сегодня грязно-серое, пасмурное, трава ярко зеленая. Людей немного. Взгляд сфокусировался на знакомых, понурых, враждебных лицах. Тут и старший Нил с Линдой со своими жуткими дочерьми-близняшками, разумеется пришел и младший Артур, и его дылда Виктория Штрауз (нескладная глупая немка с длинным носом и языком, я звала ее Страусихой). Мы думали, что они уже давно разбежались. Но они даже захватили с собой на похороны старшего сына, которому пару месяц назад стукнуло пятнадцать, чтобы тот по возвращению домой передал своей шестилетней сестре свои ощущения. Сбоку изголовье гроба прикрывали малознакомые люди, ее друзья, а именно те, кого она годами поливала грязью и проклятьями. Из-за холодного ветра голые руки покрывались мурашками. Задницы гостей в черных костюмах мешали убедиться в том, что смерть матери Патрика — не розыгрыш. Я невольно потянула его вперед, дельфином, рассекающим волны ненависти, поспешила к гробу. Руки у Патрика вспотели. Лоб покрылся холодным потом. Я почти бежала к гробу. В руках несла розы. Честное слово, я даже к алтарю не так спешила. Малознакомые люди наверняка удивились бы, какая я чувствительная и преданная невестка. Белые пальцы обхватили край гроба. Лицо опустилось над блестящей кожей. Пъедестал со старым вялым телом чуть не повалился на нас. Я тут же услышала недовольные вскрики членов семьи Ферро. Они решили, что жена среднего брата снова надралась. Глаза обежали присутствующих в поисках официанта с бокалом или бармена. Мне казалось, будто я сплю. Под ложечкой засосало. Счастье вскружило мне голову, губы растянулись в улыбке. Патрик оторвал меня от гроба: ты не поверишь, но ему действительно пришлось разгибать мои беленькие пальчики по одному. В своем гигантском платье я превратилась в одну цельную пиявку, которая будет биться в конвульсиях, пока не насосется вдоволь. Не желаю отходить от гроба, пока не насмотрюсь на свекровь. Я столько лет представляла себе ее смерть: по праздникам, когда задувала свечи, когда сидела под звездопадом однажды, когда находила в траве затесавшийся четырехлистный клевер. Старуха могла разбиться на машине или подавиться крошкой имбирного печенья, но предпочла просто упасть с лестницы. Сердце остановилось почти сразу же после того, как она со всей силы ударилась головой об пол. Я надеялась, что она будет умирать медленно и мучительно, например, от голода или обезвоживания. Ты, наверное, считаешь меня совсем поехавшей? Чудовищем, да? Не драматизируй. Я умею держать себя в руках. Я же отошла от гроба, вернулась в общую кучу унылых, бледных лиц. Не без помощи мужа, конечно. Знаешь, кто еще попытался мне помочь? Линда. Она смахнула с щек невидимые слезы и холодными рукой сжала мои плечи. Ее светлая кичка дергалась на макушке, жила своей жизнью. Черная полупрозрачная шаль прятала фигуру в строгом черном платье по колено.       — Ты что учудила? — …мерзкая сучка, точно добавила бы она, если бы ее муженек не подоспел уладить конфликт и не развел бойцов по углам. Как жаль… Еще немного, и день бы стал еще лучше, если бы я дала ей по морде. Однако в мужском обществе мы могли только скалиться и буравить друг друга взглядом. Линда прижалась к плечу своего мужа, и я вдруг вспомнила, что познакомились они на реалити шоу. Влюбились друг в друга с первого взгляда, — твердила Линда. Молча кивал немногословный Нил. Возможно, колдунья зашила бедолаге рот или ей повезло найти родственную душу. В любом случае, если Нил целует Линде ноги, еще не значит, что я опущусь перед ее мясистыми коленями. Патрик отвлек мое внимание. К нам подошли другие члены семьи: Артур пожал страшему брату руку. Они почти все время смущенно молчали, окидывали взглядом открытый гроб и солидарно вздыхали. Жена младшего брата нашла себе компанию в женских искривленных лицах и решила разбавить нашу войну своим золотистым нимбом. Ее черное платье в обтяжку явно маломерило, гигантские серьги и ободок на вьющихся светлых волосах отвлекали от тусклой ткани, превращавшую Викторию в многоугольник из скул, груди, плеч, ягодиц и коленок. Итак, зажатая между овалом, в который влюбился Нил, и пятиугольником, окольцованным Артуром, я вынуждена была терпеть их разговоры.       — Ты как? Хорошо себя чувствуешь? — она сделала шаг вперед, нежно обняла меня и заулыбалась. Почтила своими объятьями и Линду.       — Прекрасно, — нахмурилась я, но Штрауз проигнорировала мою язвительность.       — Мне так жаль, представить не могу, что сейчас чувствуют мальчики.       Все представители мужского пола у Виктории звались «мальчиками», пока не достигали пятидесяти или не пытались доказать ей обратное. Артур, по ее логике, вообще молокосос по сравнению с Патриком и Нилом.       — Думаю, мы все были готовы. Она сильно болела. Прекрасный был человек.       Я вскинула глаза. Просто замечательный. Не старуха, а мечта. Она бесила меня, шантажировала сына, сводила Патрика со шлюхами и старалась запечатлеть измену, дряхлыми руками подсыпала отраву в кофе и ему на семейных застольях. Возможно, мое здоровье после ее смерти только улучшится: перестану кашлять, мучиться от головных болей, периодических запоров и биться в конвульсиях в красные дни. Взгляд мой впился в Артура. Он минуту простоял над матерью, попросил служащих закрыть гроб, а потом будто бы одумался, дернулся вперед, остановил людей. Патрик наклонился ко мне и шепнул:       — Надумал ее оживлять?       Я прикрыла улыбку рукой и пожала плечами. Артур тем временем покинул кладбище на пару минут. Уж лучше бы он не возвращался. Но тогда мы об этом не думали. Я проследила за ним и хмыкнула:       — Может хочет еще раз убить ее лично?       — Вот это аттракцион, — Патрик шагнул к гробу и посмотрел на Нила. Похоже, мы одни не знали, что проиходит. Артур вернулся и объяснился. В руках он держал футляр с любимым колье Мадам Ферро. Артур с нежной улыбкой открыл коробочку с украшением и смело шагнул к коробке с матерью, вздохнул и подозвал гостей. Я пропустила черные костюмы, медлительные и суетливые одновременно, мимо себя. Пусть они насладятся видом восковой старухи, если она за свои восемьдесять семь лет не успела им надоесть. На лица особо не смотрела. Было неинтересно. Мой нос поровнялся с плечом Виктории и уловил ванильные флюиды, но как бы она не старалась создать себе ауру волшебной принцессы единорогов, все знали, что на самом деле Виктория — истеричка, запихивающая в себя ведра таблеток. Говорят, однажды она даже схватилась за ствол, угрожала убить себя, если Артур не переключит свое внимание с матери на собственную жену. Как унизительно. От нее смердило слабостью и эгоизмом, замаскированными сладчайшими ароматами. Я отодвинулась и задержала дыхание. Патрик был выше, стоял прямо у гроба. Кучка людей волной прибила его к изголовью гроба. Он застыл как вкопанный и смотрел на тело. Даже не моргал, а потом медленно поднял на меня глаза. Он был в ужасе. Линда заплакала. Виктория подхватила ее рев. Более уравновешенные люди начали их утешать.       — Мы готовы закрывать гроб, — сказал Артур.       — Могу ли я… еще немного… ну, Вы понимаете, — прервал их Патрик, и все взгляды устремились на него. Он горько улыбнулся. Братья переглянулись между собой и понимающе кивнули. Я удивилась. Зачем тянуть? Хороните ее и дело с концом, а то вдруг еще очнется…       Но Патрик не торопился. Он склонился над телом матери. Со стороны мой муж, наверное выглядел надменно, оттягивая ключевой момент похорон. Но мне его наигранное сожаление казалось странным. Взгляд пустел. Лицо бледнело. Он пальцем оттянул ворот рубашки и поднял голову.       — А ты не хочешь с ней попрощаться? — подошел ко мне Артур. Он держал под руку темноволосого сына. Я сначала смерила его презрительным взглядом, мол, ты издеваешься что ли, а затем вздохнула, поддалась его честнейшему и искреннейшему виду и подошла к мужу.       Сначала полсекунды пялилась на него, а затем все-таки в последний раз взглянула на Мадам Ферро. Хотела потешить свое самолюбие, убедиться, что победила в нашей мало кому известной битве за среднего сына Ферро и что эта сволочь больше не причинит нашему браку никакого вреда. И бог мой! Я чуть сама не умерла! На шее у старухи Артур оставил гигантское бриллиантовое ожерелье.       