The River of Time

Весна в Хогвартсе не прощает беспечности. Шипастые сквозняки пробирают до самых косточек, и лишь согревающие чары спасают от перспективы подхватить простуду в самый неподходящий момент. Небо хмурится с самого утра, но Гермиона всё равно поднимается в совятню, чтобы отправить сразу несколько писем — родителям, поинтересовавшимся заглянет ли дочь в магловский отчий дом на пасхальных каникулах, и Виктору, который в последнее время присылал все больше писем, намекая о возможности встретиться летом. Ответ успешно терялся за бесконечными тренировками, подготовками и прочими отмазками, чтобы не думать о жизни, которая продолжится после экзаменов как ни в чем не бывало. К тому же учеба, и правда, не оставляла и минуты свободного времени: у учеников все больше случались истерики, доводящие прямо до дверей мадам Помфри, и Гермиона едва сама сохраняла напускное спокойствие, тактично напоминая друзьям о приближающихся экзаменах, при упоминании которых они зеленели, как от блевательных батончиков Фреда. Примерно такую же тошноту Грейнджер испытывала каждый раз, когда думала о приближающемся условленном часе, отведенным теперь не для душевных бесед, а для бесконечных споров с Ланселотом. Масло в огонь подлила и Полумна на последнем занятии ОД, когда, выпучив свои глаза-галеоны, поинтересовалась, не сошла ли Гермиона еще с ума от долгого взаимодействия тетради Арбакейна — а то видите ли летающие вокруг неё нарглы говорят о её полностью затуманенном рассудке. Пришлось призвать все имеющееся самообладание, чтобы сделать вид, что она очень увлечена объяснениями Гарри, вместо того чтобы слушать чушь о том, как ей будут вскрывать мозг в больнице святого Мунго. С тем же отстранённым видом, она провожает сову, уносящуюся за серый горизонт, с двумя прикрепленными к лапкам письмами. Как только Гермиона выходит обратно, дождь начинается внезапно, как это часто бывает в Шотландии: сначала небо просто сдавленно тянется тучами, воздух замирает, становится тяжёлым, и вот — как по щелчку — вода валится с небес отвесными потоками. Гермиона бежит по мосту от совятни, пригибаясь под свистом ветра, придерживая бесполезный капюшон одной рукой, а другой — кутаясь в мантию, но капли пробивают ткань мгновенно. Вскоре волосы прилипают к щекам, а вода стекает по шее за ворот. Мокрая каменная дорожка стремительно блестит от воды, воздух пахнет землёй и сыростью. Промокшая насквозь, злая и продрогшая, она сворачивает на тропинку, ведущую обратно к замку. И именно там, конечно, как по заказу, навстречу, с другой стороны двора появляется Малфой. На нём — длинная, безупречно сидящая чёрная мантия. Волосы, как всегда, аккуратно зачёсаны. Над головой — тёмный зонт с серебристой ручкой, который, судя по всему, по волшебству сам находит угол и держит нужную высоту. Из всех возможных мест в Хогвартсе ему почему-то тоже понадобилось выбраться из замка, именно сейчас. Прелестно. — Бежала, Грейнджер? — лениво интересуется Малфой, едва заметно приподняв бровь. — Какое срочно дело сорвало тебя под ливень? Письмо? Изменяла тетрадке со своим болгарином? Или готовила сюрприз Хагриду на день рождения? Хотя, признаться, разницы не вижу. Оба рычат и плохо говорят по-английски. Он почти догоняет её — она замедляется, потому что земля под ногами скользкая, ботинки увязают в мокром мху, но она держит спину прямо, больше не страшась тяжести ледяного дождя. Гермиона не удостаивает его взглядом и резко сворачивает на гравиевую дорожку, ведущую ко входу. — Переживаешь, что мое письмо снова не тебе? Он усмехается — не грубо, скорее с той ленивой изысканностью, которая свойственна людям, уверенным в себе с рождения. — О, если бы я получил письмо от тебя, Грейнджер, я бы, пожалуй, пережил лёгкий нервный срыв. Или закричал трижды на латыни от ужаса. — Не бойся, ты узнаешь ответ первым, — усмехается Гермиона, наконец повернув к нему голову и тыльной стороной ладони убирает прилипшие к вискам мокрые пряди. — Когда вскроешь очередной адресованный мне конверт. Ты ведь не можешь без этого — не засунуть свою змеиную пасть в чужие дела, чтобы почувствовать себя важным. Он хмыкает. Порыв ветра наклоняет зонт в сторону чуть ближе, заставляет озябшие пальцы сжать ворот мантии крепче. — Представь себе, Грейнджер, я читаю письма только тогда, когда в них есть смысловая нагрузка. Ты же, насколько я помню, склонна злоупотреблять причастными оборотами и душевными стенаниями. — Не все, Драко, ограничиваются доносами и нарциссизмом. Некоторым удаётся говорить о чувствах не на языке собственного эго. — Чувства. — Он растягивает слово с наслаждением, передразнивая. — Ты правда считаешь, что чувства передаются через клочок пергамента, пропитанный чернилами и манией контроля? Гермиона стискивает зубы. Несложно догадаться, что речь давно идет не о письмах, а о конкретной переписке. В затрепанной тетради. Даже смешно, что эта тема до сих пор не оставляет его в покое. — Удивительно, что ты вообще знаешь слово «чувства», — парирует Гермиона. Ледяные капли давно перестают стекать за ворот, и голос звучит тверже. — Думала, его выжгли у вас на семейном гербе. Чтобы не отвлекать от девиза «Гордость, Предрассудки и Платиновая причёска». Она косится на него. Драко смотрит вперёд, кривит губы, почти незлобно, и низко, чуть приглушенно смеётся. Искренне. — Ты всё-таки бываешь остроумна, Грейнджер, а не только занудлива. Тебе для этого только нужно стать немного влажной. Последние слова едва не выбивают почву из-под ног. Гермиона оступается на скользком камне — нога уходит вбок, она резко хватается за то, что ближе всего — ручку зонта. Её озябшие пальцы накрывают чужие. Горячие, уверенные. Слишком близко. Малфой не отдёргивает руку. Напротив — на долю секунды его пальцы будто крепче сжимаются. И тогда Гермиона осознает: дождь давно перестал бить по плечам. Зонт все это время покрывал не только его, но и её. Словно случайно. Она смотрит на него, он — на неё. Улыбка на его губах становится тоньше. Почти вянет. В глазах — что-то хищное, непонятное и… странно мягкое. Гермиона не убирает руку. Их пальцы всё ещё соприкасаются, когда он, не глядя, произносит: — Знаешь, Грейнджер, если ты ещё раз споткнёшься, я сочту это за флирт. — Твое эго, Малфой, готово любое дуновение ветра принимать за флирт. Он усмехается краешком губ. Они продолжают идти. Молчание между ними — острое, наполненное. Их шаги становятся синхронными. Ливень всё ещё льёт стеной, но они уже не бегут, не спешат. А просто идут. Медленно. Вместе. Под одним зонтом. Если бы Гермиона была склона к мистическому мышлению, склонному к той чуши, что несла Трелони, она бы поверила в некое предзнаменование. Дурное или благое — сложно сказать. Но сжимающую душу в крохотный трепещущий снитч. Когда перед ними возникает вход в замок, Гермиона наконец убирает руку с его, и они входят внутрь. Каждый расходится в разные стороны, но кожа под пальцами все еще горит, как прикосновения к пламени.

