The River of Time

Большой зал погружён в привычный шум — гул голосов, звон ложек, стук ножей о тарелки и шелест газет. С потолка льётся мягкий свет заколдованного неба, серого и низкого сегодня, как в ожидании дождя, хотя над Хогвартсом никогда не идёт дождь прямо в зале. Гермиона сидит между Гарри и Роном, но их разговор давно стал для неё фоном, от которого она отделяется, словно тонкой защитной преградой, и почти машинально оборачивает руки вокруг горячего кубка с тыквенным соком. Перед ней — свежий выпуск «Ежедневного пророка», пахнущий типографской краской и дурными новостями. Там, среди новостей о разрушениях, исчезновениях и убийствах как в магическом, так и в магловском сообществе по вине Пожирателей Смерти, на третьей полосе — крупный заголовок, жирный, чёрный, агрессивный: «ЛЮЦИУС МАЛФОЙ ПОМЕЩЁН В АЗКАБАН. ТЬМА СРЕДИ НАС?» Под ним — знакомое лицо, вырезанное из холодного мрамора высокомерия: бледное, надменное, с серебристыми прядями волос, и всё то же снисходительно-презрительное выражение, будто даже колдоснимок считает ниже своего достоинства моргать. Но он всё же моргает. Медленно. Живой, несмотря на подпись о заключении. Гарри перемывает кости Драко, произносит имя с язвительным смешком, Рон поддерживает, кивает, пыхтит. Они наперебой строят догадки — насколько глубоко семья Малфоев завязла в делах Пожирателей, что теперь будет с Нарциссой, останется ли Драко в школе или его прогонят прочь, как сына Пожирателя Смерти, — но Гермиона не слушает. Она перечитывает абзац о заключении, чувствуя, как холод проникает сквозь школьную мантию и добирается до ключиц. Не из жалости. Нет. Далеко не из жалости. Скорее, из болезненного, мучительного осознания — того, что всё давно вышло из-под контроля. Мучительные несколько месяцев Гермиона открывала газеты ледяными негнущимися пальцами, уверяя себя, что делает это только ради того, чтобы знать обстановку в стране, над которой навис морок — больше не отрицаемый Министерством магии. Но каждый раз её взгляд цеплялся за обязательную, ставшую традицией «Ежедневного пророка» статью о судебном процессе над Люциусом Малфоем. Вся эта свора дорогостоящих адвокатов, бесконечные астрономические суммы залога и наверняка взятки не смогли обелить его репутацию, испорченную в Отделе Тайн раз и навсегда. «Оно и к лучшему, тебе это только на руку», — успокаивает себя Гермиона, наконец-то признав, что каждый день, полная ужаса, ожидала, когда на дом её родителей налетит свора Пожирателей Смерти, оставив от него пепел да кости. Или ещё хуже — освобождённый Люциус Малфой, вставший на её пути, и зелёная вспышка, сорвавшаяся с кончика его палочки, которая положила бы конец неприятной тайне его прошлого. Лучше бы он стёр себе память. Лучше бы ты, Гермиона Джин Грейнджер, наложила на себя заклятие вечной немоты и держала язык на зубами. Под слоями логики и страха, спрятав тайну, которая теперь сидит в груди, как заноза, крошечная и гнойная, не дающая покоя ни днём, ни ночью. Её пальцы медленно сжимают край страницы, мнут его — она даже не замечает. Имя, которое теперь на первых полосах, когда-то приходило к ней в ином облике мягкими чернилами, живыми, как дыхание, с циничными фразами, с вниманием, даже интересом. Она не знала, кто он. Он не знал, кто она. И всё казалось — на мгновение — настоящим. Чистым, если это слово вообще уместно в их истории. До тех пор, пока она, одержимая знанием, жаждой правды, всё не испортила. Одним признанием. Грязнокровка. Вторым. Я леди Гвиневра. Третьим… От имени Драко Гермиону начинает мутить. Рон говорит что-то насмешливое про Малфоя, и Гарри смеётся. — Готов поспорить на тысячу галеонов, Малфой всё лето только и думал, как бы превратить твою жизнь в ад. Гермиона вздрагивает, как будто от удара током, и только сейчас замечает, как тяжёлый, пронизывающий взгляд буквально сверлит её сквозь головы учеников. Драко Малфой сидит за столом Слизерина, будто вырезанный изо льда, сжимающий в руке кубок, который он давно перестал использовать. Его глаза — не на Гарри. Не на Роне. На ней. Пустые, злобные. И если Гарри и Рон, довольные собой, считают, что Драко кипит от злобы к Гарри — за разоблачение, за Азкабан, за позор отца — то Гермиона знает: злость Малфоя направлена на неё. Потому что летом, в ярости, в слепом порыве, не выдержав его колкостей, яда, презрения, она сорвалась. Сказала ему то, что ему не следовало знать. То, что ударило, растоптало и вымазало в грязи гордость Малфоев. И она вывернула эту тайну наизнанку с таким злорадством, с таким внутренним торжеством, что только, когда спустилась с Хогвартс-экспресса, осознала, как глубоко это могло ранить не его — а её. Она снова смотрит на газету. Лицо Люциуса. Немигающий взгляд. И хочется — до отчаяния, до глупости — открыть ту самую тетрадь, нащупать чернильное эхо, написать злостное: «И как, золото и фамильный герб греют холодными ночами в Азкабане?» Но тетрадь молчит сейчас. И будет молчать впредь. Надпись, оставшаяся печатью в тетради, исчезла месяц назад. Будто в насмешку. Будто подтвердив, что это бесповоротный конец.