Блестящие, манящие, отражающие серое небо камни заставили мое сердце пропустить пару ударов. Костяшки пальцев коснулись рукава Патрика, и схватила его за руку. Меня вдруг затошнило. Я захотела это ожерелье! Захотела взять и сдернуть его с тощей белой шеи! Ты посчитаешь меня ненормальной, сестренка, но теперь мне казалось, что старуха лицемерит и дразнит меня даже будучи мёртвой, принимает ванну в адском котле, попивает шампанское и смеется: я уношу в могилу, возможно, десять миллионов долларов и твое счастливое будущее, мерзкая невестка Сюзи. Пришлось сомкнуть челюсти, чтобы не ответить обидчице. Патрик шумно дышал. В моих ушах стучало. Во рту скопилась слюна. Я вдруг почувствовала на своей голой шее холодок, на месте которого могли греться бриллианты. Их не пересчитать. Два ряда драгоценных камней с небольшими нитями, каплями, растекающимися вниз по шее, оканчивались еще более громадными камнями, бриллиантами размером с пурпурный виноград. И если Патрик любовался своей матерью, я — ее шеей. Я хотела это ожерелье сильнее всего на свете!       Его дальнейшая судьба — большая дилемма, которая стоит целое состояние. Я могла наклониться к Мадам Ферро и с легкостью убедить ее хладный труп, что ожерелье останется в хороших руках, выручка — тоже. Но разве реально продать такую драгоценность, ни разу на себя не примерив? Не воспользовавшись моментом представить себя в ином свете, Богиней, в одно мгновение меняющей мир у себя под ногами. И все оборачиваются, разглядывают тебя и вдруг резко опускают вниз глаза, потому что догадываются, что недостойны воочию наблюдать за восхождением новой звезды. Я хочу это ожерелье. Я бы все отдала, чтобы холодные камни, заточенные в белом золоте, коснулись моей шеи. На коже появились мурашки от удовольствия. Я задрожала.       — Ты чего? Плачешь?       Мягкий тон Патрика заставил меня очнуться. Пора закрывать гроб. Артур стоял позади, намекая, что гости не будут ждать двух, приглашенных из вежливости уродов, которым не место в этой семье. Я взглянула на мужа. Его лоб вспотел. Потные ладони дотронулись до моих рук и спины и прижали к груди. Я разрыдалась, оглушив роптавших за спиной родственничков. Потекла тушь. Они не понимали несправедливости! Не понимали! Из готической принцессы я превратилась в беспомощного представителя панк-культуры с абсолютно белой кожей и черными разводами под глазами. Злые языки шарили по коже, платью, пытались проникнуть в чужую жизнь. Патрик держал меня за руку, и мы оба не сводили глаз с гроба. Я почувствовала, как необрезанные шипы роз впиваются мне в кожу, но боли я не чувствовала. Только ярость. Но разве я могла назвать это гробом? Нет. Это сундук с сокровищами, ларец с бриллиантами, и я только его нашла, а теперь теряла, наблюдала, как блестящая крышка гроба скрывается под грязными, влажными комьями земли, и рыдала. Виктория попыталась меня утешить, обнять, сделать вид, будто мы близки и разделяем горе друг друга, но что богатенькая дылда может знать о нашем с Патриком нищем будущем?       Она бы никогда не догадалась о причине моих слез. Мы бы зажили новую жизнь, достойную, красивую. Патрик не должен был узнать о моем хитром плане. Едва ли он заметит, если в нашем доме вдруг появятся дополнительные средства. Я успокоилась, наблюдала за багровыми букетами роз, опускающимися на землю. Отдала Патрику цветы. Он последний раз опустился перед матерью на одно колено и возложил букет поверх остальных цветов. А я тем временем постепенно, основываясь на разной психологической литературе и мотивирующих постах в соцсетях, подумывала, как бы завладеть ожерельем. Вялая, женская беспомощность сменилась страстью и возвышающей яростью. Похороны обрели вид шахматной доски, где толкались черные фигуры, не давая белой королеве выжить. И не к кому было обратиться. Конечно, я бы с удовольствием подошла к мужу, уронила ему руку на плечо и поставила ультиматум: выбирай — я или твоя мамаша. Определенно, мне нужна была мужская рука, желательно две, чтобы откопали гроб. Я не хочу ни с кем делиться своей добычей, но одна справиться не смогу. От лопаты останутся вздутые красные мозоли и занозы. Перчатки оставят на коже мозоли. Да и когда я успею купить перчатки? Я сломаю дорогой маникюр, придется прятать руки пару недель. Ходить с обломками и кровавыми пальцами. Так и представляю, как у меня за спиной на домашнем ламинате появляются длинные кровавые полосы, будто бы маньяк тащил свежую жертву с отрезанными пальцами по полу, пока она искала, обо что бы зацепиться. Я бросила взгляд на Линду и представила ее лицо на месте жертвы. В моих фантазиях ей — пышной, давно угасшей жещине, чья круглая черепушка с маленьким лбом и далеко расположенными глазами зациклилась на семейной утопии, — не выжить. Наши взгляды встретились. И я вдруг поняла, что мне не нужна помощь членов семьи Ферро, напыщенных и глупых настолько, чтобы оставлять на могиле сумасбродной матери-тирана большие яркие букеты с чистыми лепестками. Уж лучше бы сжечь эту ведьму и развеять прах над навозной кучей.       