***

Дождь продолжает барабанить по витражному окну, как рой крохотных, но звонких льдинок. Хогвартс словно сжимается под тяжестью туч — старинный замок дышит каменной влагой. Гермиона сидит в кресле, укутанная в плед, с тетрадью на коленях. В камине потрескивает огонь, не дающий тепла. У неё внутри холод — жгучий и ледяной. Она перечитывает уже про третьему кругу написанные прошлым вечером строчки. То хаотично, то въедаясь в каждую букву. Гвиневра: «Полукровка я или нет — не имеет никакого значения. Речи о влиянии чистоты крови на магический мир — полное безумие, состоящее из заскорузлых принципов и запылившихся страхов. Я была лучшего о тебе мнения. Нет разницы кто ты — потомственный маг, полукровка или магл — магия открыта для всех одинаково, и все зависит не от текущей в нас крови, а от качества знаний и умелой практики. Если бы дело сводилось к одной крови, миру не понадобились бы школы. Если чистота крови так важна, почему в семьях чистокровных рождаются сквибы?» Ланселота: «Потому что магия вырождается. Сквибы — лучшее подтверждение тому, что магии из года в год наносится непоправимый ущерб, Гвиневра. И я считал, ты понимаешь это лучше других. Не ты ли говорила о несправедливости того, что мы живем в тени? Подумай только, наше министерство, скрытое под землей, как метафора состояния магического мира — мы прячемся в тени недостойных, слабых существ. Когда это их удел — трепетать и таиться в углах». Гвиневра: «Уверена, магловский мир принял бы нас, откройся мы ему со всей искренностью. Мы сами возвели стены из стереотипов и прошлых обид. Все мы в первую очередь люди. В волшебниках течет та же кровь, что и в маглах. Их кости ничем не отличаются от костей, как ты полагаешь, избранных». Ланселот: «Я слышал иное. Что маглы даже собственный род делят на достойных и недостойных. Сегрегация по цвету кожи, верованию в сверхъявственное и принадлежности к стране — разве не продукт магловской истории, воздвигшей между ними стены из стереотипов и страхов?» Гвиневра: «Для того, кто называл магловедение чушью ты слишком хорошо осведомлен в магловской истории». Ланселот: «Я слишком хорошо осведомлен в человеческой природе. И поверь, магическое общество уже переживало не единожды гонение от кучки невежд». Гвиневра: «Это было давно! С тех пор многое изменилось!» Ланселот: «Триста лет не такой большой срок в рамках исторической памяти». Гвиневра: «Но это не значит, что мы не должны предпринимать шаги к прогрессу. Если бы ничего не менялось, общество бы застряло в каменном веке. И именно такие консерваторы как ты исторически тормозили развитие. Прежде всего магловского мира. Потому что боялись расширить границы своего восприятия. Магам есть чему поучится у маглов, как маглам у магов». Ланселот: «Чему же, например?» Гвиневра: «Например, медицина. Колдомедицина застряла в средневековье. Колдомедики могли бы многому научиться в магловской медицине, чтобы быстрее и эффективнее оказывать медицинскую помощь. Не все раны волшебная палочка затягивает так успешно, как магловские инструменты». Ланслеота: «Полагаю, ты проверяла это на себе?» Гвиневра: «Именно так!» Ланселот: «Твоя вера в магловскую медицину трогательна, Гвиневра. И, возможно, даже благородна. Но позволь мне напомнить: маглы лечат тело, не имея ни малейшего понимания о душе. Об их методах — химических препаратах, вскрытиях, протезах — порой рассказывают как о героизме, но в них нет ни капли истинной сути исцеления. Магия — это гармония между телом, разумом и духом. Мы не затягиваем только раны — мы восстанавливаем целостность. Их «наука» основана на расчленении, наша — на объединении». Гвиневра: «И всё же, разве не замечательно, что у них есть технологии, которые могут поддерживать жизнь даже тогда, когда магия бессильна? У них есть аппараты для дыхания, сердечные трансплантации, методы стерилизации и диагностики, которых у магического мира попросту нет. Мы полагаемся на палочку — а если её нет? Или если нет волшебника рядом? Маглы научились обеспечивать системную помощь вне зависимости от личных способностей. Это не только практично — это гуманно». Ланселот: «И при этом у них умирают миллионы от болезней, которые у нас снимаются одним простым заклинанием. Их прогресс — не более чем заплатка на их слепоту. Как только ты поставишь их методы выше магии, ты тем самым признаешь магию ненужной, Гвиневра. А это уже шаг к самоуничтожению нашего наследия». Гвиневра: «Я не ставлю их методы выше. Я говорю о синтезе. Мы могли бы взять лучшее из обоих миров. Если бы перестали сжигать мосты и начали строить их. Магия — это дар, а не повод для гордыни. Если бы древние волшебники не отказались от взаимодействия с маглами, возможно, и у нас бы не было сквибов. Мы вырываемся из общего потока человечества, и удивляемся, что теряем силу. А вдруг сила — не в чистоте, а в связи?» Ланселот: «Ты прекрасно играешь словами. Но, к сожалению, ты говоришь о вещах, которые никогда не были проверены. Мы знаем, что чистокровные династии — это опора магического мира. Мы знаем, что с ослаблением контроля над вступлениями в брак, с наплывом маглорожденных, магия теряет стабильность. Профессора сами говорят, что дети ныне хуже справляются с чарами, самыми элементарными, чем столетие назад». Гвиневра: «А может, дело вовсе не в «разбавленной крови», а в том, что мы продолжаем учить по тем же учебникам, что и сто лет назад? Разве не странно, что в мире, где магия постоянно развивается, нас учат тем же заклинаниям, по тем же схемам, без переосмысления, без научного подхода? Маги утратили тягу к исследованию, к эксперименту. И обвиняют в этом маглорожденных? Удобно». Ланселот: «Удобно, потому что верно. Традиция — не враг, Гвиневра. Это якорь, не дающий утонуть. Ты хочешь реформ — и я тебя понимаю. Но разрушать структуру, не предложив новую — значит ослабить её. И в этот момент к нам ворвутся маглы. Не с цветами, как ты думаешь. А с оружием. Они не потерпят силы, которую не могут контролировать». Гвиневра: «Ты судишь о маглах, будто каждый из них — сжёгший ведьмака инквизитор. Но времена изменились. У них теперь есть идеи гуманизма, прав человека, демократии. Я не наивна, Ланселот. Но и ты не должен быть параноиком. Мир боится только того, чего не понимает. И если бы мы не скрывались, а объясняли, показывали, может, и не пришлось бы всё время защищаться». Ланселот: «Может быть. А может — именно так магия и исчезнет. Распылится в обществе, которое всё равняет до среднего. Маглы бы хотели, чтобы мы стали «как все». Но мы не как все, Гвиневра. Мы — хранители древнего знания. Нам не нужно растворяться. Нам нужно выстоять. И возвыситься, как раньше». Гвиневра: «Ты говоришь — растворение. Я — сотрудничество. Это разные вещи. Посмотри на эпоху Эдгара Лоухеда. Помнишь? XVII век, Шотландия. Он первым предложил создать систему