***

Свет в кабинете профессора Слизнорта мягкий, золотистый, как мёд, растекается по столу, покрытому тёплой бархатной скатертью винного цвета, на которой стоят фарфоровые чашки, тонкие серебряные ложки, пузатый чайник с паром и блюдо с пирожными, такими яркими и разукрашенными, что на них едва можно смотреть без ощущения детского восторга. Все уже сидят. Кружок Слизней — привилегия, как шепчет Слизнорт с самодовольной улыбкой. Почёт для тех, у кого «есть перспективы, происхождение или просто блеск». Он говорит это всегда с одинаковой интонацией, с акцентом на «блеск», как будто вытягивает из этого слова нечто редкое и восхищающее. Приглашение в клуб Гермиона приняла с приятной неожиданностью, пускай и с лёгким осадком на душе: Слизнорт каждый раз подчёркивал, что её способности просто удивительны для маглорождённой волшебницы, но быстро спохватывался, уверяя, что ничего такого не имел в виду, и что вообще у него уже была просто блестящая маглорождённая ученица в лице матери её друга, которого он каждое собрание лелеял увидеть за их столом. А компания за столом необычна — ученики с разных факультетов, но, как обычно, почти все из Слизерина или Гриффиндора. Парень с фамилией Булстроуд, уверенный, сдержанный, словно уже получил пост в Министерстве; девочка из семьи Макмилланов, которая с шиком говорит о связях своего дяди с Отделом международного магического сотрудничества; высокая, бледная блондинка, что говорит немного медленно, но с явным чувством собственного достоинства. Блейз Забини, который сидит с таким выражением лица, лениво помешивая сахар в чашке чая, будто сделал профессору одолжение своим присутствием. Единственный близкий ей человек — Джинни, которая, в отличие от Гермионы, держится уверенно и спокойно, не рисуясь, но и не робея. И Гермиона. Единственная маглорождённая за этим столом. Единственная, чья фамилия ничего не значит. Она сидит ближе к середине, под крылом чайника, с тонкой фарфоровой чашкой в руках. Блюдце звенит, когда она поправляет его. Тонкий ободок чашки гладкий, с золотистой линией и микроскопической трещинкой, уходящей вниз, в глубину. Разговор как обычно заходит о родителях учеников — их последние успехи, приключения, вклад в магическое сообщество. Гермиона молится всем магическим и магловским божествам, лишь бы Слизнорт не перевёл взгляд на неё. — Ну, Гермиона, — говорит Слизнорт, оживлённо улыбаясь, будто не замечал её волнения, — может, и ты расскажешь немного о себе? Мне всегда было интересно, как маглорождённые дети понимают, что у них есть, — он театрально растопыривает пальцы, будто это должно произвести впечатляющий эффект, — способности. Все взгляды устремляются к ней. Гермиона ёрзает на мягком стуле и замечает, как ухмыляется Забини, наслаждаясь её нервозностью. Гадёныш наверняка каждый раз докладывает Малфою, как проходят собрания у Слизнорта, не забывая пройтись по её персоне. — Ну, эм, я… — Гермиона прочищает горло и опускает чашку на блюдце, чтобы никто не видел, как дрожат её руки. — Я узнала, что волшебница, когда мне было одиннадцать, — продолжает она, стараясь держать голос ровным, — мне пришло письмо из Хогвартса, а затем приехала женщина из отдела связей с магловским миром, чтобы объяснить всё подробнее и официальнее. Вот. Она выпрямляется, чувствуя, как от взгляда всех присутствующих по спине пробегает холодный ток. Булстроуд шумно жуёт пирожные, совершенно незаинтересованный её рассказом. Забини напротив скрещивает руки и не сводит с неё взгляда с тем же снисходительным выражением лица. Джинни кивком головы просит её продолжать и тепло улыбается, даря небольшую поддержку. — А что касается магии, то… я… Ну были странные вещи. Когда меня одолевали сильные эмоции в детстве, свет мог зажечься сам, предмет сдвинуться с места и много ещё таких мелочей, из-за которых мне казалось, что у меня просто богатое воображение. Такое бывает, когда много читаешь. Но совпадений становилось всё больше. И если честно, когда я увидела письмо, я даже не посчитала это шуткой. Всё как будто встало на свои места. Как будто я всегда ждала, что кто-то придёт и скажет, что я… Гермиона понимает, что тараторит слишком быстро, буквально на одном дыхании. Но последнее слово душит, теряется, и Слизнорт ей подсказывает, довольно хлопнув ладонями: — Особенная. Если бы это было возможно, она бы услышала, как закатились глаза Блейза. — Ну а твои родители? Чем они занимаются? Вероятно, они очень важные и уважаемые члены магловского общества, если у них такая замечательная дочь. Лесть Слизнорта заставляет Гермиону нервничать только сильнее. — Э… мои родители — маглы, — начинает она, голос звучит чуть выше обычного, — но вы это и так знаете. Отец стоматолог. А мама бухгалтер. У них семейное дело. Стоматологи. То есть… они лечат зубы. Магловским способом. Без магии. Пара человек отвлекается на перешёптывания (хоть бы они обсуждали, что угодно, но только не её минуту позора), кто-то вежливо улыбается, но Гермиона ясно улавливает: эта часть беседы им неинтересна. Она — инородное вкрапление, добравшееся сюда не потому что фамилия или связи, а потому что у неё оценки и дисциплина. И, пожалуй, настойчивость. В комнате на секунду повисает пауза, и Слизнорт быстро, искусно подхватывает нить беседы: — О, право, Гермиона, не могу себе представить, каким образом маглы лечат зубы, если у них нет волшебной палочки? — Они делают это с помощью инструментов. Эти инструменты заменяют по-своему волшебную палочку. С помощью них и обезболивающих средств мой отец выдирает больные зубы, лечит те, что еще можно спасти с помощью бормашины. — Пормашины? — Бор, — поправляет Гермиона, чувствуя себя чуть увереннее. — Это такое приспособление, которым просверливают канал в зубе, чтобы можно было вылечить кариес, удалить нерв… Её слова звучат всё менее уверенно по мере того, как на лице Слизнорта растёт удивление и явное