The River of Time

Библиотека, как всегда, полна шорохов и теней. Даже днём в ней царит полумрак, словно само знание, хранящееся в тысячах томов, требует полусвета для безопасности. Гермиона сидит за самым дальним столом, спиной к окну, где тусклый свет скользит по столешнице, освещая два переполненных ящика со старыми, запылёнными, засохшими перьями. Рядом стоит стеклянная банка с тёплой водой, ткань, пемза и щётка — всё, чтобы вручную вычистить инвентарь. Она хотела быть строгой. Властной. Её взгляд — холодный, сосредоточенный. Но напряжение в груди только растёт. Десять минут как наказание должно было начаться. Пятнадцать. Двадцать. Она не побежит жаловаться к Макгонагалл на непослушание Малфоя. Не посмеет воззвать к порядку через Снейпа. И уж тем более не унизится до бесполезного доноса Амбридж. Указать Малфою место — что правила на него распространяются, как и на всех учеников, она должна сама. Как староста. И если понадобится, она притащит его за шкирку отработать наказание. Дверь библиотеки скрипит. Гермиона поднимает голову — и всё тело напрягается. Вопреки её ожиданиям в зал входят четверо. Теодор Нотт, в белой рубашке с расслабленным галстуком, с ленивой полуулыбкой. Блейз Забини, высокий, собранный и самоуверенный. И, конечно, Дафна Гринграсс — волосы заколоты жемчужными шпильками, в руке леденец на палочке. Они заходят, будто идут на вечернюю прогулку, все — будто с обложки журнала «Тёмный стиль». Драко — последний. Он не спешит. Он умеет входить, и делает это так, будто всё в помещении — декорация для его появления. Его мантия распахнута, в руках — ничего. Он осматривается, находит её взгляд, и, не говоря ни слова, направляется прямо к столу. На его лице всё та же ухмылка — ленивая, почти насмешливая. Но глаза… нет, глаза совсем другие. Он смотрит на неё прямо, чуть прищурившись, как будто знал, что она удивится. — Это задание касается только Малфоя, — чётко говорит Гермиона, глядя в глаза Драко, слыша, как его дружки скрипят стульями. — Остальные могут уйти. Тео усмехается её обескураженной реакции и, не дожидаясь приглашения, садится за стол напротив, закинув руки за голову. Блейз чинно садится рядом, раскачивая стул на задних ножках. Дафна устраивается поудобнее, закинув ногу на ногу, и театрально облизывает леденец на палочке, чем приковывает к себе жадный взгляд Тео, пока её взгляд скользит по Гермионе с плохо скрываемым презрением. — Уйти? — Драко толкает стул, садится прямо напротив Гермионы. — И пропустить представление? Грейнджер, ты нас недооцениваешь. Мы в нетерпении. Давай, начни своё наказание. Скажи, что мне делать. Я весь в твоём распоряжении. Покажи, как ты умеешь командовать. Троица подхалимов потешается: от смешков до откровенного хохота. Драко показательно берёт перо, макает его в воду и начинает излишне нежно водить щёткой. Медленно. Глядя на Гермиону, как будто читает в её глазах каждую микрореакцию. Остальные вытягиваются в расслабленных позах, с ленивыми ухмылками. Тео весело замечает: — Мы все были очень плохими мальчиками, Грейнджер. Думаем, ты справедливо назначишь всем наказание. Даже Дафне. — Он подмигивает Дафне, та игриво закатывает глаза и делает вид, что возмущена. — Просто за компанию, — добавляет он, хмыкая. — Чтобы не скучала. Она ведь у нас просто ангел. Гермиона медленно вдыхает и выдыхает. Она не позволит им смутить себя. Хотят наказание — они его получат. Красноречивым жестом она достает палочку и с помощью чар удвоения создает множество копий старых перьев. Впереди раздается одобрительный свист, то ли изданный Ноттом, то ли Блейзом. Ей все равно. — Даже грязь, как у оригинала, и не рассыпаются, неплохо, — замечает Тео и тянется через стол за своей порцией грязных перьев. — Полагаю, это и есть наказание? — тянет он лениво, глядя с вызовом прямо в глаза. Его карий цвет в отличие от Гермионы имеет насыщенный темный оттенок крепкого кофе. — Я ожидал, чего-то более креативного. Порки, например. — Вы её не заслужили, — цедит Гермиона, с плохо скрываемым раздражением наблюдая, как Нотт дует на несколько перьев, чтобы они поднялись в воздух без помощи чар. — Это насколько непослушными мы должны быть, чтобы заслужить порки лично от тебя? — добавляет Блейз, без энтузиазма перебирая свою порцию грязных перьев. — Повторюсь. Это касается только Малфоя, — отсекает Гермиона, поднимаясь. — Остальные могут убираться, если вы собираетесь валять дурака. — О, ну зачем ты так, — втягивается в разговор Дафна, закатывая глаза. Леденец как маятник часов ходит в её пальцах из стороны в сторону. Губы липко блестят от сладости. — Мы просто пришли поддержать друга. Он не выносит одиночества. А ты ведь не хочешь, чтобы ему было грустно, а-а-а? От её протяжного, сладкого «а-а-а» Гермиону демонстративно передергивает. — Думаю, он отлично справится. — Гермиона смотрит прямо на Драко; тот подозрительно послушен и выполняет работу, очищая уже третье перо. — Часик проживет без объятий очередной «поддержки». Драко приподнимает бровь. Тео с Блейзом тихо хохочут. — Слушай, Гермиона, — тянет Тео, макая свое перо в воду, и хитро щурится, — ты уверена, что вообще умеешь веселиться? Может, тебе тоже надо кого-то обнять? — Ну, не нас, конечно, — Блейз театрально отшатывается, передергивая плечами. — Мы, видишь ли, не любим зубрил и пыльные доски. Тео издает отвратительный звук, близкий то ли к визгу, то ли к смеху. Гермиона делает вид, что не понимает его эвфемизма. — Да, она, наверное, обнимается только с библиотечными каталогами, — хихикает Дафна, чуть гнусавя из-за занятого леденцом рта. — Удивительно, как у вас у всех рот не зарастает от яда, — сухо отвечает Гермиона. — Или у слизеринцев яд вместо зубной пасты? Утром, вечером и при каждом упоминании