магловских госпиталей, в которых ведьмы и знахари тайно помогали лечить чуму. Ты знаешь, сколько жизней это спасло? Они не просили платы. Они не требовали поклонения. Они просто помогали — и это был один из немногих моментов в истории, когда маги и маглы были союзниками, пусть и втайне». Ланселот: «И чем закончилась эта идиллия, Гвиневра? Охотой на ведьм. Сожжёнными живьём. Лондон, Салем, Тулуза. Тебе напомнить количество магов, выданных маглами, которым они спасли жизнь? Благодарность быстро превращается в страх, когда человек чувствует, что кто-то рядом способен на большее, чем он сам. Нам пришлось создать Международный Статут Секретности, чтобы выжить. Не для уединения — для самозащиты». Гвиневра: «Но времена были другими. Люди тогда верили в демонов, в чертей, в проклятия от каждой кривой тени. Это было не взаимодействие — это был страх перед неизвестным. Но были и другие примеры. Ты забыл Марию д’Орвиль, XVIII век, Франция. Маглорожденная ведьма, служившая при дворе как лекарка и прорицательница. Она вела двойную жизнь, лечила и магов, и маглов, спасла множество жизней благодаря открытости своих видений — и никогда не выдала тайны ни одной из сторон. Маги уважали её, маглы любили». Ланселот: «Её казнили за колдовство в 1792-м, Гвиневра. У неё были друзья, да. Но против страха друзей не выставишь. Я могу привести другой пример — Объединённое Сопротивление 1942 года. Когда маглы попытались использовать магов как оружие в своей войне. Они просили нас создавать «живые бомбы» — людей с непредсказуемой магией, которых можно было направить на врага. Помнишь, чем это кончилось? Массовые стирания памяти, исчезновение целых семей, депрессии у переживших вмешательство магловских «экспериментов». И ведь это — XX век. Цивилизованный, как ты говоришь». Гвиневра: «А ты забываешь сопротивление. Магов, которые отказались подчиниться. Магов, которые выступили за свободу — и их действия тогда вдохновили и магловских философов. Именно благодаря этому возникла идея «невыделяемых меньшинств» в правах человека, которая позже легла в основу многих магловских конституций. Не все маглы одинаковы, Ланселот. Как и не все маги — мудры. Мы должны судить не по страхам, а по выбору». Ланселот: «Я сужу по итогам. Каждый раз, когда мы приближаемся, происходит трагедия. Да, есть исключения — но они, как правило, платят страшную цену за своё великодушие. А я не желаю гибели магии. Мы как вид выживали благодаря обособленности. Это не презрение — это осторожность». Гвиневра: «А я говорю, что осторожность без открытости превращается в застой. Мы не должны забывать трагедии, но мы не должны в них застревать. Да, Салем, да, Охота на ведьм, да, войны. Но и маглы учатся. И если мы не подадим пример диалога — никто не подаст. История наносит нам шрамы, но она также даёт и шанс. Нам решать, что с этим шансом делать». Ланселот: «Ты рассуждаешь, как реформатор. А я — как хранитель. Не все реформы приносят прогресс». Тетрадь исписана — нетронутыми остаются несколько страниц. Гермиона неподвижно сидит в кресле, уставившись в последние строчки Ланселота. «Ты рассуждаешь, как реформатор. А я — как хранитель». Строка пульсирует в сознании, будто магическое эхо. Она закрывает тетрадь, сжимает её крепче, как будто та может согреть, — но тепло всё равно не приходит. Она чувствует не злость. Нет. Грусть. Глубокую, упрямую. Похожую на ту, что она ощущала, когда спорила с Роном о правах эльфов. Ту самую тоску, когда убеждённость упирается в гранит чужой уверенности. Огонь в камине шипит — брошенная головешка развалилась на угли. Гермиона закрывает глаза. Воскресают воспоминания. Чемпионат по квиддичу. Ковент-Гарден. Сколько усилий понадобилось, чтобы волшебники могли попасть в нужное место. Теснимый магловскими строениями дом номер двенадцать на улице Гриммо. Спрятанная за витринной заброшенного магазина больница Святого Мунго, куда волшебники приходили украдкой, смешавшись с толпой. Рассказы Гарри. Ненависть Дурслей к магическому миру, за которой стоял страх неизвестного и сильного. Отчужденность её собственных родителей, пытавшихся участвовать в её жизни дежурными вопросами. Ощущение, что с каждым годом они все больше говорят на разных языках. Однажды отец пошутил, она уверена без корыстной цели, как было бы здорово, если бы летом она иногда незаметным взмахом волшебной палочки могла вылечить пару-тройку сложных зубов его клиентов, пока бы он отдыхал за чашечкой кофе. Меньше всего ей хочется признавать, что в словах Ланселота есть весомая доля истины: даже самые благородные маглы, даже в самых невинных мыслях, не отказались бы от идеи заполучить магическую силу под свой контроль. Гермиона открывает тетрадь снова. Пальцы чуть подрагивают — не от страха, от противоречия. Ей хочется верить в лучшее. Но здравый рассудок отравляет надежды. И всё же она берёт перо и начинает писать. Гвиневра: «Иногда я думаю, что истина где-то посередине. Что ты прав — страх может толкать людей на ужасные поступки. Но я знаю и то, что надежда — может делать из них героев. Я видела и то, и другое. И всё равно… я выбираю надежду. Потому что я правда в это верю. Иначе жить просто страшно». Гвиневра: «Если бы мы судили людей только по их худшим представителям — у нас бы никогда не было друзей. И любимых». Тетрадь долго молчит. Но стоит часам отмерить их время, как появляются слова. Ланселот: «Я много думал. И всё равно — ты не понимаешь. Твоя логика — это следствие части магловского воспитания. Иллюзия, которую тебе преподнесли как истину. Магический мир должен блюсти традиции. Поддерживать чистоту крови. Иначе магия начнёт слабеть. Она уже слабеет. Ты правда не видишь? Грязнокровкам не место ни в Хогвартсе, ни в магической Британии». Гермиона вцепляется в перо так сильно, что костяшки пальцев белеют. Сердце бьётся. Ей хочется кричать, но она пишет — ровно, точно, как в эссе. Гвиневра: «Магия меняется, но это не значит, что она умирает. Маглорожденные волшебники ничего у неё не отнимают — они добавляют. Новое знание, новую перспективу. И да, я не отрицаю, что магический мир страдает. Это не меньшая несправедливость, которая должна решаться мирным путем. Путем сотрудежества и взаипонимания. Мы не станем сильнее, если закроемся. Именно так мы вымрем». Ланселот: «Ты говоришь как человек, который хочет оправдать хаос. Ты не видишь, как магия становится нестабильной. Проклятия теряют силу. Старинные артефакты — распадаются. Даже ритуалы, передававшиеся столетиями, начинают давать сбои. Почему, как ты думаешь? Магический род истончается. Каждая грязнокровка — это дыра в ткани традиции. Они приходят без уважения. Без корней. Их появление — угроза». Руки, ледяные и непластичные, дрожат. В груди — пустота. Гнев. Отчаяние. Но не страх. Она знает, что не должна бояться. И всё же ей больно. Потому что