непринятие. А главное — полное непонимание. — Мерлинова борода, какие сложности! Это похоже на… — Инквизиционные пытки, — метко подсказывает Забини, очень довольный этой ремаркой. Гермиона вспыхивает, но решает промолчать — особенно, когда видит, как Джинни качает головой, советуя не вступать в спор. Слизнорт явно считает, что тема себя исчерпала, и переходит к следующему ученику, чья история о летней стажировке в Алхимической палате занимает его намного больше бормашин. Гермиона откидывается на спинку кресла, пальцы обхватывают чашку с чаем, ещё горячим, с лёгким привкусом жасмина и чего-то пряного, почти как у тыквенного сока. И вдруг в голове всплывает воспоминание. Тетрадь. Ланселот. Клуб Слизней. Юный Люциус, прежде чем имя его стало горьким пятном на страницах истории, рассказывал ей о профессоре зельеварения, который просто «обожал вечерние собрания» с целью завязать нужные знакомства. Он никогда не упоминал его фамилии, но Гермиона точно припоминала из рассказов, что тот собирал учеников, в ком видел «особенный потенциал», — и делал их избранными. Ланселот откровенно смеялся, говоря, как профессор балует их сладостями, как они обсуждают «глупости и великие планы одновременно», как однажды профессор подарил ему эликсир Фортуны в качестве награды за идеально выполненное задание. Дежавю. И теперь Гермиона смотрит на свою чашку. Тонкая позолота. Фарфор. Может, за этим столом сидел он. Может, на этом месте. Может, даже эта чашка — та же самая. Как часто Слизнорт менял чайный фарфор? Учитывая, что все его вещи, казалось бы, представляли собой подарки его любимчиков, на которых едва не были навешаны ярлыки с именами. Гермиона медленно подносит чашку к губам. И внезапно всё в ней сжимается от странного, тёмного ощущения. Как будто между прошлым и настоящим — тонкая, невидимая нить, по которой тянется память, привязанность, горечь. И когда её губы касаются ободка, она не может не подумать: а ведь, возможно, двадцать лет назад он сделал то же самое. Медленно, задумчиво. В этом же кресле. Под этим же светом. Она почти не слышит, как Слизнорт смеётся над шуткой очередного ученика, как кто-то восторженно рассказывает о семейной коллекции древних артефактов, как обсуждают перспективы работы в Гринготтсе. Всё кажется далёким, затянутым пеленой. Гермиона смотрит на чай, тёмный, почти чёрный, и думает о том, как странно пересекаются судьбы. Как из одного временного слоя — тонкого, как лист пергамента — в другой просачиваются следы. И о том, что ничто не уходит бесследно. Как бы она ни пыталась уверить себя в обратном. Собрание подходит к концу так, как обычно заканчиваются встречи, в которых изначально не было особого смысла — плавно, с лёгкой сутолокой и дежурными прощаниями. Учащиеся один за другим поднимаются из глубоких кресел, берут последние пирожные «на дорожку», прихватывают свои сумки и книги, бросают вежливые, но рассеянные реплики. Профессор Слизнорт хлопает по плечу очередного подопечного, что-то увлечённо рассказывает о возможных карьерных путях, рассыпается в комплиментах в адрес семьи и «невероятных амбиций» юного Макмиллана. Тот явно не спешит уходить. Как и Гермиона. Сжимая ручку наброшенной на плечо сумки, она прохаживается вдоль шкафа у дальней стены — большого, резного, с полками, заставленными книгами, склянками с выдохшимися зельями и, что вызывает её особое внимание, — рамками с колдографиями. Фотографии старых выпусков. Студенты, улыбающиеся, оживлённо машущие в камеру, бок о бок, плечом к плечу. В некоторых кадрах лица уже стёрлись от времени, в других — движения всё ещё чёткие, живые. Она слышит, как Слизнорт спроваживает Макмиллана, и сейчас самое время развернуться и тоже уйти, дав профессору заслуженный отдых. Но Гермиона прирастает к месту. На одном из старых потемневших снимков — юноша с платиновыми волосами, пронзительным взглядом и безошибочно знакомыми чертами. Он улыбается, чуть надув изогнутые губы, глаза — внимательные, холодные, но насмешливые. Сидит, чуть наклонившись вбок, поближе к профессору, более молодому резвому Слизнорту, а вокруг них ещё несколько ребят в зелёных мантиях. Гермиона чувствует, как по позвоночнику пробегает лёгкий озноб. И только голос Слизнорта заземляет, возвращает в реальность, напоминая о позднем часе. — О, в ваш клуб, кажется, ходил отец Драко Малфоя? — произносит она вслух, не веря, что действительно говорит это. Переводит взгляд на Слизнорта. Тот стоит за её плечом и замирает, как будто она обнаружила в его кабинете незаконный тёмный артефакт. Его взгляд растерянно пробегает по колдографиям, цепляется за нужную. Профессор прочищает горло и отвечает как будто нехотя, но с нарочитой непринужденностью: — Ах, семьдесят второй выпуск! Как же, как же… Подумать только, я совсем и забыл… Тот выпуск отличался исключительно талантливыми умами. — Гермионе смешно от того, как Слизнорт боится произносить имя Люциуса вслух, словно оно вымажет его в грязи, от которой не отмыться. Ещё больше смешит, как Слизнорт цепляется за другого Малфоя, чтобы не выглядеть невежливым, уходящим от вопроса: — Признаться, я ожидал от внука Абраксаса Малфоя больших успехов, чем я имел честь лицезреть на наших последних занятиях. Знаете, его дедушка был исключительным зельеваром. Гермиона издаёт долгий задумчивый звук. — По правде говоря, я и сама удивлена результатами Драко в этом году. Он всегда был одним из лучших в зельеварении. И это правда, как бы ей порой ни хотелось принизить заслуги Малфоя. Малфой, чей голос обязательно звучал на каждом сдвоенном с Гриффиндором уроке, вечно заносчивый, привыкший получать похвалу, ходил бледной тенью себя, не выказывая интереса ни к учебе, ни к тому, чтобы поглумиться над их золотым трио. Гермионе хотелось верить, что с него сбило спесь после официального заключения отца в Азкабан, что могло обещать более спокойный учебный год. — Да, да… — Слизнорт