учебы? Тео взрывается смехом. Блейз изображает обиду. Драко только криво улыбается. Продолжая чистку. Лучше бы он филонил — чтобы она имела право злиться, имела право обвинить его во всех смертных грехах. Но его слегка влажные пальцы заняты щеткой. Умно с его стороны притащить дружков, чтобы они выводили её из себя, пока змееныш строит из себя пай-мальчика. Очень умно. — Перья, щётки, тёплая вода… — замечает Блейз, без энтузиазма очищая только первое перо. — Почти романтика. Грейнджер, как долго ты это продумывала? Готов поспорить, с самого сентября поджидала нужный момент? — У меня в отличие от вас всех есть дела поважнее, как денно и нощно выслеживать ваши провалы, — отрезает она, отводя взгляд от Драко, который нарочито медленно, нервируя, водит очищенным пером по щеке рядом сидящей Дафны. Та подставляет шею и едва не пищит, в шутку поддаваясь чуть в бок, от Малфоя. — А что будет, если я очищу сто перьев? Меня это… очистит? — бормочет Тео. — У маглов же любят суеверия? Один раз отмерь, семь раз отрежь? Дафна прыскает. То ли от щекотки, то ли от шутки Тео. Гермиона сжимает зубы. — Правильно, — с расстановкой поправляет Гермиона, — семь раз отмерь, один раз отрежь. И это поговорка. Если вы не прекратите болтать, я отниму очки у всех вас. — О, не надо, — мурлычет Драко, продолжая глядеть на Дафну. — Я и так под прицелом. Не могу ни вдохнуть, ни поцеловать никого — сразу санкции. Он демонстративно кладёт руку на колено Дафны. Та кокетливо расправляет юбку и делает вид, что не замечает прикосновения. Взгляд игривый, как у отчисленной на первом курсе магловской актрисы. Гермиона чувствует, как внутри поднимается волна — не злости, нет. Чего-то другого. Её щёки полыхают. Она снова прячет это в тонком сарказме: — Надеюсь, у тебя останется энергия на… физическое выражение привязанности, когда ты отправишься полировать библиотечные полки. — Знаешь, я люблю, когда мне приказывают, — говорит он спокойно, без улыбки, продолжая смотреть на Дафну; его пальцы медленно движутся от колена Дафны все выше. — Правда, я привык, когда это звучит в другой обстановке. Более интимной. Большой палец Малфоя скользит вверх-вниз по бедру, обтянутому черными колготками, и Гермиона чувствует, как в ней закипает всё: не только злость, но и стыд, что её это задевает. Что она смотрит, не в силах отвести взгляд. — Да прекрати ты уже лапать её коленки! Что за отвратительная привычка в публичных местах распускать руки! — не выдерживая, верещит Гермиона. Воцаряется тишина. Блейз начищает перо с таким выражением, точно силится не заржать в голос, при этом надув щеки. Тео, заломив руки за голову, снова громко свистит, балансируя на двух задних ножках стула. К ним прибегает подбоченившаяся мадам Пинс с горящими от негодования глазами. Гермиона бросает тихие извинения, в этот момент Тео шепчет — но так, чтобы услышали все: — Кажется, она хочет, чтобы ты тоже облапал её коленки. Как насчет благотворительной акции, Драко? — Я хочу, чтобы вы молча выполняли свою работу! — Молча? — Тео тянет, будто пробует слово на вкус. — Тебе, правда, не весело с нами, Грейнджер? Странно. Обычно у девочек от нашего общества крышу сносит. — Не всем нравятся мерзавцы, — сухо отвечает Гермиона. — А на вас всех, особенно на Малфое, это амплуа сидит как родная кожа, — холодно бросает Гермиона и наконец садится за стол. — А тебе идёт — злиться, — отвечает Тео мягко, подмигивая. — Глаза блестят. Щёки горят. Особенно сейчас. Выглядишь горячо. Она замечает, как кривится Малфой, будто под нос ему сунули вонючую тряпку. Он заканчивает с очередным пером и сдувает его на соседнее место Дафны, вызывая с её стороны очередной приступ кокетливого смеха. Встретившись взглядом с Гермионой, слизеринка элегантно откидывает волосы с плеч назад с таким высокомерным видом, будто до библиотеки снизошла сама Моргана, и снова открывает свой блестящий рот, чтобы излить яда: — Как дела у твоего дружка, Грейнджер? Мы так давно не слышали ничего о твоем бурном романе с потрепанной тетрадкой. Неужели тебя бросила даже тетрадь? Гермиона молчит, делая вид, что занята изучением своих ногтей. Но Драко уже подхватывает излюбленную тему: — Неудивительно, что она заставила нас вычищать перья. В её глазах это выглядит наверняка эротично? — насмешливо спрашивает он, обмакивая очередное перо в воду. — Ручная работа. Грязная. Мокрая. — Ты отвратителен, — тихо отвечает Гермиона, но в её голосе больше усталости, чем злости. — И очень стараешься это доказать. Он смотрит на неё, будто что-то ищет. Она чувствует этот взгляд — слишком долгий, слишком изучающий. И это бесит её, потому что часть её хочет не отвести глаза. — Знаешь, — говорит он наконец, разминая шею, — я думал, ты придешь не одна. Что притащишь Поттера, например. Или этого недоноска в обносках. Они бы с радостью поруководили мной. — Я не такая, как ты. Мне не нужна группа поддержки, чтобы не расплакаться, убежав к папочке с мольбами решить все твои проблемы. — Или ты настолько одинока, что никто не хочет копаться в твоих никчемных проблемах? Это ведь ты у нас скорая помощь для Поттера, а, Гермиона? Гермиона вздрагивает, услышав, как он произносит её имя почти мягко, почти… уважительно. Она прячет дрожь, приподнимая подбородок. — Твои манипуляции выглядят жалкими, Малфой. — Я бы не посмел. — Он снова усмехается. — Меня же ждёт порча, если я начну играть словами, да? Или все-таки порка? — Не испытывай судьбу, — холодно отвечает Гермиона, но уголок её губ непроизвольно подрагивает. На какое-то время оба молчат. Только шелест щётки и всплески воды нарушают тишину библиотеки. Гермиона наблюдает за ним краем глаза. Его пальцы длинные, ловкие, движутся методично. Но без лени. И это раздражает ещё сильнее. Почему