полтора года она верила, что по ту сторону тетради сидит человек. Не догма. Не идеология. Человек. Гвиневра: «Не сваливай свои неудачи и слабость на маглов!» Гвиневра: «Ты говоришь о боли — но не хочешь признать, что и маглорожденные волшебники страдают. Среди непринятия. Большая часть из них вынуждена возвращаться обратно, в немагический мир, из-за козней таких как ты. Ты хочешь жить в «чистом» мире — но он никогда не был чистым. В нём всегда были смешанные семьи, рождённые от любви, от ошибок, от дружбы. Ты не защищаешь магию. Ты запечатываешь её в гробницу». Ланселот: «Если бы ты только знала, какие силы скрываются в нас, если отбросить оковы. Ты не представляешь, каким могуществом мы бы обладали вместе. Мы могли бы изучать тёмные искусства. Я бы ввёл тебя в знания, которые невозможно найти в библиотеках Хогвартса. Я даже готов закрыть глаза на твоё происхождение. В одном я с тобой соглашусь: магия — не про происхождение, а про порядок. Про то, кто достоин, а кто — нет. Мы могли бы жить в мире, очищенном от грязи. Ты, я, сила. Без масок. Без компромиссов». Чернила едва подсыхают, но слова уже успевают отозваться внутри. Он не понимает. Не слышит. Гермиона сжимает перо до боли. И тогда — начинает писать. Не аккуратно. Не вдумчиво. С гневом, с пульсирующей болью в висках. С правдой, наконец-то открытой до конца. Гвиневра: «Тогда у меня для тебя плохие новости, Ланселот. А точнее — шокирующая правда, которой ты так жаждал. Потому что всё это время. Все эти полтора года. Ты переписывался с…» Она замирает, затем медленно, с нажимом, жирно и чётко выводит одно слово на целой странице: «ГРЯЗНОКРОВКОЙ» Чернила переливаются, как кровь на солнце. Слово пульсирует на странице — ярко, как клеймо. Гермиона ждет. Секунду. Минуту. Тишина. Потом ещё минуту. И… Ничего. Ланселот не отвечает. Гермиона не плачет. Она не чувствует себя победительницей. Только… опустошённой. Снаружи Хогвартс гудит ветром. Башня слегка подрагивает от порывов. Где-то завывает сова. Всё вокруг — словно болезненно сжалось, готовое рухнуть как карточный домик, который она строила полтора года. Напрасно. Она закрывает тетрадь. Осторожно. Без резкости. Как ставят точку в письме к покойнику.

***

Прохладный утренний воздух обволакивает опушку Запретного леса, когда ученики пятого курса стекаются к месту, где обычно проходят уроки Хагрида. Высокая трава еще покрыта росой, которая блестит на солнце, пробивающемся сквозь кроны деревьев. Над головой поют птицы, но их голоса тонут в гомоне учеников. Ничто не говорит о том, что несколько дней за стенами Хогвартса бушевала гроза. Похожая на ту, что раздирала Гермиону каждый раз, когда она сдерживала себя от порыва открыть тетрадь. Ей все равно. Ответил он или нет. Рвал ли на себе волосы от злости на собственный самообман. Или попросил прощение, уверив, что она исключение, что он в очередной раз прощает её за сомнительное магловское происхождение. К драклу Ланселота! Ей все равно. Его слова её не ранят. Ответит он или нет. Признает правоту или проклянет её — ей все равно. И тетрадь она вернет в библиотеку, как только появится свободная минутка. Сегодня, завтра, через месяц. Какая разница. Сейчас важно сосредоточиться на занятии. Хагрид — как всегда с зачёсанной назад бородой, в промасленной жилетке и с руками, похожими на деревянные бревна — стоит в центре поляны рядом с клеткой, накрытой старым одеялом. Его глаза сверкают от волнения. Гермиона оглядывается: впервые с возвращения за прошедшие месяцы, с тех пор как Хагрид вернулся к занятиям, Амбридж не стоит над их душой, конспектируя каждый шаг и слово лесничего. Гриффиндорцы уютятся ближе к лесничему, стараясь показать расположение. Слизеринцы, как всегда, держатся особняком, как будто боясь испачкаться, даже просто стоя рядом. — Так, слушайте внимательно! — Хагрид хлопает в ладони, от чего где-то в чаще раздаётся встревоженное стрекотание. — Сегодня у нас по-настоящему особенные гости. В Хогвартсе их не было с позапрошлого века! Когда он бережно стягивает покрывало с большой деревянной повозки с железными прутьями, слегка щурясь от света, изнутри выглядывают существа, похожие на грифонов, но с телами, покрытыми прочной, как стальная чешуя, кожей. Их крылья почти прозрачны и будто сотканы из тончайшей плёнки с пробегающими по ней золотыми прожилками. Острые, как лезвия, когти вонзаются в пол клетки. Один из них рычит и дёргается, царапая стенки. Гермиона невольно затаивает дыхание: она читала о них в «Волшебной зоологии» прошлым летом, но как бы ни был её восторг, она все же мысленно замечает, что при всем её теплом отношении к Хагриду, уроки профессора Грабли-Дерг были, пожалуй, более структурированными и безопасными. Ведь эти животные относились к разряду средней опасности, а для их перевозки и содержания выдвигался не малый перечень «но» от отдела по контролю за магическими существами. — Это гемагрифы, — с гордостью продолжает Хагрид, тяжело дыша от предвкушения. — Помесь змеи и птицы. Агрессивные, если чувствуют страх, но отличные компаньоны, если заслужить их доверие. Очень редкие. Умны. Немного взбалмошны. — Тон Хагрида звучит нарочито беспечно, как и его движения дородными ручищами. — Но если вовремя их кормить — никакой опасности. — А, чудесно, — сухо тянет Малфой из-за спины Гермионы. — Агрессивные, если чувствуют страх. Идеальные питомцы для безумцев, живущих в хижинах. Дафна хихикает, закрывая рот ладонью. Гермиона едва сдерживается, чтобы не огрызнуться. Вместо этого она сосредоточенно смотрит на существ. — Кто скажет, как отличить самца от самки? — с надеждой спрашивает Хагрид, глядя на учеников. Рука Гермионы взмывает вверх прежде, чем Хагрид успевает договорить вопрос. Она буквально подпрыгивает на носках, не в силах сдержать возбуждение. — У самцов острый нарост над клювом и один ряд крыльев. У самок два, и они тусклее и больше по размеру, — быстро отвечает она, будто от этого зависит её жизнь. — Для маскировки при высиживании яиц. — Точно! Молодец, Гермиона, — хвалит Хагрид, сияя. — Кто-то всё-таки слушает меня на уроках! Десять очков Гриффиндору! Вот только знает она об этом не благодаря урокам. За её спиной раздаётся насмешливое фырканье. Малфой передразнивает писклявым голоском, имитируя её прыжок и виляя плечами: — О, профессор! Вы прекрасны! Пожалуйста, дайте мне ответить, я прочла об этом ещё в утробе матери! Краем глаза Гермиона замечает, как Драко едва не падает от собственного смеха, но Дафна спасает его от этого позора, хватая в шутливые объятия. Чуть вдали Пэнси закатывает глаза, наматывая короткий локон указательный палец, жуя жвачку, которая надувается до нереальных размеров. — Так, а теперь кто хочет попробовать войти в контакт? — громко спрашивает Хагрид, перекрывая смех. И добавляет шутливо: — Я их плотно покормил. — Ага, первокурсниками