пожимает плечами и делает неопределённый жест рукой. — Удивлён и огорчён. Но, как говорится, талант, увы, иногда отдыхает на детях. Гермиона переводит взгляд на других ребят на фотографии, и ей кажется, что сегодня кто-то наложил на неё заклятие развязанного языка: — А рядом с ним остальные Пожиратели Смерти? О, она уверена, Слизнорт тысячу раз пожалел, что пригласил её на этот вечер. Профессор достаёт из кармана платок и промокает лоб, взмокший так, будто его допрашивали мракоборцы. Снова бросает быстрый, несколько напуганный взгляд на фотографию и нехотя глухо отвечает. — Только Артур Флайшер. — Затем, — кивок, усталый, почти осторожный. На юношу с тёмными волосами, с чуть насмешливым выражением лица. — Да. Должен признать, Артур и Люциус были одними из лучших учеников. Они были хорошими товарищами. Почти как вы с Гарри и Уэсли. Только вот… их взгляды, их пыл, их таланты — увы, были направлены совсем в другое русло. — Вы имеете в виду, что они были Пожирателями смерти? — спрашивает Гермиона сдержанно, но в голосе всё равно слышится вызов. Слизнорт нервно складывает платок. — Я слышала, что мистера Малфоя в первый раз оправдали по причине того, что он находился под воздействием Империуса. Слизнорт шумно выдыхает и отходит к креслу, как будто ему стало вдруг тяжело стоять. — Это так. Да. И я хотел верить в компетентность Визенгамота, действительно. Но… последние события. Вы же понимаете, мисс Грейнджер, не в простые времена мы с вами живём. Кто бы мог подумать — некогда уважаемый человек, а такой исход… А ведь они были лучшими друзьями. Гермиона хмурится. — Что вы имеете в виду? — Артур Флайшер был убит мракоборцами, — отвечает Слизнорт, не глядя на неё, уставившись в точку где-то на полу. — На нём было немало убийств и пыток волшебников с помощью пугающих авторских заклятий. Позже Люциус Малфой заявил, что именно Артур всё это время держал его под действием Империуса. Как вы понимаете… Ни подтвердить, ни опровергнуть это было уже невозможно. Пауза. И Гермиона, не сдержавшись, почти выплёвывает с отвращением: — Как удобно. Слизнорт никак не реагирует. Только устало сжимает переносицу. А Гермиона отводит взгляд, чтобы не сказать лишнего. Например, что знает и лично использовала одно из авторских заклинаний Флайшера — Крепос Делюмос. Она делает вдох, собираясь уже уйти, но вдруг вспоминает — словно внезапная искра в голове: — Профессор, мне нужно написать эссе по защите от тёмных искусств, — говорит она, возвращаясь к академическому тону. — Тема — заклинания, по своей природе схожие с легилименцией. То, что связывает два сознания. Помогает проникнуть в чужой разум… Слизнорт резко поднимает голову, и в его лице появляется новое выражение — почти встревоженное. — Вы уверены, что профессор Снейп задал такую тему? Гермиона кивает. — Абсолютно. Он подчеркнул важность понимания ментальных связей. Мне интересны любые заклинания, которые могут образовывать подобную связь. Даже если они не совсем официальные. Слизнорт медлит. Явно взвешивает — сказать или нет. Затем медленно произносит: — Право, мисс Грейнджер, вы застали меня врасплох. Подобие легилименции. Ничего на ум так сразу не приходит… Хотя есть одно заклинание. — Он будто погружается в себя, перебирая в ящиках памяти множество известных заклинаний. — Вам стоит обратиться в библиотеке к секции американской древней магии. Но хочу заметить, что, скорее всего, этот материал находится в закрытой секции, и вам нужно будет получить разрешение профессора Снейпа, который и дал вам это задание, — подчеркивает Слизнорт, задерживаясь на Гермионе долгим взглядом. — Это запрещённая и опасная магия, способная разрушить человека изнутри, если тот не готов. Эта связь глубже, чем легилименция. И если вы не разорвёте её вовремя — останетесь навсегда не только с чужими воспоминаниями, но и с чужой болью. — Как оно называется? — почти шёпотом спрашивает Гермиона, сердце колотится в висках. Но в этот момент кто-то стучит в кабинет, и Слизнорт вздрагивает, как если бы боялся, что кто-то застанет их за этим разговором. — Извините, мисс Грейнджер. Обязательно продолжим позже, хотя уверен, вы и сами прекрасно справитесь с написанием эссе, как только получите разрешение, да, — бросает профессор со вздохом и уходит быстрыми шагами. Он открывает дверь, встречая семикурсника с Когтеврана, в руках которого лежит кипа пергаментов. Пока тот передаёт её профессору, Гермиона, не отдавая себе отчёта, резко поворачивается к колдографии. Люциус и Артур. Сидят рядом, как два шрама из прошлого, как напоминание о том, что история не стирается. И, прежде чем сама успевает осознать, что делает, она протягивает руку, быстро, решительно и вынимает колдографию из рамки. Тонкая бумага чуть дрожит в пальцах, но она прячет её под мантию и выходит из кабинета, проскальзывая между Слизнортом и когтевранцем, бросая вежливое «Спокойной ночи, профессор Слизнорт». Прошлое — всё ещё здесь. Только теперь — в её руках. Настенные громоподобные часы в холле оповещают, что через два часа начнется ужин. Но Гермиона сыта по горло этим вечером. Она дожидается, когда девочки покидают спальню, когда гриффиндорцы шумной гурьбой уносятся в Большой зал, и закрывается, запечатывая дверь Коллопортусом, наедине с собой. И прошлым. Достаёт колдографию из широкого кармана мантии и шумно выдыхает. На что она надеялась? Что её обитатели сбегут с зачарованного снимка? Что молодой Люциус Малфой испарится, будто шутка? Шутка состояла в том, что она совершила глупость, стащив колдографию. Что на полном серьёзе искала способы связаться с Малфоем, чтобы узнать… Узнать — что? Почему за все лето ни один Пожиратель Смерти по его приказу (а у него наверняка было множество способов и выходов, чтобы организовать убийство) не напал на неё во время летних каникул, стерев с лица земли, как самого неудобного свидетеля позорного прошлого? Почему не