Хотелось уйти. Похороны длились слишком долго. Я начала разглядывать соседние плиты и надгробия, запоминать имена, по которым буду ориентроваться, если вернусь. А я точно вернусь за своими камнями. Очень хотелось уйти и позвонить, но Виктория задержала процессию своим неожиданно начавшимся приступом истерии. Она валялась по траве и громко рыдала. Патрик посматривал на часы, пока все остальные пытались успокоить жалкую немку. Я люблю своего мужа, сестра. Очень люблю. Мое сердце принадлежит только моему мужу, он еще в старших классах пометил меня и привязал к ноге. Но есть один минус в нашем браке: Патрик не будет выкапывать свою мать. А, да? — удивлённо спросишь ты. А, да, — отвечу я.       Именно для таких злых и безнравственных делишек и нужны любовники. Молодые, физически одаренные парни, которые возьмут лопату и будут копать, пока ты нежно шепчешь им о награде. А что они получат? Просто секс. Дело непыльное, по цене ожерелья. Такого дорогого перепихона у парнишки, возможно, никогда не будет. Да хоть прям там, на кладбище (надеюсь, нет, я же Ферро, человек высоких нравов).       Пока Виктория приходила в себя, бумажными платочками вытирала сопли и промакивала влажную кожу, я смотрела на нее и постукивала носком туфли по земле. В голове крутился один и тот же вопрос: как же быть, как же быть…       Через полчаса мы уже шли обратно и я вновь пыталась запомнить каждый свой шаг, но не из-за первопричины, лучшего в мире дня, а для того, чтобы ночью без труда отыскать ее надгробие. Это было сложно. Особо примечательных деталей я не нашла, скорее всего буду ориентироваться по цветам на могилах, если их не выбросят.       Как Патрик и обещал, нам пришлось остаться в общем семейном убежище до вечера. Когда только-только перешагиваешь порог современного замка Ферро, то едва осмеливаешься дышать, удивляешься, оказываешься в настоящем кукольном доме с высокими потолками и миниатюрной мебелью. Бог играет грешными тушами в этом доме, руками раздвигает края дорогой коробки, увешанной люстрами, аукционными картинами и тяжелыми шторами, заглядывает внутрь, наверняка грязно бранится и бросает своих кукол. А те, ничего не замечая, так и продолжают каждый день хрустеть костями и восхищаться накопленными индийскими безделушками. Особенно семья Ферро любила слонов. Пока ищешь ванную комнату, наткнешься на несколько штук, привезенных из Индии. Бродишь, считаешь, разглядываешь узоры на ногах, трогаешь бивни, настоящие, вырванные у живых животных только ради того, чтобы Ферро хвастались своим символом силы и мудрости. Кажется, у них даже был семейный герб… Какая глупость, богатым уродам просто скучно, поэтому они тратят зеленые на слонов, фарфор на круглом дубовом столе, шелковые салфетки, которые мы постелили на колени, собравшись на поминальный обед. Скатерть щекотала опущенные на колени кисти. Я вдыхала запах сигарет Нила и пялилась в пустую тарелку. Тем временем душа моя благоговейно скакала по выдуманным полям с ожерельем и Майклом.       Перевернула голову верх дном, перелопатила все свои знания, воспоминания о фильмах и книгах, где фигурировали кладбища, грабители, нерадивые невестки. Я сделаю это сегодня. Я заплачу охране. Как просто, верно сестренка? Раз воровать легко, почему люди все еще работают? Я поморщилась и посмотрела на Патрика. Наверное, по моему лицу он опознал активный мыслительный процесс, рука его плавно перенеслась на мою кисть и сжала покрепче. Ты думаешь мне тяжело, дорогой? Мы не горевали.       Быть может, если бы у Патрика были яйца, мы бы уже уехали, но он молча уткнулся носом в тарелку и указательным пальцем поправлял приборы. Они плавно перемещались по скатерти. Взгляды родственников скользили друг по другу.              