с Когтеврана, — вновь доносится замечание Малфой, за которым следует раздражающее хихиканье Дафны. — Давайте. Не робейте. Один от каждого факультета! Только без резких движений! — Надеюсь, вы выдадите каждому завещание перед началом, — снова язвит Малфой. — Или хотя бы погребальный венок. Я бы предложил Поттера, но у нас уже есть традиционный доброволец… Гермиона, будто назло его словам, шагает вперёд. — Я хочу попробовать, — говорит она чётко. Хагрид довольно кивает. — А от Слизерина? Кто не боится? Но сколько бы Хагрид не обводил взглядом молчащих учеников, никто не спешит подойти ближе. Неожиданно из группы кучкующихся слизеринцев выходит Тео, приподняв руку. Без пафоса, без ухмылки, просто смотрит на Хагрида и говорит: — Давайте я попробую. Малфой громко свистит, вскидывая брови. Точно по приказу, следуют протяжные возгласы со стороны других слизеринцев. Хагрид открывает клетку. Существа напрягаются. Один из гемагрифов, с иссиня-чёрным гребнем, приближается, мотая головой. Тео вытягивает руку, держа в ладони кусок сырого мяса. Существо нюхает. Гермиона делает то же — осторожно подаёт крылатому зверю пучок магической лаванды. — Посмотрите, какой смельчак, — ядовито протягивает Малфой. — Может, Грейнджер и Нотт скооперируются и выведут помесь безрассудства с логикой? — Тео, только не бойся, подходи ближе, Грейнджер тебя не укусит. Хагрид её уже покормил, — сложив руки в подобие рупора, вопит Блейз. В общем слизеринском хохоте смех Дафны напоминает визг. Ох, как бы она визжала, если бы знала, где на самом деле провела Рождество. — Осторожнее с лавандой, — негромко говорит Тео, стоя рядом. В голосе — ленивая, чуть насмешливая вежливость. — Если сунуть им под нос целый букет, они сочтут это нападением. Ни на кого не напоминает? Гермиона криво усмехается, не глядя на него: — Вероятно, у меня такое же чутье на агрессивные намерения. — Или тебе стоит быть нежнее, он не укусит тебя, если протянешь руку, смотри, — Тео, не дожидаясь разрешения, чуть касается её запястья, направляя руку к боку, покрытому чешуей, при этом поглядывая назад, где стоят сокурсники, но Гермиона юрко выскальзывает из его хватки. Несмотря на предупреждение Хагрида, Нотт, цинично фыркая, сам пытается погладить существо по гребню. Гермиона прикусывает губу, чтобы подавить сентенцию, предостерегающую, что у гемагрифов гребень уязвимое место. Но уже в следующую секунду существо резко изворачивается из-под руки Тео и задевает боком железный штырь у края повозки. Зверь издаёт резкий, пронзительный визг. Штырь сдирает чешую, и из-под неё хлещет алая кровь. — Тихо! Отходим! — кричит Хагрид. — Всем назад! Существо с распоротой лапой мечется и задевает второго, тот начинает метаться, пуская цепную реакцию остальных магических существ, вспорхнувших из повозки. Крылья несколько гемагрифов разлетаются, ощериваясь иглами, и ударяют воздух так, что несколько студентов падают на землю. Паника разрастается. Хагрид тщетно пытается сохранить контроль, уверяя, что все в порядке, но существа уже носятся по опушке кольцом, из-за чего ученики не могут выбраться и мечутся, вопя от страха. Один из слизеринцев, пятясь, натыкается на Гермиону и толкает её. Она не удерживается на ногах и с глухим стуком падает на землю, больно ударившись локтем о камень. Сумка раскрывается, и пергаменты, учебники, перо и флакон чернил высыпаются в еще влажную после дождя траву. Среди толпы разносится гневный перепуганный голос Малфоя: «Скоро мы сами тут кровью умоемся, если этого полуогра не уволят наконец. Стоило только Амбридж отлучится на один урок!» Пока Гермиона собирает вещи обратно в сумку, взвыв в голос при виде испачканного чернилами эссе по зельеварению. Остается дотянуться только до конспекта по истории магии, но Гермиона не успевает подхватить его, как рядом опускается Нотт и протягивает ей не только заляпанный грязными листьями свиток, но и волшебное перо. Гермиона с опаской принимает помощь и оглядывается, проверяя все ли подобрала. Тео отряхивает руки от комочков грязи, поднимается и протягивает ей руку, на которую Грейнджер смотрит с недоумением, будто конечность появилась в воздухе из ниоткуда. В это время большая часть существ переносится в западную часть периметра, где Хагрид, издавая странные звуки, пытается загнать их обратно в тележку. — Не бойся, — говорит Нотт тихо, с лёгкой усмешкой, пока золотистое солнце играет бликами вокруг его кудрей. — Моя рука не трансфигурируется в змею. Обещаю. Гермиона с неохотой принимает помощь. Он крепко сжимает её ладонь и помогает встать. Не насмехаясь, не фыркая, не глядя с презрением, как это делают остальные слизеринцы. — Очередная благотворительная акция? — язвит Гермиона, удивляясь тому, как злостно звучит её голос. Тео усмехается. Одобрительно. Чуть оскалив зубы. И прячет руки, которые так и не стали змеями, в карманы, обходя волшебницу кругом. — Ты даже не представляешь, как метко попала в самую точку, Грейнджер. Гермиона, отряхивая грязь с мантии, глядит вслед удаляющемуся слизеринцу. Тот присоединяется к своей змеиной стае. Что ж, может, в Слизерине не все такие, как Малфой. И ей стоило сказать элементарное спасибо. Хагрид, наконец, укрощает фантастических тварей, бросая в воздух усыпляющее зелье, которое распыляется золотистой пылью. Прижав раненного гемагрифа к земле, чтобы успокоить, он на глазах учеников аккуратно прикладывает к лапе тёплую салфетку, намоченную отваром валерианы. — Всё под контролем! — кричит он, хрипло. — Они просто испугались! Кто не испугается, если вокруг него визжат, как в аду? Ученики начинают понемногу успокаиваться. Кто-то шепчется. Малфой, бледный и растрепанный, демонстративно отходит к краю поляны. Дафра гребнем пальцев расчесывает волосы, закатывая глаза, пока Пэнси интересуется не пострадал ли Драко. Звери успокаиваются, отходят к тележке. А сам лесничий машет ученикам, чтобы отступали в замок. — Урок окончен! Все в замок! — кричит он. Толпа спешно бредет, не желая задерживаться. — Что ему от тебя было нужно? — спрашивает Рон, хмурясь. Вместе с Гарри они обступают Гермиону, и со всей силы давят сухие листья, глядя в спины хохочущих слизеринцев. — Нотту? Не поверишь: ничего. Не нравится мне все это, я ожидала, что они на все порах с воплями понесутся в замок, крича, что Хагрид их пытался убить. Но они ведут себя, как будто возвращаются со скучной лекции по истории магии. — Наконец-то ты признала, что эти лекции невыносимо скучные, — по-доброму усмехается Рон. — Не знаю, может, они уже привыкли к выкрутасам Хагрида и просто смирились? — Смирились? — закатывает глаза Гермиона, удивляясь наивности друга. — Рон, сейчас, когда Амбридж дышит каждому в спину, это идеальный момент, чтобы выжить Хагрида. — Зря он расслабился, — соглашается Гарри. — Увидел, что Амбридж нет и решил нас приятно удивить.