добил её в Отделе Тайн, хотя у него была прекрасная возможность? Или, в конце концов, самый глупый и наивный вопрос — почему больше двадцати лет назад Люциус Малфой, такой же самодовольный, как и его копия на колдографии, перестал отвечать ей на сообщения? Гермиона лежит поперёк кровати, и её пальцы едва касаются поверхности колдографии — лица юноши на снимке, почти ощущая холод его взгляда, почти слыша, как он усмехается перед щелчком затвора фамильной Малфоевской усмешкой. Может, этот кадр был сделан в тот же день, когда он прятал для неё подарок, когда они стирали границы между прошлым и будущим. Может, это был тот день, когда он жаловался на одноклассников, на несносных мальчишек, которые вечно умудрялись мешать его планам. Но как бы там ни было, она могла, наконец, увидеть, как выглядел её Ланселот, как выглядел тот человек, который так часто проносился в её воображении как призрак. Злостный, с холодным блеском в глазах, на котором было написано «я всё знаю». Тот, чьё имя в её сердце оставило отпечаток, а теперь… теперь он был не более чем тенью, иссушённой обугленной памятью, затмившей всё настоящее. И стоит её пальцу ещё раз скользнуть по линии его подбородка, как вдруг что-то внутри неё застывает — ощущение, которое нельзя назвать ни чувством, ни эмоцией. Словно холодный и жгучий ток проходит по пальцам. Резко откинув колдографию в сторону, Гермиона вскрикивает, и её тело выпрямляется, как если бы она проснулась после кошмара, а не от собственных воспоминаний. Как глупо, как по-детски! Вздыхать над фотографией, ведя себя как спятившая влюблённая дурочка, которая никогда не сможет изменить прошлое и, уж тем более, вернуть тех, кто ушёл. Ланселота больше нет. Люциус Малфой уже не был тем, кто бездумно носился по Хогвартсу, ища идеальные места для посланий и подарков. Он стал Пожирателем Смерти, и его место в Азкабане, а не в её мыслях. А в её мыслях нет и не будет места наивным вопросам, «а что если». И всё же. И всё же… Одна шальная, безумная мысль заставляет её пальцы медленно, скользя по одеялу, вернуться к колдографии. Она не могла сделать этого год назад. Но теперь… Почему бы и нет. Всего один разок. Это не будет падением. Это будет реваншем. Несколько минут Гермиона лежит, не двигается, смотрит в потолок и прислушивается к тишине, точно не уверенная, что до конца ужина никто не придет ещё в ближайшие минут сорок. Она не знает, сколько ей понадобится времени. Вдруг кому-то из девочек станет нехорошо, и они не захотят тратить время на сплетни и сразу поднимутся в спальню. Но чем больше она думает, тем сильнее отнимает у себя время. Гермиона скрадывает полы юбки, чуть припускает колготки, руку суёт под резинку трусов, и, прислушиваясь к каждому шороху, скользит ниже, к тёплому, мягкому и слегка влажному месту, жаждущему большего внимания с тех пор, как оно узнало совершенно новые ощущения. После пробного движения — вверх-вниз вдоль щели — Гермиона сильнее раздвигает бёдра, чертыхаясь, спуская колготки свободной рукой до коленей. Попытка ввести в себя пальцы оканчивается тянущей неприятной болью, от которой у неё сводит мышцы живота. Тогда она сосредотачивается на клиторе, двигая пальца ритмично, бесцельно, пока не чувствует, как внизу становится горячо, как кончики пальцев чуть задевают набухшие складки, на которых скапливается влага. Гермиона цепляется за блестящую влажность, от которой сбивается дыхание, сохнет язык, и перестаёт считать минуты до конца ужина. Для удобства и комфорта она закрывает глаза, пытаясь абстрагироваться от призрачных шорохов (интересно, подглядывают ли призраки за студентами в не самые учебные минуты их жизни?). Движения её медленные, не глубокие, но интенсивные: она чуть дёргается, когда вводит в себя два пальца, всего на одну фалангу, и видит под темнотой век образы, которые не хочет принимать. Тени коридора Хогвартса. Восьмой этаж. Доспехи рыцаря. Её тело, прижатое к холодной каменной стене, — тем, в чьё лицо она старается не вглядываться, только чувствовать его руку, ласкающую её между ног; поцелуи, взрослые и мокрые, проникающие в рот языком. Гермиона гладит себя между ног — собирает влагу из промежности, растирает меж пальцев, подводит к клитору, пульсирующему невыносимо сильно, что не поймёшь — хочется, чтобы этот тянущий импульс скорее оборвался или тянулся бесконечно. Она считает секунды, когда влага постепенно проступает между пальцев, углубляющихся, заполняющих пустоту не только в теле, но и голове. Сердце. Зажмуривается до рези под веками, стараясь не думать о лежащей рядом колдографии. Об изображённом на ней волшебнике. О словах, стёртых со страниц. Но стоит только представить — чужую ладонь с длинными пальцами на своем лобке; тёплое, щекочущее дыхание у уха; тонкие, ухмыляющиеся губы в одном касании от её губ; лёгкое касание распущенных длинных волос на щеках, как Гермиона вымученно стонет и слабо дергается, выгибается в спине, стараясь усилить контакт со своей (его) рукой, силясь поймать поцелуй, которого не суждено почувствовать. Внутри у неё всё распадается, будто каскад искр, распаляющих внутренности, нервные клетки, кровь, которая бьёт в голову, будто её ударили чем-то мягким и приятным. Она раскидывает бёдра сильнее, но тут же крепко сжимает руку между ног, сведя коленки вместе. Дыхание тяжёлое, сбивчивое, как после изматывающей дуэли. Гермиона медленно вытаскивает руку, пальцы покидают влагалище с непристойным, хлюпающим звуком, от которого ей хочется провалиться в бездну. Она откидывает руку в сторону, но тут же вздрагивает, чувствуя под влажными подушечками, измазанными в её соках, колдографию. Дракл. Чистой рукой она хватает снимок за край, морщится, а затем глупо смеётся — на грани вымученной истерики. Если бы Люциус Малфой только знал, что ненавистная грязнокровная Грейнджер будет делать с его колдографией, он бы предпочёл Азкабану — смертную казнь.