он не спорит, больше не язвит? Почему принимает наказание? Без магии. Пока перья не станут как новые. А он будто читает её мысли, насмешливо замечая: — Ты не умеешь наказывать, Грейнджер. Такого бы надзирателя в Азкабан, и любая темница трансфигурировалась бы в курорт. — Я могу быть строже, чем ты думаешь, — парирует Гермиона холодно. — Я только на это и надеюсь, — мурлычет он. Дафна, подперев щеку рукой, мечтательно вздыхает, наблюдая за работой Драко. — Обожаю, когда он такой, — говорит Дафна, не глядя на Гермиону. — Сосредоточенный, серьёзный. Это так сексуально. — Я буду рада, если каждый из вас оставит свои эротические предпочтения при себе, — бросает Гермиона и добавляет нарочито веселым тоном: — Кстати, любопытно. Пэнси не пришла? В чем дело, побоялся, что она выцарапает Дафне глаза? Комната замолкает на долю секунды. — Обжимался за день ты с двумя, а привел только одну виновницу своего наказания, — продолжает Гермиона невинным ровным голосом эту наглую ложь, — испугался, что после наказания тебя потянет сразу на двоих и тебя разорвет пополам? Дафна резко оборачивается к Драко, леденец из её пальцев падает на пол. — Ты же сказал, что с Пэнси покончено, — резко, с нажимом. — Ты сам сказал. Или я опять «не так поняла»? — Даф, ты серьезно веришь словам грязнокровки? — медленно начинает Драко, закатывая глаза, но Гринграсс уже встаёт, на этот раз оправляя юбку со злостью. — Я верю своим глазам. Каждый раз ты говоришь одно и то же, — с яростью бросает она. — И я как дура ведусь. Наслаждайся своим «наказанием» без меня. Пускай Пэнси полирует с тобой грязные полки. Она семенит по библиотеке быстрым шагом. Стук каблуков разносится эхом. Драко с открытым ртом беспомощно провожает её взглядом, но броситься следом не решается — такое поведение выше его гордыни. Тео сидит с таким довольным выражением лица, с каким бы следовало Гермионе проводить Дафну. Права была Астория, кажется, в компании золотого мальчика намечается серьёзный раскол из-за дел амурных, и жалящие слова Нотта это только подтверждают: — Растешь, Драко, Обычно она сбегает только после поцелуев, не до. — Заткнись, — шипит Малфой, и тут же бросает яростный взгляд на Гермиону. — Что, настроение испортилось? — сладко спрашивает Гермиона, сложив руки на груди. — Какая жалость. А я вот начинаю веселиться. Как вы мне и советовали. Губы его поджаты. Тео и Блейз обмениваются ехидными взглядами и встают. — Пожалуй, мы покинем вас, — говорит Блейз. — Не хватало только, чтобы еще и нас оставили после занятий за опоздание на тренировку. — Да и перья чище гриффиндорской совести, — добавляет Тео, потягиваясь следом за Блейзом. Он хлопает Малфоя по плечу, то ли в качестве поддержки, то ли в качестве издевки, и Драко дергается, яростно скидывая его руку. Гермиона медленно пересекает разделяющее их пространство и, выразительно подняв брови, указывает кивком головы на стеллажи. — Полки сами себя не протрут, Малфой, а твоя группа поддержки подыгрывает тебе, только когда дело касается дурацких песенок на квиддиче, какая жалость. Драко молчит, быстро встает и идёт к стеллажам. Но Гермиона окликает, что он забыл тряпку с водой. Когда он возвращается обратно, едва не сбив стул на пути, Тео уже на полпути к выходу, но вдруг он поворачивается обратно. Шаги его тихи, как у хищника, который не спешит. Он подходит к Гермионе, словно с каким-то легкомысленным намерением — и прежде чем она успевает отшатнуться, обнимает её. — Благотворительная акция, — лениво говорит он у самого уха, пока её тело замирает в напряжении. — Для заучек, которые забыли, что они тоже люди. Согреть твоё ледяное сердечко, Грейнджер. Хотя бы на пару секунд. Гермиона резко напрягается и изо всех сил не дёргается, чтобы не показать слабость. Только группируется всем телом, слегка наклоняясь в сторону, будто пытается выпасть из его рук без прямого сопротивления. — Отпусти меня, Нотт, — выдыхает она с каменным лицом. — Уже, — с ухмылкой шепчет он, обдавая ухо теплым дыханием, и отстраняется. — А ведь ты даже не замахнулась на меня — прогресс. Он делает шаг назад, поднимает руки, будто в знак капитуляции, и бросает на неё лукавый взгляд. Затем переводит на Малфоя и салютует ему двумя пальцами. Блейз, дожидавшийся у дальнего стеллажа, фыркает, не скрывая одобрения происходящего. Но Гермиона не придает им значения. Её глаза, инстинктивно, на мгновение встречаются с глазами Драко. Он стоит чуть поодаль, у книжного стеллажа, где будто бы вытаскивал книги — но руки его сжаты на корешке. Лицо — напряжённое до дрожи. Ни саркастической усмешки. Ни фальшивого равнодушия. Только ярость, едкая, голая. Та, что не кричит — она горит изнутри, заставляя скулы сжиматься, а взгляд — резать. Он смотрит на Тео, потом — на неё. И Гермиона вдруг ощущает странный холод под кожей. Как будто где-то в глубине кто-то сорвался с цепи. Но Малфой ничего не говорит, лишь делает резкий поворот и продолжает вытаскивать книги, яростно и громко швыряя их на стол — так, что эхо ударов разносится по всему залу. Очередная книга с глухим стуком падает на пол, соскользнув со стопки. Ещё одна соскальзывает за ней. Гермиона вздрагивает — от звука, от себя, от него. Несколько страниц раскрываются на полу, подобно ранам. Драко, не замечая, продолжает бросать тома, с каждым движением будто выплёскивая гнев. Его спина, худая, не скрытая мантией, напряжена до предела. — Видимо, мне стоило уточнить, что книги следует складывать на стол, а не швырять их куда попало, — стараясь придать голосу флегматичности, замечает Гермиона. Она больше не может этого выносить: сжимая губы, идёт к нему, наклоняется, чтобы поднять книгу — в тот же момент, когда Малфоя, развернувшись, резко наклоняется с той же целью. И в