***

Сотни свечей лениво покачиваются под зачарованным потолком, отражающим вечернее небо — тёмно-синее, с тяжёлыми низкими облаками. За столами гудят ученики, шум перекрывает стук ложек о тарелки, звон бокалов, смех. За столом Гриффиндора царит уютная вечерняя небрежность: кто-то уже доедает десерт, кто-то только начал ужинать. А кто-то, сидит между Гарри и Роном, обсуждая домашнюю работу по трансфигурации, отгоняя желание открыть сумку, тетрадь, обнажив последнюю чистую страницу, будто предназначенную для долгих искренних раскаяний… — Я всё-таки думаю, что Макгонагалл засчитает, даже если метаморфоз был кратковременным, — говорит она рассудительным тоном, сдвигая тарелку в сторону. — Главное — стабильность начала превращения. — Ты видела, что у меня получилось вместо чайной чашки? — хрипит Рон. — Это была черепаха! И она плюнула мне в глаз. — Это всё потому, что ты не сосредоточился, — спокойно парирует Гермиона. — У тебя рука дрогнула при указании на ручку. Ты сам это видел. — Да, спасибо, профессор Грейнджер, — хмуро бурчит Рон, отворачиваясь к пирогу. Гермиона усмехается и тянется за кувшином с соком. Прежде чем она успевает переключить на разжёвывание ошибок Гарри, раздаётся громкий звон ложки о кубок. Все головы поворачиваются. У преподавательского стола стоит профессор Амбридж, вся в розовом, с нарочито доброй улыбкой. На фоне её округлого личика и короткой стрижки её голос звучит почти по-детски — но в этом голосе звучит натянутая сталь. — Внимание, пожалуйста! Гул стихает, как по команде. Все поворачивают головы к преподавательскому столу. — Мне очень жаль прерывать такой приятный вечер, — произносит она, театрально сложив руки у самого сердца. — Но, увы, обстоятельства вынуждают нас к действию. Сегодня во время урока по уходу за магическими существами случилось чрезвычайно тревожное событие. Последнее слово, произнесенное елейным приторным голоском, режет ножом по сердцу. Гермиона гневно закатывает глаза и ловит взгляды друзей, Рон тихо бурчит, что Гермиона все-таки была права. Но сама волшебница впервые не рада тому, что её слова ударили прямо в цель. За столами вспыхивает лёгкое волнение. — Она не посмеет, — почти рычит Гарри, сжимая вилку с такой силой, будто на её месте представляет голову Амбридж. — Никто из учеников не пострадал. — Мне очень жаль, Гарри, — жалостливо шепчет Гермиона, поглаживая Гарри по плечу. — Но все к этому шло. Многие из гриффиндорцев переводят взгляды на Хагрида — тревожные, жалостливые, взбудораженные. Сам Хагрид заметно напрягается и как будто готовится в любой момент громогласно на весь зал объявить о том, что ничего страшного на уроке на самом деле не произошло. Но Амбридж продолжает свою речь, от которой у всех, включая Гермиону, спирает дыхание. — У одного из наших учеников прямо во время занятия исчез очень ценный предмет. Семейная реликвия. Амбридж жестом подзывает кого-то. Жадные взгляды устремляются к слизеринскому столу, откуда встает Драко Малфой, его лицо выглядит напряжённым и разочарованным, почти встревоженным, но губы чуть поджаты — он держится, как человек, которого бессовестно обокрали и он не верит в торжество справедливости. Когда он подходит к Амбридж, та не скрывая нежности, кладёт руку ему на плечо. — Наш доблестный староста мистер Малфой сегодня пережил страшную потерю. Из его сумки исчез медальон, передающийся в его семье из поколения в поколение. Наш староста утверждает, что предмет пропал во время занятия. — Что за бред? — возмущается Гермиона. — Погодите… — Рон хмурится, отчего на его лбу проступает ранняя вертикальная, будто высеченная ножом, складка. — Не слишком ли сложный путь, чтобы выгнать Хагрида? Что-то здесь нечисто. Они вновь выглядывают из-за голов сокурсников: Хагрид выглядит таким же сбитым с толку и переглядывается с другими преподавателями — судя по их шокированным лицам, никто не был в курсе о случившейся чрезвычайно тревожной ситуации. Кажется, даже Снейп впервые слышит об этой краже. — Видимо, из-за того, что на уроке никто не пострадал, эта злобная ведьма решила взять его измором, — с нажимом говорит Гарри, швыряя вилку на тарелку. Гермиона не удивилась, если бы та погнулась пополам. Тем временем Амбридж все продолжает своим тоненьким девчачьим голоском, мягко приобнимая стоящего рядом Малфоя, словно тот какой-нибудь фарфоровый ангел, с опущенными в трауре плечами: — Как Главный Инспектор Хогвартса, я была уполномочена Министерством лично осуществлять меры, обеспечивающие порядок и безопасность. В связи с этим я вынуждена объявить об обыске — всех учеников, присутствовавших на том уроке. Это не наказание. Это забота. И, возможно, справедливость. Мистер Филч, вы готовы? Сквозь ряды столов широко шагает Филч, волоча за собой потертый пергамент и мешок с маркировкой «Улики». Его морщинистое лицо сияет злорадством. — Один за другим, — рычит он, его морщинистое лицо сияет злорадством. — Сумки, карманы, всё на стол. Ученики начинают вставать. Слизеринцы вальяжно, с показным рвением, подают сумки, будто тщатся доказать свою невиновность. Следом гриффиндорцы — настороженно, напряжённо. Гарри сжимает зубы, Рон сердито пихает сумку на край стола. — Филч унюхал власть, — бормочет Рон. — Только посмотрите. Сейчас взорвётся от счастья. Амбридж снует между рядами, цепким взглядом следя за каждым учеником. Предметы из сумок извлекаются быстро и четко. Старосты от других факультетов и преподаватели вызываются, чтобы следить за учениками — чтобы никто не передал украденную вещь и не подсунул её другому. Когда Филч производит опись одной сумки, Амбридж этим не удовлетворяется и использует несколько заклинаний, выявляя скрытые отсеки. Заставляет выворачивать карманы на мантии и брюках. Один за другим ученики открывают сумки. — Ничего… ничего… — бубнит Филч, с напускной дотошностью роясь в книгах, нюхая пергаменты, постукивая по чернильницам. — Шоколадная лягушка, грязь, свитки… а вот у вас что? Ай, дракл тебя задери! Он отбрасывает сумку в сторону и машет пострадавшей рукой, за палец которой острыми шипами держится шоколадная лягушка. Со стороны Джорджа и Фреда раздаются заговорщицкие смешки. Гермиона едва сдерживает улыбку. Впервые одобряющую вредилки Уизли. Но это маленькое злорадство быстро меркнет за елейным «минус двадцать очков Гриффиндору», произнесенным Амбридж. Очередь доходит до Гермионы. Она аккуратно ставит сумку на стол и сама открывает её, жестом показывая полную прозрачность. Филч копается в ней дольше, чем нужно. Шарит, шевелит свитки, кривится при виде тетради Арбакейна, тщательно листая, не находит в ней ничего достойного внимания, заглядывает в флаконы с чернилами. И вдруг замирает. Его рука опускается