***

Когда Гарри и Рон решают потратить час, выделенный шестикурсникам для самостоятельных занятий, на то, чтобы отдохнуть после первой же «тяжелейшей» пары, Гермиона, конечно же, идёт в библиотеку — в место, где она найдёт своей пустой голове правильное применение, не дав зависнуть в мыслях — прилипчивых, как паутина. Утро сразу выдалось тяжёлым: несколько учеников подрались у библиотеки, пара третьекурсников пыталась подсунуть младшекурсникам запрещённые Филчем сладости из магазинчика Фреда и Джорджа, а ещё — отчёт по дисциплинарным спискам, который профессор Макгонагалл должна была подписать до обеда. Быть старостой — почётно. Но, надо признать, и выматывающе. Когда Гермиона сворачивает за угол у мозаичного окна, к ней подбегает девочка-первокурсница, пуффендуйка, с распухшими от слёз глазами, испуганная до икоты. — Мисс Грейнджер! — всхлипывает девочка, хватая её за мантию. — Пожалуйста! Помогите! Моего друга заперли в кабинете! Я не могу открыть дверь! А он не может… Девочка задыхается в панических слезах, указывая дрожащей рукой на лестницу. Гермиона тяжело вздыхает, день определённо не собирается сдавать обороты. Она опускается на уровень глаз девочки и спрашивает мягким, собранным голосом: — Всё в порядке. Успокойся. Что именно произошло? Кто его запер? — Я не знаю! Я не видела! Он просто пошёл внутрь, а дверь — хлоп! — Она хлопает руками с жестом, изображающим ловушку. — Пожалуйста! Гермиона внутренне закатывает глаза. Кажется, замена Фреду и Джорджу нашлась быстро — кто-то наверняка решил взять на себя роль новых шутов, не совсем ещё понимающих границ смешного и опасного. — Не волнуйся. Сейчас мы его выпустим. Где его заперли? — Н-на первом этаже, я покажу. Девочка всё ещё всхлипывает, но чуть тише. Они спешат по лестнице, в дальний конец коридора. Класс, в котором никто давно не учится, — старый кабинет прорицаний, давно заброшенный и нежилой. — Стой здесь, — говорит она девочке, подходя к двери и тихо произносит: — Алохомора. Замок открывается с ленивым щелчком. Никакой опасности. Никаких сложных заклинаний. Скорее всего, третьекурсники. Не старше. Дверь медленно скрипит, открываясь внутрь. Тишина. — Привет? — осторожно зовёт Гермиона, делая шаг вперёд. Оглядывается. Но никого нет. Ни крика, ни шороха. Ни первокурсника. Ни следов. Только затхлый запах старого дерева, заброшенные кресла и потухший камин. Она поворачивается, чтобы обернуться к девочке, — и в этот момент дверь захлопывается перед её носом с грохотом, а замок щёлкает снова. На этот раз — изнутри. — Что за драклово дерьмо? — Надо же, наша добропорядочная староста и такие словечки. И не стыдно тебе, Грейнджер, подавать дурной пример подрастающему поколению? Гермиона застывает. Стоит. Не дышит. Мурашки кусают затылок, проникают под кожу и впрыскивают в кровь страх — непорядочный для гриффиндорского бесстрашия. Голос пустой, надменный, арктически-ледяной пригвождает к полу. И всё-таки, медленно, переборов секундную слабость, Гермиона оборачивается. Дезиллюминационные чары. Конечно же. Магия спадает, и фантомы являют свои лица. Драко Малфой, бледный, ссутулившийся, с осунувшимся лицом, сидит на старой парте, опираясь ногами о скамью. Недалеко от него, опёршись бёдрами о соседнюю парту, стоит Пэнси Паркинсон, выкрашенные в алый губы изогнуты в ядовитой ухмылке, взгляд высокомерный, подведённый несколькими слоями чёрного карандаша. Крэбб и Гойл — громоздкие и тяжёлые, как булыжники, выросшие за эти месяцы на целую голову, занимают собою всё пространство по бокам, будто отрезая пути. Пути. Гермиона вновь оборачивается. Но Забини, стоявший у стены, бесшумно прижимается спиной к двери, тем самым отрезая единственный выход. Гермиона чувствует, как всё внутри опадает в ледяную тревогу. Дежавю. Прошлый год. Тот же класс. Та же ловушка. Только в прошлый раз они хотели унизить. Сейчас — Малфой непредсказуемый чёрт в мешке. — Теряешь хватку, Малфой. Никакой фантазии. Тот же класс. Только больше декораций, — усмехается Гермиона, намекая на Пэнси и Блейза. Даже смешно, что он взял с собой такое количество зрителей. Пятеро против одного, перебор даже для такого труса, как он. Малфой резко качает в сторону головой и шипит: — Я здесь не для того, чтобы впечатлять тебя, Грейнджер. Мне слишком дорого мое время. — Тогда зачем мы здесь собрались, такой милой компанией? Обсудить обязанности старост, которые ты благополучно игнорируешь в первую же неделю? Гермиона старается звучать спокойно, саркастично. Она не должна их бояться. Трое отцов из пяти уже сидят в Азкабане. Они здесь, в Хогвартсе, на птичьих правах. Это — её год. Не их. Малфой не спешит с ответом. Даже в глаза её не смотрит. Теребит на большом пальце перстень, в котором Гермиона безошибочно узнаёт кольцо Люциуса, но даже на большом пальце Драко — эта реликвия; эта ноша всё ещё слишком велика ему. Малфой резко поднимает взгляд. — Отдай мне тетрадь Арбакейна. Голос Драко звучит ровно, но за ним — остриё. А еще хуже — тишина за словами. Она сгущается и перехватывает дыхание, сжимает горло до такой степени, что у Гермионы перед глазами мельтешат чёрные мушки. Слышать это название так странно и больно из уст Малфоя. Ей даже кажется, что происходящее — сон. Ей только нужно удариться головой об стену, чтобы проснуться. — Я не понимаю, о чём ты. — Не притворяйся идиоткой. — Малфой спрыгивает с парты, и Гермиона делает инстинктивный шаг назад, голос его понижается, становится хриплым. — Тетрадь Арбакейна. Реликвия Когтеврана, которая позволяет связаться с прошлым и будущим. Отдай её мне. Гермионе хочется смеяться — до колик в