Пора начинать праздник. Мы с мужем успешно избегали возможности произнести тост. Первой сдалась Виктория, наполнила себе бокал красного полусладкого, отхлебнула и начала речь, чтобы заодно похвастаться не зря потраченными деньгами на ораторские курсы. Итак, всех присутствующих ожидало банальное начало, затрагивающие самые важные эпизоды жизненной драмы Матильды Ферро. Она родилась в пятидесятых (кому какое дело), в семье простых сапожников (Патрик говорил, что их семья никогда не была простой, и те сапожники обували известных актеров и чиновников, а также их признанных и непризнанных жен и детей). Свою семью Матильда окружила любовью и заботой, посвятила жизнь искусству, благотворительности, литературе. Матильда писала чудесные стихи, подбирала необычные метафоры. Короче, полупьяная ода Виктории заняла минут десять, а потом ее словесный поток иссяк, и она расплакалась. Ее тоска оправдана щедрыми подарками свекрови и именем Артура в завещании. Любимый сынок, любимая невестка, любимые внуки получили самые лучшие подарки и восхваляли своего идола, вылизывали пол, по которому шаркали ее жесткие ступни.                   Выловив из ямы ожерелье, я не получу и половины тех денег, которыми теперь обладал младший брат Ферро. Артуру лучше поберечься, богатые жены гораздо лучше себя чувствуют, когда становятся ну очень богатыми вдовами. Молодеют на глазах. До кончиков ногтей напитываются свободолюбием и сексуальностью за бешеные деньги. Пора признать, что я завидую и даже уважаю Артура за терпение, поэтому даже не дергаюсь, пока он рассказывает о своей мамке небылицы. Младший Ферро закончил любимой фразой своего шестилетнего сынишки. Мама была обалденной. Все вежливо улыбаются, кроме Патрика. Слово Нилу, но он молчит, вступает Линда. Несет чушь. От платья чешутся плечи. Мне хочется позвонить Майклу и рассказать ему свой гениальный план.       Встаю из-за стола, собираюсь запереться в ванной. Лучше в той, на втором этаже, между двумя деревянными слониками. Вряд ли пропущу что-то интересное, хотя как хорошей жене мне следовало бы остаться и поддержать мужа, когда придет его черед открыть рот и воспеть собственную мать. Семья проводила меня взглядами до выхода из столовой. Я скрылась из виду и почувствовала, будто снова могу дышать полной грудью. Сама того не замечая, засеменила в ванную, заперлась и всем телом прислонилась к холодной двери. Пальцы сжимали маленький замок, пока не побелели. Я взяла себя в руки и обхватила плечи. Даже не подозревая, сколько в моем плане дыр, я уже звонила любовнику. Прозрела всего на секунду, сердце подсказывало, что невозможно ограбить мертвеца без последствий, но гудки в ухе прекратились, — Майкл взял трубку.       — Детка?       Меня передернуло, едва не стошнило. Не имею ничего против флирта и ласковых прозвищ, но сейчас я бы утопила Майкла с его «деткой» в унитазе. Мне следовало быть такой милой и убедительной как никогда раньше. Закружилась голова. Я присела на край джакузи и выдохнула, прижала руку к горлу и нежным полушепотом произнесла:       — Привет, я соскучилась…       — Я тоже, детка. Бог мой, я сейчас ему гланды вырву. Что за идиот…       — Хочешь, можешь приехать…       — Конечно! Ты дома сейчас?       Хотела бы я быть дома, плескаться в горячей ванне, потягивать вино и смотреть какое-нибудь кино на телефоне.       — Не совсем, — игриво ответила я, чувствуя себя при этом последней идиоткой. Как выложить ему план? Какими словами? Я прокашлялась и добавила более серьезным тоном, — Нет, вообще нет. Я в доме семьи своего мужа. Здесь ужасно.       Тут я его не обманула. Невидимая тень, собирательный образ призраков Ферро, ходит по пятам и желает впиться зубами в глотку. В особняке пахнет старостью. Пахнет тяжелым парфюмом Матильды, если сильно зажмуриться, можно даже услышать ее голос, точнее, те всхлипы и шумные вздохи, которые она издавала, как только я попадалась ей на глаза. Мне надо бы перейти к плану действий, но я не спешу. Помучаю его, скажу, чтобы приехал.       — Но что ты там делаешь? — перебивает он мои мысли своим тупым вопросом. Не в этом дело, ребенок! Следует переформулировать вопрос: Зачем Провидение позволило мне увидеть ожерелье, захватившее все мое внимание, ставшее для меня все равно, что спасательным кругом. Бог уже греет в микроволновке попкорн, когда я сообщаю Майклу:       — Хороню свою свекровь. Пришлось. Мы можем увидиться сегодня ночью на городском кладбище?       — Чтооо?       Что, что, идиот? Не выношу, когда он ведет себя, как пубертатный школьник. В конце концов, Майкл выпустился из последнего класса полтора года назад.       — Территория дома охраняется. Будут проблемы, если нас заметят.       — Так давай завтра увидимся, когда все успокоится?       Боже, я будто обрезала разноцветные проводочки у бомбы. Очень жаль, что со мной не Патрик. Он легок на подъем. Именно поэтому Патрик — муж, а Майкл — любовник, чей статус истекает.       — Нет! Сегодня! — громко вскрикнула я, а затем прикрыла себе рот, испугавшись, что Майкл обидится и бросит трубку. Мне оставалось лишь блеять и надеется на его уступчивость:       — Я не... не могу без тебя. Ты мне нужен. Очень.       — А… ну ок. Я приеду, скинешь адрес.       — Конечно! — я радостно захлопала ладошкой по коленке и искренне улыбнулась. Стоял бы он передо мной, точно бы набросилась с поцелуями.— Боже, как я тебя люблю! Ты самый лучший!       Я бросила трубку, послала заготовленную смс с адресом. Майкл не успел признаться в ответной любви. Нет времени на телячьи нежности. Я огляделась. Туалет, как и весь дом, выглядел красиво, но несуразно. Слишком маленькая ванная, слишком маленькая люстра. Здесь темно. За время моего отсутствия на мраморных стенах появились поручни. Они все портили. Весь стиль. Кажется, я зашла в туалет для инвалидов.       Нужно вернуться к мужу и его семейке. Надеюсь, им хватит вежливости не обсуждать мое долгое отсутствие. К счастью, мне повезло родиться женщиной, мы можем проводить в туалетах по полчаса и не оправдываться за это. И неважно, подкрашиваю ли я губы или умоляю любовника помочь мне откопать старушку. Я открыла дверь и тихонько покинула ванную, спустилась вниз по лестнице, зашла в столовую, поймала на себе несколько быстрых, незаинтересованных взглядов и села на свое место рядом с законным супругом, точнее, с пустым креслом, где тот должен был сидеть. На столе уже стояли салат и горячее. Блеск нарезанных овощей под маслом напоминал о бриллиантах, поэтому я ненормально радовалась, пока накладывала салат в свою тарелку, при этом выбирая все, что не так сильно блестело: кукурузу, зелень, моцареллу, фасоль. В конце концов, в тарелке остались только большие доли ярких помидоров, смоченных в бледном соусе, — я проткнула кусочек вилкой и закинула в рот, — Да! Майонезе! Фу, ты же любишь майонез, но я — нет. Помидоры обиженно хлюпают, когда придавливаешь их вилкой. Зубцы впиваются в кожицу. Во рту влажно, немного кисло, холодно. Очень эфемерно. Слишком много ответственности и метафоричности на один кусочек помидора. Впервые я захотела, чтобы во рту у меня были камни вместо овощей. Я бы сломала зубы, но разбогатела.       Все затихло. Члены семьи стучали приборами по тарелкам, молчали. Неестественно молчали, хоронили свое желание, свою обязанность узнавать и заботиться о жизни Матильды. Когда-нибудь ее место займет Линда или Виктория, зависит от того, чей муж умрет раньше. Им в этом доме рады. Прислуга будет протирать с них пыль. А я с удовольствием погляжу на их ссохшиеся руки, ноги, впалые, бледные лица с застывшей гордыней.       Виктория попыталась нарушить тишину и рассказала смешной случай про свою дочку, что-то про мороженое. Она оживила стол. Линда поддержала ее попытку и тоже начала делиться забавными семейными историями. Я не слушала. Где же Патрик?       Буквально через три часа я стану очень богатой, поэтому сейчас мне остается только прятать свою улыбку и тихо жевать помидоры. Патрик вернулся за стол и сел рядом. Он был взвинчен, кажется. Затряс ногой, коленка жила отдельно, сходила с ума.       Трапезу зввершила Линда, причем в самой грубой форме. Она сказала нам уезжать домой, боялась, что в доме найдется место для многочисленных бабулек-подружек Матильды, но ее сын с бездетной женой не влезут ни в одну из каморок, поэтому в двенадцать ночи я зевала в такси.       