следующее мгновение — удар. — Ай! — одновременно вырывается у них обоих. — Какого дракла, Грейнджер… — тихо ругается он, отшатнувшись, но недостаточно, чтобы уйти. — Почему ты все время лезешь туда, куда тебя не просят? — Может, хватит кидаться книгами, как ребёнок в истерике? — шипит она, потирая ушибленный лоб. — Им лет больше, чем тебе. — А ты, как всегда, защищаешь бездушные объекты. Тебе бы родиться книжной полкой. — По крайней мере, я не сбрасываю злость на вещах, которые ничего тебе не сделали, — понукает она и снова тянется к книге. Малфой делает то же самое — и их пальцы касаются. Секунда — короткая, но слишком насыщенная. Его кожа тёплая, чуть влажная от воды, а у неё — холодные кончики пальцев от сдерживания дрожи. Она быстро отдёргивает руку, но он не двигается. — Ты получила, что хотела? — негромко спрашивает Малфой, глядя куда-то мимо неё, но в голосе — не злость. Что-то другое. Гермиона вздрагивает от неожиданного вопроса, старается не замечать красного следа на его бледном лбу и спокойно отвечает: — Нет. Я хотела справедливости. А получила цирк. Пауза. Гермиона опускает взгляд, снова собирая книги. Он делает то же самое. Их руки снова встречаются, уже не случайно, но как будто неосознанно. — Это было низко, Грейнджер. — А ты у нас на вершине морали, да, Малфой? Голос звучит визгливо и жалко. Слишком близко. Слишком тихо. Книги — как между ними. Словно стены, сложенные из страниц и намёков. Он слегка наклоняется, как будто собирается сказать что-то ещё — но останавливается. Гермиона поднимает и трет лоб тыльной стороной ладони. — Что, болит? — неожиданно спрашивает он, глядя ей прямо в глаза. Он усмехается, но не язвительно. Тихо. С усталостью, которую она не ожидала. — Нет, — соврал её голос, пока боль всё ещё стучала в виске. — Привыкла. — К боли? К тебе, — едва не бросает она, но вслух ничего не отвечает, выпрямляется, наблюдая, как Малфой швыряет мокрую тряпку прямо на полку и начинает вытирать. Тихо. Медленно. А Гермиона возвращается к столу, доставая пергаменты, чтобы занять себя домашним заданием — в груди всё дрожит, будто она прошла сквозь бурю. И всё ещё не знает, чей ветер сильнее — его или свой. Все пошло не так. Пальцы у неё дрожат едва заметно — она прижимает их к столу. Что это было? Тео просто дурачился — мелочь по меркам Слизерина. Но взгляд Драко, его слова… Это был не просто гнев. Или отвращение. Возможно, так выглядела ненависть. Настоящая, пылкая, без границ. И она только что открыла ей ворота, своей выходкой. Не следовало ей говорить о Пэнси. Она сама же нарушала свое правило — не опускаться до их уровня.

***

В некотором роде это можно считать новым хобби — вместо вечернего вязания шапок и носков для домовых эльфов, Гермиона читает романы Плаксе Миртл. Перед глазами до сих пор стоят нахлобученные шапки на голову подобострастного Добби, который, в канун Рождества кланяясь, объяснял, что других домовых эльфов оскорбляли оставленные волшебницей вещи. Как можно не желать свободы? Вопрос, не дающий покоя Гермионе три месяца. Разве это не то, к чему стремится любое разумное существо? Быть свободным, самостоятельным, счастливым? Насколько глубоко в магический мир пустила корни сегрегация, если эльфы сами уверовали в то, что они ничем не отличаются от запряженных в кареты лошадей. Это ужасно. Но Гермиона делает мысленную пометку: не все. Добби понимает. Добби ценит свою свободу. Он был рад связанному полноценному комплекту с разномастными свитерами. Но она не может вязать свитера вечно. Сейчас же Гермиона входит в заброшенный туалет для девочек: пол скользкий, свечи под потолком подрагивают, разливая по кафелю тусклый свет. Здесь пахнет старой сыростью и чем-то металлическим — смесь отвратительная, но уже почти родная. Чего эти стены только не видели. Она опускает рюкзак на пол рядом с треснувшей раковиной и достаёт из него книгу с розовой обложкой, заложенную пером. На обложке — тривиальное изображение волшебника и волшебницы в крепких объятиях друг друга. — Миртл, ты здесь? — зовет Гермиона, вытирая пыльное перевернутое ведро краем мантии, и усаживается. — А где еще быть Миртл, как не зде-е-есь? Уже вот целых пять десятков лет! — тянет обиженный противный голос. Вода в одной из кабинок тревожно хлюпает, и с бульканьем из унитаза появляется Плакса Миртл. Она выныривает, будто всплывает со дна озера, её полупрозрачное тело зависает в воздухе. Волосы развеваются, глаза сияют влажным блеском. — У меня появилось окно в расписании, — продолжает Гермиона, открывая книгу на заложенной страницы. — Смотрите на неё какая важная фифа — расписание! — по слогам чеканит Миртл, и два неровных хвостика качаются в воздухе, как две тени. Гермиона не обращает внимание, уже привыкла к выходкам призрака: — В прошлой раз мы остановились на сцене сразу после бала. — Да-да-да! Наконец-то! Сразу после бала! — расторопно восклицает Миртл и с придыханием велит, подлетая поближе. — Садись, Гермиона, читай. Но не спеши, я хочу смаковать каждое слово! Гермиона, чуть улыбнувшись, начинает отточенным, в меру эмоциональным голосом. Сцена банальная и даже, на нынешний взгляд Гермионы, тривиальная. Неравные отношения. Тайные взаимные чувства. Признание в любви. Она читала эту книгу в прошлом году, и сейчас смеялась от того, что когда-то почти с тем же замиранием, что и Миртл, ждала первого поцелуя героя. «— Я не должен был влюбляться в тебя, — прошептал он, прижимая её ладонь к своим губам. — Но каждый раз, когда ты смеёшься, я забываю, как дышать. Она отвела взгляд, сердце билось где-то в горле. — Тогда зачем ты пришёл? — Потому что даже больнее не видеть тебя, чем знать, что ты никогда не будешь моей». — Ааааааа… — Миртл издаёт протяжный, блаженный стон, закатывает