вглубь и вынимает серебряный медальон. Цепь рассыпается змейкой, тяжёлый кулон блестит в свете свечей, по бокам выгравированы древние руны и а в самой сердцевине литера «M». — Вот он… — произносит он, с удовольствием вытягивая артефакт так высоко, чтобы увидел каждый. Гермиона моргает. Смотрит пустым взглядом на поднятый над столом медальон, не понимая, почему оглушающая тишина, будто накрывает волной, не позволяя ни единому звуку сорваться с отяжелевшего языка. Амбридж, глупо выставив локти, уже спешит к ним. Её крохотные поросячьи глазки впиваются сначала в украшение, а затем в виновницу. Ноздри раздуваются. Стоит только подоспеть Малфою с его несчастными выкриками: «Это он!» Шум поднимается мгновенно. К ним стягиваются со всех сторон — увидеть, что же произошло, что украли, а главное — кто украл. — Я… я не знаю, как он туда попал! — Гермиона хватается за край стола. Все происходящее кажется дурным сном. Она вот-вот проснется. — Я ничего не крала! Клянусь! — КЛЯНЁТСЯ! — выкрикивает Драко, подходя ближе, голос его срывается от возбуждения. Глаза, как два кубика льда застывшего яда, сверкают от гнева. — Ты украла его! Из моей сумки! Всё было в суматохе — и ты воспользовалась моментом! — Отвали, Малфой! — Лицо Рона наливается яростью и краской. — Да она даже на уроке не подходила к твоей сумке! Вы стояли в разных концах! Ты знаешь, что она бы никогда… — Ах да, конечно, святая Грейнджер! — Драко расплывается в ядовитой ухмылке. — Грязнокровка со спасательным кругом из книжек и друзей! Слишком жалкая, чтобы добыть себе что-то самой — приходится таскать из чужих сумок! А может, она украла его в подарок кому-то из вас, бедных голодранцев? Хороша компания, воры, лжецы и безумцы, не школа, а отделение больницы святого Мунго, — Малфой многозначительно взметнул бровями, переводя взгляд с одного гриффиндорца на другого. Нечто со всей силы ударило о стол: Гермиона вздрогнула и едва успела отскочить в сторону, как Гарри одним движением перепрыгнул через стол, даже не замечая, как переворачиваются блюда, бокалы и кувшины с тыквенным соком. — ЗАТКНИ СВОЮ ПАСТЬ, МАЛФОЙ! Не сыну Пожирателя смерти говорить здесь о справедливости! В этот миг близнецы Уизли подхватывают его за плечи, Фред слева, Джордж справа, не давая ему добраться до Малфоя, побледневшего от страха. Тот даже отступил на несколько шагов, за спину Амбридж. И бояться было чему: в последний раз таким разъяренным Гермиона видела друга, когда тот избил Малфоя на своем последнем матче по квиддичу. Не прошло и полгода, как провокация Малфоя довела его до чистого гнева. — Гарри, стоп! — рычит Джордж, с трудом удерживая его. — Не здесь! — шипит Фред. — Это то, чего они хотят! Не усугубляй ситуацию! Ногой Фред перекрывает ход и Рону, который не менее насупленный и весь красный метнулся в сторону Малфоя, пока Гарри извивался в руках близнецов. — Что, Поттер, твоя грязнокровная подружка сама не может за себя постоять? — Но голос Малфоя его уже не так уверен. — Заткнись, Малфой, — бросает Рон, огибая брата. — Ты зашёл слишком далеко. Это низко даже для тебя. — Ещё хоть слово — и я сам его в медальон запихну, — рявкает Фред, не отпуская Гарри. — Уизли, Уизли, не делайте глупостей, — тянет Амбридж с наигранной вежливостью, хотя её глаза светятся злорадством. — Мистер Малфой — жертва, не забывайте. Доказательства — вот они. — Жертва?! — выпаливает Джинни из-за спины Рона. — Он лжец! Дураку понятно, что он подбросил этот медальон! Совсем как его папаша в мои учебники проклятую тетрадь! — Что ты сказала о моем отце, Уизли? Не смей трогать мою семью и лучше подумай о своей — слышал, одним членом у вас уже чуть не стало меньше. Теперь удерживать приходится Фреда, готового разорвать Малфоя на куски. — Она все время на занятиях трется рядом с Драко, — жалостливым голосом жалуется Дафна, переминаясь с ноги на ногу рядом с Амбридж с таким несчастным выражением лица, будто уличала Гермионе не только в краже фамильных реликвий. — Когда началась суматоха, она намеренно столкнулась с Драко! Тогда она и вытащила медальон! — Это на вряд ли, потому что ты, тупая курица, ни на минуту не отлипаешь от своего Малфоя. Если чьи-то руки и шныряют в его укромных местах, то точно не мои! — с расстановкой, очень спокойно чеканит Гермиона, удивляясь, насколько сильно слова Дафны задели за живое. Полная возмущения, Дафна раскрывает рот и издает протяжный звук, беспомощно оборачиваясь к Амбридж, которая немедленно снимает еще десять баллов с Гриффиндора за оскорбление. — То есть им можно нас оскорблять, называя лжецами и ворами, а мне констатировать факт о том, что она тупая курица нельзя? — Гермионе сложно сказать, чего в её словах больше: слез или гнева. В чем можно не сомневаться: только благодаря тому, что Малфой, довольно ухмыляясь, перехватывает Дафну за талию, чрезвычайная ситуация не становится еще более чрезвычайной. Слизеринцы шумят — кто-то смеётся, кто-то глухо переговаривается. Вмешиваться приходится и учителям: Макгонагалл закрывает собой Уизли, пытаясь призвать Амбридж к голосу рассудка, а не пустых обвинений. Хагрид высится над галдящей сворой исполинской горой, одним грозным видом не позволяя пустить в ход кулаки. Даже Полумна, едва слышимая в нескончаемом гвалте, вступается за Гермиону, заявляя, что во всём виноваты крылатые смырчки, успевшие сегодня своровать и её пальто. Хаос прерывает удар парадной двери, откуда появляется Дамблдор, за которым семенит профессор Фливтик. — Думаю, этого достаточно, Долорес, — говорит он с мягкой уверенностью, но так, что весь зал замирает. — Мы не устраиваем судилища среди пирожков и пудингов. Сколько проходит? Несколько минут или несколько секунд? Запоздало Гермиона осознает, что чувствует себя так, будто жаркой летней ночью её накрыли тяжелым одеялом, что душит её со всех сторон, не позволяя пошевелить даже пальцем. Шум — голоса, скрип отодвигаемых скамеек, смех, чихание — доносятся как будто издалека, глухим фоновым шумом. Крики друзей, обвиняющие Малфоя во лжи. Слова Макгонанагалл, отстаивающей её честь. Хагрида, уверяющего, что ничего такого на его занятии не происходило. Ученики сцепили их в плотный круг — любопытные, жадные до хлеба и зрелищ. Призраки витали над столом, наблюдая за незабываемой сценой, полной криков и упреков. Даже Кровавый барон, хмурый и отстраненный, левитировал над самой гущей событий. Пивз, витающий под самым куполом среди свечей, безуспешно пытался задуть магический огонь со всей силой своих призрачных легких. Только одному человеку не было дело до этой своры. Гермиона ловит его взгляд — насмешливый, но безынтересный. Теодор Нотт так и сидит за слизеринским столом и как ни в чем не бывало наслаждается