Незримые нити

       Небо предрассветно чёрное, мрачное и тревожное. Хоть как-то картину сглаживают звëзды: их много, они яркие, но холодные и совсем не дружелюбные. Не такие, как на юге. Впрочем, на севере холодно всем, и тут нельзя винить светила, что они предпочитают держаться от этого проклятого замёрзшего куска земли как можно дальше.        Дарсия поднимает голову, выдыхает облачко пара и щурит глаза. Созвездия он и без того различает чëтко, но, может, провидение смилостивилось и написало на чёрном небесном полотнище инструкцию «как уехать учиться в самое сердце Виеста без гроша в кармане»?        Открывается дверь, и на башню к сыну выскальзывает леди Эмилия. Она очень маленькая и хрупкая, и Дарсия никак не может к этому привыкнуть. Собственный рост не то чтобы недавнее приобретение, но, когда много лет тянешься к солнцу в компании таких же, как ты, погодок, забываешь, как выглядели родные и как они чувствовались на собственном фоне.        Леди мягко улыбается и тянет сына за собой за рукав.       — Пойдëм в дом. Тут холодно, а я не могу спокойно на тебя смотреть.       — Но я не замёрз. Правда.       — А кто соберёт вещи?        Дарсия смотрит на мать с полным непониманием. Тогда та, не прекращая загадочно улыбаться, ныряет рукой в муфту и достаёт оттуда чек. Младший лорд смотрит на клочок бумаги как на подлинное чудо.       — Откуда? Нет, правда, у нас нет…        Леди закатывает глаза, донельзя довольные, сияющие, как у юной девочки, сбежавшей с уроков и при этом знающей, что за шалость ей ничего не будет, и отворачивает ворот шубы, обнажая шею. Дарсия всë ещё ничего не понимает. Так долго не понимает, что аж начинает злиться, но до глаз доходит быстрее, чем до мозгов. Чего-то привычного больше нет. Чего-то, что было с леди неразлучно.       — Маан! Твой гарнитур с раухтопазами! Зачем?!        Дарсия весь подаётся вперëд, потому что украшения надо спасать, но леди упирается ладонью сыну в грудь, и тот вынужден остановиться. В маленьких изящных ручках силы не меньше, чем у него. Нет, он может сопротивляться, но воспитание всегда давало о себе знать.       — Это горстка камней и несколько грамм платины. Только и всего. Плюс немного совести, взыгравшей в твоëм деде в виде сбережений, а не наследства, которого тебе ещё ждать и ждать. На первое время хватит. Потом я додавлю твоего отца.        Дарсия качает головой, но леди сердито впихивает ему в руки чек.       — Ну что значит «нет»? Тристан упрям, но масло можно выжать и из камня.       — А из него не получится. Но я не буду спорить.        И Дарсия не спорит. Он был совершенно бессилен против веры матери, что еë муж может менять решение, смягчаться и давать пряник вместо кнута. Лорд Тристан не признавал таких правил дрессуры. Только плеть и кочерга. Только командный тон.       — И всë же…       — Прекрати, — леди несильно ударяет сына в грудь кулаком. Гулко, но совершенно не больно. — В случае чего — украшений у меня две шкатулки. По миру меня не пустят, а попробуют — и я напомню уже своему отцу, из какого я рода. Я не самая смелая, умная и воинственная женщина в семье, но мой ребëнок не будет страдать из-за придури второго родителя.        Леди фыркнула и обернулась к двери, а потом с той же скоростью развернулась обратно и обняла совершенно опешившего и уже не пытающегося разобраться в ситуации Дарсию.        Он не то чтобы не верил в происходящее, но леди Эмилия действительно была тихой, спокойной, очень нежной и неконфликтной. Эти еë качества пуховым одеялом гасили бешеный темперамент супруга и сглаживали его ярость, равносильную лавине, до пурги, неприятной, но не смертельной. Это был первый открытый протест со стороны всегда такой кроткой матери, который Дарсия вообще помнил.       — Тебе не нужно ссориться с ним из-за меня.       — Мне нужно и можно ссориться из-за тебя с кем угодно. Ты моя кровь. И, если ты хочешь учиться в столице, — ты будешь там учиться. У тебя для этого есть всё, кроме денег, а деньги достать можно. Никто и не говорит, что просто, но не невозможно.        Дарсия аккуратно приобнял мать в ответ. Объятия вышли неловкими и неуклюжими, леди и впрямь была маленькой и тонкой на фоне него, уже почти выросшего до конца и в полной мере вошедшего в силу. И ещё очень смелой. Куда более смелой, чем он хоть когда-то мог подумать.