глаза и обвивает себя руками. — Ну почему со мной никто так никогда не говорил… Ни один мальчик… Никогда… — Она поднимается выше, зависает под самым потолком и резко опускается вверх ногами, почти нос к носу с Гермионой. — А ты, Гермиона? Ты уже целовалась с мальчиком? Гермиона мгновенно замирает, как будто её обдало ледяной водой. — Это не важно, Миртл, — Она пытается сосредоточиться на странице. — Давай я лучше продолжу, там сейчас будет… — Не шути со мной, — обижается Миртл, поджав губы. И делает большие страшные глаза: — Я же чувствую, когда кто-то увиливает! — Она совершает в воздухе круг, как балерина, и падает обратно в своё полулежачее положение, подперев подбородок. — Ну, хоть расскажи, как это — когда мальчик целует? Он… Он сначала закрывает глаза? Или держит за лицо? А сердце бьётся, как у неё в книге? Меньше всего Гермионе хотелось обсуждать свой опыт в поцелуях, связанный с самыми необычными партнерами, при именах которых Миртл бы своим визгом подняла всю школу на ноги. Сначала заколдованная тетрадь. Потом мировая звезда. А в прошлом году… Гермионе сложно определиться — это жар или холод сковывают её тело, при воспоминаниях о том, как Драко целовал её (Дафну, глупая!). А уж что она вытворяла в последние месяцы через тетрадь с Ланселотом — Миртл бы точно умерла во второй раз, услышь волнующие подробности. — Миртл, моя личная жизнь не настолько увлекательна, чтобы прерывать ею книгу. — Гермиона пытается улыбнуться, но выходит натянуто. — Давай лучше узнаем, что было после признания. Там будет сцена на мосту, и он подарит ей кольцо. Миртл закатывает глаза. — Ты такая ску-у-учная… — протяжно жалуется призрак, но всё равно прижимается ближе, как будто каждая строчка может согреть её призрачную кожу. — Ладно, читай. Только медленно. И с выражением! И если он её поцелует — ты не вздумай это пропустить. Я хочу услышать всё до последней дрожи! — Ты хотела сказать строчки? — Я хотела сказать именно то, что сказала, — вопит в самое ухо Миртл с такой силой, что Гермионе приходится пригнуться. Гермиона продолжает читать, стараясь передать все оттенки чувств и эмоций героев. Миртл слушает, глаза блестят от невысказанной тоски и забытых надежд. Страницы перелистываются, пока тишина в туалете не становится почти уютной. И в этой тишине посещают тревожные мысли. Ланселот становится настойчивым. Одаривая подарками. Задавая вопросы, ответы на которые они обещали друг другу не давать. Но в отличие от него она рискует больше, принимая дары. Гермиона никогда не тешила себя грезами о настоящей встречи по простой причине: их разделяла пропасть из большой разницы в возрасте, которая могла оказаться меньшей из зол, учитывая, кем в последствии её рыцарь мог стать. Или точнее стал. Он упоминал о 80-ых, а значит учился гораздо раньше этого периода. Ему не меньше сорока. Он может наслаждаться своей жизнью, не помня о ней, гнить в Азкабане или вовсе быть... мертвым. Нет, она не нарушит собственного правила. Всему рано или поздно приходит конец. В прошлом году с ней попрощался Виктор. А в этом уйдет и Ланселот. Одна глава жизни окончится и начнется новая. Это нормально. Все так делают. Но если бы она приоткрыла завес совсем чуть-чуть. Чтобы убедиться, что она права. Что он — неплохой человек, что её страхи напрасны. И кажется, был человек, ну почти человек, который мог приоткрыть эту правду. Когда последний абзац заканчивается, Гермиона берёт паузу, откладывает книгу и мягко спрашивает: — Миртл, слушай, ты ведь многое помнишь… Особенно тех, кто часто сюда заходил. — Пауза. Если она спросит, если поднимет этот завес, то нарушит собственно право. Но удушающий комок уже проглочен, а слова сами слетают с губ: — Не помнишь ли ты, кто в 60-х или в 70-х мог варить здесь оборотное зелье? Миртл хмыкает и поворачивается лицом к Гермионе, глаза полны язвительности: — По-твоему, я ходячий архив? Ах да, у Плаксы Миртл ведь нет никакой жизни, — визгливо пищит она, подлетая к Гермоине так стремительно, что несколько страниц переворачиваются сами собой, — только эти глупцы, которые сюда приходят поглумиться над мёртвой Миртл, чтобы я запоминала их детально и поименно каждый год! Гермиона поднимается с ведра, оправляет юбку, внутренне содрогаясь от того, как этот жест напоминает ей Дафну. На лице её расцветает неловкий румянец. — Прости, Миртл. Ты права. Это был глупый вопрос. Я не хотела тебя обидеть. Она спешно убирает книгу и бредет к двери, но в этот момент Миртл неожиданно меняет тон — голос становится тише, чуть мягче, почти задумчивым. — А знаешь. Был один. Захаживал в начале семидесятых, — начинает призрак, накручивая воображаемую прядь волос на палец. — Красивый такой, высокий, с длинной шевелюрой… — томно вздыхает призрак. — Варил оборотное зелье. Гермиона задерживает дыхание, не в силах отвести взгляд. Ремешок сумки едва не выскальзывает из негнущихся пальцев. — А знаешь, почему я его запомнила? — Вновь томный вздох. — Когда он заметил, что я за ним наблюдаю… — Миртл внезапно прерывается и резко кричит, подлетая прямо к лицу Гермионы: — Обозвал меня грязнокровкой и прогнал! Запустив в меня Круциатусом! Гермиона вздрагивает, чувствуя внутренний комок боли и стыда. Всё внутри сжимается от тяжести этого признания. Она кивает, сдерживая эмоции, и тихо говорит: — Прости, Миртл, я искренне не хотела, чтобы так получилось… — голос её становится мягким, почти жалобным. Миртл презрительно фыркает и выпрямляется: — А ты тут при чём? Если уж кого винить, так это его. Не я первая слышала эти слова. Гермиона смотрит в тусклые глаза призрака, и эти слова не она первая слышала из его уст... Пульсирует навязчивая мысль «Это не он». Кто угодно мог варить зелье в заброшенном туалете. Это ничего не значит.