мясным пирогом, наблюдая за развернувшейся трагикомедией издалека. И тогда Гермиону прошивает током. Током осознания. Кто именно находился рядом с ней во время занятий. Кто именно помогал ей собирать вещи. Могильный холод пробирает до самых костей. Ей отчаянно хочется поднять негнущуюся руку и указать, неприлично так, выставив указательный палец. Но вместо этого слова, жалкие и бессмысленные, срываются как с обрыва с её губ: — Я ничего не крала! Это бессмысленно. Почему вы мне не верите?! Зачем мне, по-вашему, понадобился его медальон? — Потому что, — говорит Амбридж спокойно, но вновь выпучив глаза, — у вас из сумки достали чужую семейную реликвию. Это основание для вызова авроров! Кража магических артефактов — серьезное преступление! Ворам место в Азкабане! Тишина разрывает зал. Даже слизеринцы не смеются. Гермиона бледнеет, губы дрожат. Гарри вновь дергается, но Макгонагалл жестом останавливает его. — Авроры?! — выдавливает побледневший, мигом сбивший спесь Драко, неожиданно спотыкаясь в собственной тираде. — Это так обязательно? — А затем возвращая уверенности голосу, настаивает: — Просто отчислите её и все. Ворам не место в Хогвартсе. Без привлечения Министерства. Так будет быстрее, разве нет? — Мистер Малфой, — Амбридж поворачивается к нему, обращаясь умильным голосом, как к ребенку. — Это невероятное благородно с вашей стороны. Ваше большое доброе сердце находит прощение для подобной, — она явно проглатывает слово — едкое, на семь букв, — и вместо этого корректно заканчивает, — воровкой. Но именно такая безнаказанность и проносит хаос в наш мир, создавая преступников. В этот момент, словно разрезая всю эту наэлектризованную атмосферу, звучит ровный, спокойный голос профессора Дамблдора, одним мановением палочки создав вокруг вакуумную тишину: — Думаю, этого не потребуется, Долорес. У вас удивительная способность, создавать из благородства преступление. Совсем как пользоваться удивительным совпадением, когда именно в этот вечер моё срочное присутствие понадобилось в министерстве магии. Амбридж поворачивается к нему, натянуто улыбаясь. — Директор, не хотите ли вы прикрыть кражу? — Нет. Я хочу защитить справедливость, — отвечает Дамблдор. — Мисс Грейнджер — староста, безупречная ученица. Она не воровка. И мне было известно об этом артефакте. Все вокруг замирают. Гермионе кажется, что даже в голосе Амбридж что-то щелкает, когда из её рта вместо кваканья вырывается восклицание. Как и кажется, что из-за бороды директора проступает лукавая улыбка. — Именно так. Мисс Грейнджер сегодня сообщила мне, что обнаружила на земле, после занятий по уходу за магическими существами медальон. Я увидел в нем отличительные характеристики знакомого мне рода. После чего посоветовал ей передать его профессору Снейпу для поиска его владельца. Это версия, заслуживающая не меньшего доверия, чем слова пострадавшего. Гермиона ошарашенно смотрит на него. — Полагаю, она просто не успела. И, как и подобает ученику, действовала правильно — желая соблюсти правила. — Это ложь! — кричит Драко. — Я… я точно видел, как… — Достаточно, мистер Малфой, — отрезает Макгонагалл. — Вы говорили, что у вас пропал медальон, но не видели — потеряли его сами или у вас его украли. Не противоречьте себе. Вы лишь столкнулись с мисс Грейнджер, что ничего не доказывает. Амбридж щурится, переводя взгляд с одного профессора на другого. — Вздор, — отрезает Амбридж. — Эта версия — фантазия. Истина — в вещдоках. Девчонка и словом не заикнулась о найденном амулете! Все слышали, как она пищала, что ничего не крала! Что не знает, как амулет попал в сумку! Вы снова пытаетесь прикрыть преступление! Которые происходят в этой школе из года в год! Профессор Макгонагалл встаёт рядом с Дамблдором. — И всё же, пока вы не видели, как она его берёт, вы не можете делать выводов. Мы не в Министерстве. И не в Азкабане. Мы в Хогвартсе. — Хогвартс теперь под юрисдикцией Министерства, Минерва. — Но не под его диктатом, — сухо отвечает Дамблдор. — И пока я директор, в этом зале не будет выноситься приговор без разбирательства. И уж тем более моих учеников не будут устрашать Азкабаном. В этом момент в разговор вступает Снейп: — Я считаю целесообразным оповестить о случившемся эксцессе владельца медальона. Пускай мистер Малфой, как хозяин реликвии, решит, как поступить в этой ситуации. Амбридж, не сводя ненавистного взгляда с Дамблдора, отвечает: — Вы правы, профессор Снейп. Я немедленно пошлю письма. Решать, считать ли кражу пустяком — не в вашей компетенции, профессор Дамблдор. Это решит мистер Малфой. И Министр магии. — Конечно, кому как не министру понимать, что такое превышение должностных полномочий, — тихо комментирует про себя Гермиона, но на фоне вакуумной тишины, её слова звучат достаточно громко, чтобы привлечь к себе и без того разъяренный взгляд Амбридж. Дамблдор чуть склоняет голову, вновь переводя внимание на себя. — И тем не менее, пока мистер Малфой не предъявит более веских доказательств, обвинения против мисс Грейнджер считаются недействительными. Она остаётся в школе. Без последствий. Амбридж смотрит на него со жгучей ненавистью. Но ничего не говорит. Медальон прячется в тряпичном мешке Филча. Гермиона стоит, прижатая к столу, едва дыша. Её глаза блестят — не от слёз, а от гнева и унижения. Ни одно из слов не может сейчас выразить, насколько это было несправедливо. Сначала ссора с Ланселотом. Теперь эти несправедливые обвинения. Гермиона чувствует: что-то очень тёмное начало разворачиваться вокруг неё. Ледяным потусторонним сквозняком. Будто некто… Волшебница поднимает взгляд. Веселящийся во свечами Пивз, набрав в призрачные легкие, как можно больше воздуха, резко пикирует прямиком к их головам, и в этот момент из его рта вырывается жгучий поток воздуха, который вместо свечей сдувает стоящий рядом тыквенный пирог, чье содержимое брызгает на окружающих. Гермиона выставляет в стороны руки, чувствуя, как по шее стекает тыквенная подливка. Профессор Снейп терпеливо моргает, пытаясь игнорировать факт того, что в его волосах находятся инородные гастрономические объекты. В отличие от других пострадавших, пытающихся стряхнуть еду со своих мантий. Но больше всего достается старой злой ведьме: едва та раскрыла рот, чтобы ответить Дамблдору, как её лицо оказалось заляпано в оранжевом соку и комочками пирога. С застывшим, как в немом крике, ртом она хватает пальцами воздух, будто пытаясь поймать за невидимые ниточки застывшего в другом конце стола Пивза, вылупившего глаза, будто тот и сам не ожидал такого результата. Таким же могучим потоком, но только писклявым визгом Амбридж, его сносит, будто заклинанием, прямиком в стену. После чего в зале воцаряется тишина.