животе, до слезинок в уголках глаз. Вот только ситуация совершенно не смешная. У Малфоя взгляд — полоумный, бешеный, он на грани. И Гермиона резко вскидывает палочку, но не успевает произнести заклинание остолбенения. — Экспеллиармус, — выкрикивает Пэнси, и палочка вылетает из пальцев, ударяясь о стену. — Умница, Пэнси, — хвалит Драко, не оборачиваясь на самодовольно улыбающуюся Паркинсон. Гермиона кусает кончик языка, подавляя желание спросить, как дела у Дафны. Как часто он вспоминал о том, что делал с ней на кровати под покровом своей фамилии. — Я не обязана ничего тебе отдавать, Малфой. Даже если бы у меня она была. Лицо Драко дёргается. Он подходит ближе. Очень близко. И выплёвывает в лицо словами: — Тогда я отберу её силой. Прежде чем Гермиона успевает вскрикнуть, чьи-то сильные руки хватают её за локти, выворачивают конечности с такой силой, что ей кажется, кости хрустнут вместе с лёгкими, как хлебные тосты. Крэбб и Гойл стали не только выше и массивнее, но и сильнее. Если Гойл, перехвативший её за шею, сожмёт руку сильнее, она задохнется. Не в метафорическом смысле. Такой глупой магловской смертью. Всё внутри неё пылает — унижение, страх, гнев, — она бьётся, как дикая кошка, но руки держат крепко. Малфой ногой пинает её сумку в сторону Паркинсон; та поднимает её, открывает и хмурится. — Она пустая. Конечно, злорадствует про себя Гермиона, как и их головы, которым далеко дойти до такой простой истины, что на сумку наложен обман зрения. Сколько бы Пэнси ни шарила рукой в её внутренностях, ничего ей не найти. Ей бы строило промолчать. Конечно, стоило. Рано или поздно они бы отпустили её, устав играть в кладоискателей-мародёров. Но день не мог закончиться хорошо. — В чём дело, Малфой, зачем тебе тетрадь Арбакейна? Хочешь узнать у папочки, в какой позе он предпочитает сношать грязнокровок в своих фантазиях? Малфой застывает на секунду. В его глазах — что-то дикое, тёмное. Он не дышит. Смотрит в одну точку. Застывает всё — он, Гермиона, время, воздух и его прихвостни. Даже Пэнси сквозь отросшую челку, сидя на полу, смотрит на него как перепуганная дворняжка и ждёт распоряжений, так и оставив сумку открытой. — Отпусти её. Гермиона вдыхает глубоко, с наслаждением, когда ничто больше не сжимает её трахею, едва успевает поднять освободившиеся, онемевшие руки, чтобы растереть шею, как теряет равновесие — удар приходится неожиданно, резко. Она даже не понимает, что произошло. Пытается проанализировать ситуацию, каким именно заклинанием её атаковали. Но когда чувствует вязкую, скопившуюся металлическим привкусом кровь во рту, когда падает на пол, касается разбитой губы и поднимает взгляд на трясущегося Малфоя; на Малфоя держащего красную от удара руку в воздухе, она понимает. Он только что ударил её. Ублюдочный дракловый Малфой ударил её. Осознание сжимает лёгкие в спазме. Сегодня так просто выйти из кабинета ей не удастся. Заключение отца в Азкабан не сбило с него спеси. Оно спустило последние тормоза. А она их собственноручно, а точнее словом, подрезала. Крик вырывается короткий, удар затылком об пол выбивает искры из глаз. Но в этот раз виновата она сама, когда пыталась увернуться от удара — Малфой заносит ногу, но ударяет не по ней, а по рядом стоящей скамье, которая переворачивается с глухим грохотом, а затем он кидается на неё рывком, заставляя вытянуться на полу, со всей силой, вжимает её голову в пыльные доски и ревёт, чтобы они держали её. И они, Крэбб и Гойл, держат — с силой, едва не ломая, прижимают её руки за голову, а ноги к полу, пока Малфой сидит на её бедрах, зарывшись пальцами в волосы на макушке, а из его рта выливается яд, принимающий форму слов: — Отвечай, куда ты спрятала, тетрадь, Грейнджер? — А затем ревёт прямо ей в лицо: — Отвечай или я за себя не ручаюсь! Гермионе кажется, что у неё сотрясение, онемение, иначе объяснить, почему ни один звук не вырывается из её горла, она не может. Только смотрит на перекошенное лицо Малфоя, красное, со вздутыми венами на висках, с каким-то влажным взглядом, будто он силится не заплакать от злости. Он кричит на всех. Но слова оглушают её. Попадают слюной на лицо. Обжигают дыханием. «Идиоты, от вас никакого толку». «Ищи лучше, тупая ты курица». «Куда ты спрятала её». «Отвечай». «Отвечай». «Отвечай, Грейнджер». Она не понимает, куда пропало «грязнокровка» из его лексикона. И это страшнее всего. Грязнокровка было оружием — приевшимся, знакомым, детским. Теперь он повзрослел. Как и все они. А вместе с тем и их методы. Периферией зрения Гермиона видит, как Пэнси колдует над её сумкой. Палочка в её пальцах ходит ходуном, едва не выскальзывает, при каждом новом безуспешном заклинании. Вид у неё такой жалкий и напуганный, будто она боится оказаться на месте Гермионы, если провалится в глазах Малфоя. «Куда ты её спрятала. Я знаю, что она у тебя. Отдай её мне. Отдай». Его пальцы ударяются в рёбра, и Гермиона дёргается вверх, отчего хватка на её запястьях и лодыжках усиливается. Малфой шарит по её карманам. Выворачивает наизнанку, тормошит, рвёт. Гермиона старается не смотреть в его лицо, следит за Пэнси, только слышит, запоздало осознавая, как рвётся ткань её рубашки. Малфой, кажется, готов разорвать её кожу, переломать рёбра и вывернуть наизнанку. — Драко, по-моему это уже перебор, — голос Забини звучит испуганно. Совсем рядом, но не достаточно близко, чтобы считать себя причастным. — Успокойся. Я не хочу быть соучастником изнасилования. — В чём дело, Блейз? Так боишься Азкабана? Думаешь, жизнь на этом заканчивается? — Голос Малфоя охрип, от крика, рвущего глотку так, как он рвёт на ней