***

Коридоры Хогвартса пустеют, как сцена после спектакля. Сквозняк дразнит тяжёлые шторы. Где-то вдалеке стучат ботинки — патрулирует Филч. Или Пивз резвится. Тут никогда не угадаешь. Гермиона садится в углублении между двумя книжными шкафами в библиотеке, укрывшись за старинным стеллажом с толстыми фолиантами по древним языкам. Здесь её никто не найдёт — за заклинанием тишины и рядом с полкой, где никто никогда не читает «Протокольные хроники двенадцати волшебных дворов». Только тетрадь — открыта. Лежит перед ней, как вызов. Или как ловушка. За окном сквозь цветное стекло льется мягкий розоватый свет, оттеняющий страницы тетради, на которой медленно проступают чернила — словно почувствовав её присутствие, Ланселот пишет на другом конце времени. Не дав ему закончить, Гермиона начинает свое сообщение. Гвиневра: «Я долго думала и решила, что с моей стороны будет жестоким игнорировать определенную часть нашей переписки. Поэтому я составила расписание для деликатных тем. Один раз в две недели. В пять часов вечера в четверг. Проверь, пожалуйста, в своем расписании, свободен ли ты в это время». Ланселот: «Я не могу поверить, что ты взаправду составила расписания для... А как же страсть?» Гвиневра: «Страсти расписание не помеха. Просто представляй меня перед перепиской в одной твоей рубашке, ждущей тебя в гостиной Слизерина». Ланселот: «Знаешь, наш последний разговор, как довлеющая тема брака в последнее время породила во мне множество вопросов, чего именно я хочу от семейной жизни и своей жены. Ты когда-нибудь задумывалась, что для нас, волшебников, любовь — самая опасная магия? Моя бабушка говорила: «Настоящая жена — та, что умеет молчать во время грозы и улыбаться, даже когда замок рушится». Красиво, да? Я тогда подумал — звучит как приговор. А теперь понимаю, что в этом есть некая элегантность». Гвиневра: «То есть по-твоему, идеальная жена — это человек-фон, интерьерная скатерть и фоновая магия «успокаивающего присутствия»? Восхитительно. Только, пожалуйста, не забудь добавить к этому образу витрину и табличку «Не трогать руками». Ланселот: «Ты опять издеваешься. Но я говорю всерьёз. Мир — опасен. Семья — это крепость. Жена — хранительница огня. Я не хочу, чтобы моя спутница бегала по дуэлям, спасала мир или, не дай Мерлин, спорила с министрами. Ей не нужно это. Ей достаточно — быть рядом. Быть для меня. Быть красивой». Гвиневра: «Ты даже не слышишь, как это звучит. «Быть красивой»? Как будто женщину собираются повесить на стену, чтобы она радовала глаз, пока мужчина живёт настоящей жизнью. Я не собираюсь украшать твой дом, как украденная из музея картина. Я не из тех, кто сидит в углу и улыбается, пока другие правят миром». Кажется, весь магический мир сегодня решил выбить её из колеи. Сначала Драко со своими дружками, затем Плакса Миртл, а теперь еще и Ланселот со своим неожиданным самоанализом о семейной жизни. Ланселот: «Но всё-таки… Ты представила себя в роли моей жены. Интересно». Гвиневра: «Я представила себя в роли женщины, которой ты никогда не заслужишь, если продолжишь нести подобные глупости». Ланселот: «Милая Гвиневра, ты даже угрожаешь с достоинством. Это по-своему восхитительно. Я всё больше убеждаюсь, что твой язык — самое острое оружие, с которым я сталкивался. И поверь, у меня в подвале лежит кинжал, способный перерезать пространство. Он бледнеет на фоне твоих слов». Гвиневра: «А ты — самый упрямый, самодовольный, уважающий архаику маг, с которым я когда-либо вела переписку. Ты влюблён не в женщину, а в образ. В фантазию. В фарфоровую куклу, которую можно усадить у камина и кормить комплиментами. А я — реальная. С экзаменами, с планами на жизнь. С принципами. Я не чья-то вуаль». Ланселот: «Именно поэтому я всё ещё пишу тебе. Всем остальным я могу предложить кольцо. Тебе — войну». Гермиона закрывает тетрадь. Лицо пылает — не от стыда, не от смущения. От ярости. От возбуждения. От странного удовольствия, что его слова цепляют. Он бесит. Он опасен. Он невыносим. И он… пишет правду. Она прижимает тетрадь к груди. Пишет ли он в неё сейчас снова? Или ждёт? Наверное, ждёт. И это, черт возьми, работает. Гермиона снова открывает тетрадь. Чернила, как всегда, появляются мгновенно — будто он знает, что она вот-вот вернётся. Ланселот: «А каков тогда твой план, ma chère? Ты до сих пор не определилась, чему хочешь посвятить свою жизнь, но злишься, что у меня есть в отличие от тебя четко выстроенный ориентир из традиций и золота». Он прав. Она до сих пор вздрагивала о любых вопросах о будущем. У всех были мечты. Даже у Гарри, который многим казался настоящим раздолбаем, особенно если взглянуть на табель его успеваемости. Близнецы Уизли и те вовсю составляли бизнес план. И только у неё, умницы и отличницы Гермионы Джин Грейнджер, вопрос, кем ты собираешься стать в будущем, вызывал непреодолимое желание вопить, как мандрагора. Она перебрала варианты от преподавания в Хогвартсе до связей с магловской общественностью, и каждый раз впадала в панику, понимая, что это раз и навсегда. На всю жизнь. О такой вещи, как семья, она и вовсе боялась думать, но уж точно была уверена, что не станет сидеть в огромном холодном поместье в виде услады для глаз