Патрик все еще молчал, он не запротестовал, когда нас выгоняли. Не люблю, когда муж долго молчит и пялится в пустоту. На имбирно бледном лице застыли ненависть и волнение. Ненавижу, когда Патрик переживает. Не то что бы он не имеет права на волнения, но именно так я и считаю. Ему все падало с неба. Но сегодня я должна успокоить его и уложить спать, чтобы он не мешался под ногами.       — Знаешь, — вдруг сказал Патрик, — у мамы было красивое ожерелье. Я не видел его раньше.       — Да. Красивое. Мы переглянулись. Я сглотнула, не хотела конкурировать с мужем за бриллианты, боялась, что меня раскусят, план раскроют. Даже едва не засмеялась от волнения. Но ни одна мышца не дернулась на лице Патрика, и он задумчиво отвернулся к окну. У меня чесались руки, всю поездку я шуршала ногтями по коже, а когда включила дома в коридоре свет, увидела, что ладони покрывают красные полосы, в некоторых местах проступила кровь. Патрик тут же скрылся у себя. И я вдруг разозлилась на него, мог бы хоть обнять меня на ночь. Я осталась одна в коридоре, обернулась, посмотрела в маленькую, квадратную, застекленную прорезь в двери. Хорошая погода, чтобы выкопать труп. Пора действовать.       Я вошла в свою комнату, сняла платье, оставила его на застеленной кровати, поглядела на свое обвисшее в некоторых местах тельце и пообещала заняться спортом или начать правильно питаться. Потом заведу себе блог про еду, моду или женскую психологию. Красота, разве нет?       Заказала такси. Пришлось ударять пальцем по стеклу смартфона несколько раз, чтобы программа заработала и оформила заказ. Все время нервно выглядывала в окно и теребила пальцами штору. Увидела огни, вдруг испугалась собственной решимости. Сердце пропустило удар. Нет, цвет не сходится. А потом я поняла, что все еще полуголая и впервые поймала себя на мысли, что не знаю, как лучше одеться. Отбросила телефон на кровать. Грабители ходят в черном, для успешности я должна соответствовать общим стандартам, поэтому взяла свой стильный, бархатный спортивный костюм с красивым рисунком пайеточек. Я притащила его из Милана и редко куда выгуливала. На голые ноги надела кроссовки. Схватила бархатные перчатки. Что поделать, какие есть. Телефон завибрировал. Эфемерный покой улетучился, ноги задрожали. Я несмело шагнула к постели и со всей осторожностью нажала на экран. Такси приехало. Вот идиотка, трусиха с глобальными планами! Я высунула морду в окно и действительно увидела у забора машину. Нужного черного цвета. Прекрасно. Очень тематично. Глаза устремились на дверь. Пора выходить из дома. Сначала я ступала медленно, комично, тонкими контурами рук изображая волны, застывая в необычных позах и стараясь не издавать не звука, а потом мне надоело корчить из себя мима, и я просеменила к выходу маленькими, быстрыми шажочками.       Знаю, знаю, ты думаешь, что я опрометчивая. Все дело в подсознании. В глубине души я хотела, чтобы муж поймал меня, встряхнул как следует и заставил оправдываться. Это вроде по-мужски. Спустилась на первый этаж и напряглась. Не хватало застать мужа с бутылочкой пива у холодильника. Своими заспанными глазками он будет пялиться на необычную картину и задавать глупые вопросы. Если бы Патрик согласился помочь мне откопать свою мать, я бы вышла за него замуж еще раз, я бы отдалась ему вся без остатка, я бы… я бы… и прочее. Но ты уже устала это слушать.       Только не смейся, но кажется, наш с Патриком семейный уклад заимствован у восточных супружеских пар. Я, словно китайская наложница, могу до бесконечности тухнуть в пустой комнате, пока супруг не окажет мне честь и не посетит мою спальню, а после пятнадцати минут страсти он все равно возвращается в свою комнату. Дом непроизвольно делится на мужскую и женскую половину.       