одежду, ища скрытые карманы, лазейки, а быть может тетрадь просто предлог. Чтобы унизить. Сделать больно — так, как она сделала ему, не подумав, ляпнув. — Как ты посмела, Грейнджер, лезть в мою семью? — Он хватает её за подбородок, сжимая до боли в челюсти, точно хочет переломать кости, и заставляет повернуть голову, заставляет посмотреть ему в лицо, потерявшее всякий лоск. — Ты этого добивались? Унизить мою семью? Пальцы сжимаются крепче. Его дыхание хуже адского жерла. Его лицо в нескольких дюймах от неё, он наклонился вплотную, опёршись свободной рукой возле её головы. Ледяной пот капает с его лба на её щеки. И выносить это — выше её сил. Кровь в висках гудит, и Гермиона срывается. Лицо Малфоя так близко, что её слюна с легкостью долетает до его глаз. Он отворачивается на долю секунды, и хватка Гойла, или Крэбба, ослабевает на миг, но этого хватает, чтобы выдернуть одну руку и с силой заехать в острую скулу. Малфой слетает с её тела, заваливаясь на бок. Рядом доносится «пиздец», точно произнесённое Блейзом. Удерживающие руки исчезают, будто по негласному приказу, или их обладатели понимают, что сейчас будет то, во что им точно уже не стоит вмешиваться. Ведь разума в них явно больше, чем в Малфое. Подняться на колени ей не позволяют: Малфой хватает её за волосы и со всей силой швыряет на парту, не даёт опомниться, снова хватает за волосы и оттягивает её голову назад, будто намереваясь ударить лицом о гладкую, пыльную столешницу. Но Гермиона острым локтем ударяет его под дых — больше нечаянно, чем продумано, и думает о том, что если бы у неё была палочка в руке, она бы воткнула её прямо в льдисто-серый глаз. Вдавив до самой черепушки. Но вместо этого они падают оба на пол, потому что Малфой не отпускает её, намертво вцепившись в волосы. — Драко, я нашла её, нашла! Вот — это же она? Смотри! Панический дрожащий голос Пэнси доносится будто из-под заледеневших вод. У Гермионы кружится голова, нет сил, чтобы подняться. Её рука, откинутая в сторону, лежит на чужом теле, всё той же периферией она замечает рядом с собой Малфоя, отталкивающегося руками о пол — у него вся нижняя часть лица вымазана в крови, но ему плевать. Если запрокинуть голову, до окончательного приступа тошноты, то можно заметить, как Малфой вырывает из рук зарёванной Пэнси тетрадь. Ту самую тетрадь. Швыряет сумку на пол и идёт на выход, раздваиваясь в глазах Гермионы. И она закрывает глаза. Дверь захлопывается. Тишина затапливает кабинет. Гермиона переворачивается на бок и скулит — от боли, унижения, несправедливости. Засовывает пальцы в рот, как если бы хотела вызвать рвоту, чтобы выблевать из себя прикосновения Малфоя, его дыхание, слова, но вместо этого кусает пальцы, до хруста. Ей больно, очень больно. Но душа болит ещё сильнее. Она держалась слишком долго. Слишком долго молчала. Слишком долго не позволяла себе сломаться. После правды о Люциусе, после того, как в Отделе Тайн всё пошло наперекосяк, после каждой бессонной ночи, когда она прокручивала в голове строки из тетради, как молитву, как проклятие. Когда ожидала, когда двери её комнаты в Лондоне, в Норе, да где угодно откроются, и её посмертно ослепит зелёная вспышка, недолетавшая с кончика палочки Беллатрисы в роковой день. И она бы приняла эту смерть с радостью — за то, что всегда пыталась обмануть время, с тех самых пор, как ей в руки попал маховик времени, но расплачиваться за это пришлось не только ей. И теперь — после этой подлой, мерзкой засады. После того, как её заставили глотать собственную кровь. После того, как едва не разорвали её в клочья с ненавистью, которую она уже не могла выдерживать. Гермиона зарывает лицо в ладонях — и всё рушится. Слёзы льются без остановки, беззвучные и горькие. Отчаяние вырывается наружу, как будто внутри что-то надломилось — тихо, глубоко, без крика, но безвозвратно. Она плачет долго. Как будто этим можно хоть немного вымыть ту боль, что осела внутри. Плачет за ту себя, которая верила в силу знания. Взаимопонимания. И дружбу. За ту, которая доверилась. За ту, которая надеялась, что можно быть понятой даже тем, кто воспитан ненавидеть её. Когда слёзы заканчиваются, остаётся только тишина. Давящая, глухая. Гермиона медленно выпрямляется, смотрит на ошмётки, оставшиеся от её разорванной мантии, рубашки и юбки, будто обглодать её кости пытался голодный, разъярённый дракон, и ползёт к палочке под партой, поднимает, долго смотрит на неё, как на спасение. Или как на край. «В тот миг, когда вы узнаете, кем был ваш собеседник, — вы тоже будете молить о том, чтобы стереть себе память. Стереть всё». — Голос Снейпа звучит в голове как раскат грозы. Его слова, когда-то кажущиеся угрозой, теперь кажутся страшно правдивыми. Может, действительно… забыть? Стереть всю боль. Тетрадь. Малфоя. Люциуса. Драко. Всё. Стать снова просто Гермионой Грейнджер — старостой, подругой, ученицей. Без этих сгоревших страниц. Без сожалений. Она подносит кончик палочки к виску. Остриё едва касается кожи. — Обли… — начинает она, но голос гаснет. Она замирает. Вдох. Выдох. Длинный, дрожащий. И отводит палочку. Нет. Она не забудет. Не имеет права. Это всё — часть её пути. Даже то, что уродует изнутри. Даже то, что навсегда останется болью. Она встаёт. Стирает остатки слёз с лица. Закутывается в мантию, скрывая синяки, боль от которых пройдёт намного раньше, чем боль, выжженная самым паскудным способом. Голова тяжёлая, глаза жжёт, но в сердце — хоть и крошечная, но твёрдая точка: она выдержит. Не сейчас — так завтра. Не завтра — так потом. Но выдержит. Потому что, несмотря ни на что, помнить — значит жить.