своего возлюбленного. Лучше уж присоединиться к домовикам на кухне Хогвартса, чем опуститься до уровня чьей-то августейшей реликвии. А Ланселот, кажется, именно так её и воспринимал. Недоступным желанным артефактом — единственным, что не пылилось на полках его редкой фамильной коллекции. И как бы ни были красивы его слова, она все еще не верила, что это любовь. Гермиона предпочла бы брак на равных, где каждый поддерживает и помогает друг другу достичь своих целей. Быть партнерами, а не противниками. Гвиневра: «Мой жизненный ориентир намного крепче твоих золота и традиций. Я собираюсь изменить мир. Бороться с несправедливостью. Бороться за равенство. Настоящее. А не написанное в декларации Министерства. Чтобы волшебникам не пришлось скрываться в тени, чтобы добраться до театра. Чтобы маглам не пришлось стирать памяти при виде волшебства. Я хочу стать мостом между двумя мирами. Я уверена, мы делаем эти шаги каждый день. Мы берем нечто из культуры маглов, как ты забрал картину из галереи, а они привносят в свою жизнь немножко нашей магии. Многие из них используют в своей жизни астрологию, прорицание и гадание, но делают это топорно, потому что не понимают всей тонкости магии или собственного дара. Но мир уже начал меняться. И я изберу своим спутником того, кто будет верить в мои идеалы, а не высмеивать их. С кем я смогу идти на равных под руку, а не на цепи. Я согласна, что семья — это крепость. Но она не должна превращаться в темницу». Несколько минут он не отвечает. Гермиона начинает нервничать и легонько бьется затылком о выступ стены. Но затем строчки оживают. Ланселот соскакивает с темы, как делал всегда, когда она пыталась вновь завести аккуратный разговор о не магическом мире. Ланселот: «Предлагаю игру. Последнюю, может быть. Назовём её «Шокирующая правда». Ланселот: «Я начну». Ланселот: «Осенью я понял, что это не твой почерк. Когда «ты» спросила девственник ли я. Но разговор зашёл в довольно интересное русло. Стал… Выгодным. Слишком личным. Так что я продолжил развивать тему. Теперь твоя очередь». Дракл его задери! Конечно же! Будучи на эмоциях — в шоке, злости и смушении после выходки Малфоя — она совершенно не подумала об очевидной вещи: когда Драко отобрал её тетрадь, Ланселот должен был заметить чужой почерк, совсем как заметила она, когда дружки её рыцаря, находившиеся далеко не в трезвом состоянии, писали ей всякие глупости. Гвиневра: «Ты хочешь шок? Ты его получишь. Я знаю, к чему ты ведешь. Нет. Я не скажу тебе, из какого я рода. И дело не в игре. Дело в выборе. Я выбираю молчание». Ланселот: «Жаль. Потому что через несколько месяцев я покину Хогвартс. А с ним — и тетрадь. Она связана с замком, его магией, ты же знаешь. Я пытался разорвать её связь с Хогвартсом несколько месяцев, забирал её даже в поместье. Но она находилась в доме отца только в момент, когда в нем был я. А затем исчезала и возвращалась в школу. Ты можешь попробовать разорвать чары со своей стороны. Но нужно быть реалистами. Если эта тетрадь в твоих руках, значит, в моем времени переписка рано или поздно когда-нибудь прервётся. Разве ты не задумывалась? Как только я уйду, она перестанет отвечать. Но… Ты можешь найти меня. С помощью медальона. Я зачаровал его и оставил в его сердцевине подсказку. Если ты окажешься достаточно сильна, чтобы сломить родовую магию, ты сможешь вскрыть его и найти подсказку, которая приведет ко мне с помощью поисковых чар. Это не угроза. Это… возможность». Гвиневра: «Ты сошел с ума» Ланселот: «Это ты свела меня с ума. Невозможно отрицать, что нас разделяет не такая огромная разница. Неужели тебя ни разу не посещало искушение найти меня?» Гвиневра: «Думаешь, ты будешь помнить меня после стольких лет?» Ланселот: «Я буду помнить тебя всегда. Не думаю, что смогу забыть тебя, даже если захочу». Ланселот: «Ничто не вечно. Но я не хочу думать о том, что неизбежно». Ланселот: «Зато ты можешь продолжить писать нашу общую историю. Всё, что тебе требуется — моё имя». Гвиневра: «Не думаю, что это хорошая идея». И тут слова меняются. Становятся другими. Тяжёлыми. Горячими. Обволакивающими. Ланселот: «Ты думаешь, что это не очень хорошая идея — почувствовать мои губы на своих губах? Оказаться в моих объятьях. Подо мной… Прочувствовать всё то, что мы писали на себе — в реальности. Кожа к коже». Гермиона стискивает. Лицо пылает. Гвиневра: «Наша разница в возрасте может составлять от пятнадцати до тридцати лет. Тебя это не смущает?» Ланселот: «Цифра — это условность.» Ланселот: «Ты боишься?» Ланселот: «Разве так подобает себя вести по-львиному храброй гриффиндорке?» Гвиневра: «В последние годы я набралась слишком много змеиной осторожности». Ланселот: «Значит, испугалась». «Ланселот: «Разве ты не хочешь узнать, какого это — почувствовать меня в себе по-настоящему?» Гермиона больше не пишет. В груди жжёт. Пульс в ушах бьёт тревогу. В следующую секунду она резко закрывает тетрадь — и швыряет её в стену. Та отлетает на пол, ударяясь с сухим хлопком. Тишина. Пора возвращаться в башню Гриффиндора. Этот разговор ни к чему хорошему не приведет. В гостиной оживленно. Гарри и Рон, ссутулившись с обреченным видом, корпели над свитками. Близнецы Уизли выверенными