Ощущения отвратительные, но делать нечего. Разводиться я не планирую, более того, в ближайшем будущем именно мне уготована судьба спасительницы брака с кучей капусты в карманах. Однако, признавая свою слабость и зависимость от мужа, садясь в такси, все равно выглядываюсь в окошки дома. Не горит ли свет? Темно. Успокаиваюсь. Поверх спортивного костюма легкое пальто, края которого подрагивают из-за холодного кондиционерного напора. Водитель ехал молча, но, когда в навигаторе черно-белый флажок уткнулся в городское кладбище, он напрягся, побледнел и стал ерзать в кресле, думал, что телефон подвергся влиянию потусторонних сил или его пассажирка сама призрак. Короче, эта лысая дубина с баранкой отказалась высаживать меня у ворот кладбища из-за суеверных предрассудков, и мне пришлось пройти около ста метров от какой-то остановки до своей изначальной цели. А на улице холодно. И вообще-то страшно. Если я умру, точно буду преследовать таксиста. Мудила. Все мужики — уроды. И Майкл в том числе, он припарковал велик у самых ворот и призраком шнырял между могилками, рассматривая надписи. Сначала я хотел было окрикнуть его, а затем крепко сомкнула губы и перепугалась. Как он прошел через охрану? Я прокралась мимо будки и приоткрытых ворот. Неужели ради меня он избавился от охранника? Убил? Дал взятку? Я с самыми нехорошими мыслями заглянула в будку и не нашла там ничего примечательного. Брошенные книги учета, на них кроссворд, проводные старые наушники и открытая пачка сигарет. Нужно торопиться. Он скоро докурит и вернется. За будкой стояло несколько лопат и перепачканных тачек. Вдруг тяжелые руки упали мне на плечи.       — Бу… — Майкл легонько дунул мне в ухо и тут же получил звонкую пощечину. Не хочу долго объясняться, я видела его, но нельзя пугать друг друга ночью на кладбище. Правда, долго на него злиться нельзя. Он был милым. Рыжим, с острым носом и большими зелеными глазами. Иногда у меня складывалось ощущение, что он должен был родиться женщиной.       — Пошли отсюда? Я повернулась, заглянула дурачку в глаза и мотнула головой в сторону инструментов у ворот. Милый, у меня на тебя планы.       — Бери лопату и пошли.       — Чтооо?       — Лопату, — прорычала я, еще не отходя от испуга, и указала пальцем на склад за будкой.       — Зачем? — захныкал Майкл. Я набрала в грудь побольше воздуха и тихо произнесла:       — Хорошо. Я сама возьму.       — Ты не хочешь объясниться? — своим вопросом он остановил меня на полпути к лопате и заставил задуматься. Да, пора бы ему узнать.       — Я хочу закончить дело, потом поехать в отель, возможно, потрахаться, принять горячую ванну и выпить шампанского.       — Что за дело?       — Боже… Майкл, я хочу выкопать свою свекровь, — вместо крика я перешла на шепот. В другой обстановке я бы уже орала.       — Но… зачем…?       Опять тупые вопросы! Да что ж ты будешь делать… Я снова попыталась себя успокоить. Взяла лопату. Удача на моей стороне.        — У нее на шее застегнуто мое будущее. Мое ожерелье!       — Каким образом у нее оказалось твое ожерелье?       — Расскажу, когда закончим.       Я дернулась в сторону тропинки, ведущей к ее свежей могиле. На кладбище пахло скошенной травой. Приятный аромат для неприятного места. Зелень щекотала голые щиколотки. Лопата мешала идти, цеплялась острием о землю. Майкл засунул руки в карманы и послушно ступал следом. Дул холодный ветер. Завтра я проснусь с простудой, а пока всматриваюсь в имена и цветы около надгробий.       Я не верю в потустороннее, но все равно немного боюсь. Впереди — мрачное будущее. Вглядываюсь в каждую буковку на одинаковых серых плитах. Жду, что вот-вот из земли вырвется рука и утянет меня за собой. В ушах слегка звенит. Кое-как не без помощи интуиции отыскала верный путь к ее надгробию. Но к моему великому удивлению, мы с Майклом оказались не единственными, кто не желал прощаться со старухой Ферро. Какой-то человек в толстовке и джинсах только что закончил копать, воткнул лопату в землю и присел над ямой. Капюшон не давал разглядеть лица. И тут, представь себе, я вдруг так разозлилась. Кто-то посягнул на мое ожерелье, а я его первая увидела! Первая! Я! Мое! Пальцы сжали лопату. Сердце забилось чаще. Зубы заскрепели, гнев достиг пика, я вскипела, словно чайник, и бросилась в бой. Высоко подняв острие лопаты, побежала вперед. Майкл закричал, враг обернулся и отпрянул назад. Лезвие лопаты со свистом разрезало воздух прямо перед его носом. Фигура повалилась на траву, задрожала. Капюшон спал. Я стояла в ночной тиши, тыча лопатой в гадкого воришку. А им оказался мой муж. Мой Патрик. Мы смотрели друг на друга большими блестящими глазами.       Всего на долю секунды я почувствовала такой бурный восторг, обожание и страсть, что готова была трахнуться с супругом прямо на кладбище.       Затем мне в голову пришла другая мысль: вот дерьмо, придется делить добычу.