до автомата жестами спрятали за спины очередные презентуемые вредилки, с хитрым выражением лиц, следя, как Гермиона поднимается по лестнице, будто ожидая, что она вот-вот передумает и развернется, чтобы зачитать лекцию. Но на удивление, выросшие у первогодки ослиные уши последнее, что беспокоит этим вечером волшебницу. Как назло, в спальне тоже шумно. Голос Лаванды раздражает, как назойливый гул. Расчесывая густые непослушные волосы щеткой, Гермиона садится на кровать. В ней — ярость, обида, боль. Но и — что пугает больше всего — искра желания. От этого ещё страшнее. Ей самой хочется поднять завесу. Он прав — переписка скоро прервется. Магия окончится. Почему хоть немного не рискнуть, чтобы доказать себе, что все страхи напрасны? Тетрадь лежит на постели. Живоглот трется о ноги, тревожно мяукая. Гермиона берет рыжика на руки, треплет мягкую шерстку и открывает тетрадь. На странице новые строчки. Ланселот: «Имя — это всего лишь звук. Давай назовём друг друга загадками». Он смеётся — даже в буквах это чувствуется. Ланселот: «Моя фамилия способна проклясть, а имя — озарить светом». Гермиона не сразу отвечает. Продолжает гладить Живоглота, пока тот пытается перевернуть страницу. Думает о том, как могла бы ответить, поэтично и тонко: «Имя мне дарует автор строчек, спрятанных на внутренней стороне обложки.» Но не решается. Пауза. Он пишет что-то, потом зачёркивает — Гермиона видит следы. Наконец, новые строки проступают. Сердце её стучит в районе горла. Ланселот: «Ты знала, что в реальности Ланселот и Гвиневра были не просто любовниками, а участниками магического заговора? Гвиневра была прорицательницей. А Ланселот — хранителем фрагмента артефакта Мерлина. Историки считают, что их «измена» — это маскировка. Всё было куда глубже. Куда опаснее». Ланселота: «Ты могла бы стать моей прорицательницей, Гвиневра. Только подумай, какую власть и силу дарует знание будущего. Возможность победы. Над неправильным миром. Мы стали бы всемогущим дуэтом, какого не видело магическое сообщество». Неправильный мир. Гермиона пересаживает ворчащего Живоглота с колен и кладет на них тетрадь. Кот пристраивается рядом, уткнувшись пухлой щекой в бедро. Гвиневра: «У маглов — другая история. Для них Гвиневра — жена, которая изменила королю. А Ланселот — рыцарь, нарушивший кодекс. Их история — о вине, а не о заговоре. Печаль, а не сила. Удивительно, как мифы разделяются. Впрочем, ничего удивительного — мы, как обычно, не уловили сути». Пауза. Потом — резкие, неровные строки. Ланселот: «Я должен спросить». Ланселот: «Ты ведь… не чистокровна?» Ланселот: «Полукровка?» Ланселот: «Прости. Просто я хочу знать правду». Ланселот: «Я не решался задать этот вопрос почти год». Ланселот: «Когда год назад ты перестала отвечать, это как будто перестало быть важным». Ланселот: «А затем все стремительно завертелось». Ланселот: «И это… не страшно.» Ланселот: «Ты не обязана стыдиться. Я не злюсь». Ланселот: «Между прочим, среди полукровок есть множество талантливых волшебников. Зачастую они лучше понимают, чем важна чистота крови». Ланселот: «Ты уникальна. По-своему. Я говорю это… Честно». Гермиона сидит неподвижно. Словно бумага в руке вдруг стала проклятым артефактом. Нечто отвратительное, заражённое, лживое. Чернила ещё не успели высохнуть — но она уже чувствует, как кожа на пальцах пылает. Мир вокруг — мгновенно тускнеет. Свечи будто меркнут. Комната давит — стены смыкаются, как челюсти. Кровать проваливаются в пустоту. Гермиона смотрит на строчки. На каждое слово, вонзающееся, как заноза. «не чистокровна» «не страшно» «не злюсь» «важна чистота крови» Слово за словом — яд под вежливой обёрткой. И это — он. Ланселот. Тот, с кем она говорила ночами. Тот, кто снился. Кто был умным, острым, живым. Она захлопывает тетрадь с грохотом, словно хлопает ладонью по ядовитой твари. И в следующую секунду — швыряет её прочь. Словно это не книга. А что-то мерзкое. Смертельно опасное насекомое, вцепившееся в руку. Тетрадь ударяется о пол, отскакивает, чернила внутри — расплываются. Где-то в коридоре хлопает дверь, и Гермиона вздрагивает — не от страха. Злости. Она вскакивает, вновь тревожа Живоглота. И начинает расчесывать пальцы, точно может содрать с них кожу, выдрать кости, которые держали все эти месяцы перо, страницы, проклявшие её жизнь. Сердце бьётся, как у бегущей. Она тяжело дышит. «Ты не обязана стыдиться» «Лучше понимают, чем важна чистота крови» Какое снисхождение. Какое тонкое, шелковое отвращение, спрятанное за комплиментами. Она — Грейнджер. Дочь зубного врача и бухгалтера. Она знает, кто она. Ей не нужно его разрешение. Ни его извинений. Ни его «честности». Она больше не будет открывать эту тетрадь. Она пихает её ногой под кровать. И не замечает, с каким недоумением на неё косятся другие девочки. Как Лаванда и Парвати тут же начинают шушукаться. А Живоглот, энергично виляя хвостом, заглядывает под кровать. И всё же… на дне её души уже ползёт предательская, чужая мысль: «Он всё же написал тебе. Сказал это. Хотел знать. Разве не этого ты желала — чтобы он знал, кто ты?» Но она гасит её. Гасит, как свечу. Безжалостно. И падает в постель, как утопленник в море. Завтра. Она подумает об этом завтра.