Незримые нити

       Амир ленивым жестом опустил полупрозрачную штору и погрузил одну из комнат на первом, надземном этаже своего дома в мягкий полумрак. За окном по алым изгибам Сараби бежали последние солнечные лучи. Они прощались с песками пустыни, но обещали непременно вернуться завтра и превратить алое зарево в раскалённое жерло.        Господин историк листал книгу, но не читал. Думал и машинально перебирал страницы.        Аниша до поры до времени не трогала супруга. Тихо ходила по дому, зажигала светильники и курильницы, обрамляла алтари Маан свежими цветами — ещё прохладными, из подземной оранжереи, готовила кофе для себя и крепкий чёрный чай для мужа. Потом нарезала спелый инжир, раскладывала финики и сушёную сливу, наливала в пиалу свежий мёд и, наконец, резала лимон, чтобы тот сочился соком и ароматом.       — Не терзай книгу. У тебя ещё пара столетий, чтобы стереть её страницы в пыль, так не приближай срок.        Амир покорно захлопывает том, тянется помочь супруге, но та уже накрыла на стол и села напротив, протягивая ему блюдо с фруктами.       — Расскажешь, что тебя тревожит? Может, я могу помочь тебе?        У Аниши потрясающее глаза — тёмно-карие и нежные, как магнолия в цвету. Кожа золотистая, волосы волнистые и чёрные с множеством золотых заколочек. Когда она говорит, воздух становится сладким, а когда молчит — звенит вокруг неё и поёт в ожидании тихого ласкового слова. Аниша — оазис сердца профессора истории, главный его друг и советник, и пока, трижды слава Маан, он сам устраивает её в роли мужа.       — Я не встревожен, каахи. Но я ничего-то не понимаю, а ты же знаешь — я не люблю не понимать.       — И для этого ты оглядываешься назад? Чтобы понять, что ждёт впереди?        Аниша мягко смеётся и качает головой. Амир не обижается, но предпочитает продолжить мысль.       — Жизнь — пустыня, сердце моё. Она хаотична, но в хаосе её порядок. И она любит сама себя повторять. Мне кажется, нас ждёт большой бархан, и я хочу знать, что будет, когда ветер его унесёт. Ведь большие барханы уже были.       — Несомненно, ийши. Но как ты собрался узнать, какой именно бархан нас ждёт? Тот, что похож на бархан два столетия назад, или по подобию того, что накрыл столицу восемь веков назад?       — Поэтому я и просматриваю так много.        Аниша ласково гладит мужа по щеке и убирает вороную прядку у него с лица. Дома Амир без тюрбана, и каскад чёрных волос стекает чуть ли не до пола.       — Ами, если бархан уже зародился, остановить его невозможно. Он неизбежен, а неизбежное можно лишь принять и смириться. Возможно, он сулит нам боль, а может, оставит после себя великую радость, открыв новый источник. Жизнь — это пустыня. А пустыня справедлива и, забирая, всегда отдаёт взамен.       — По-твоему, я мнителен?       — Отнюдь. Но ты, как большинство мужчин, хочешь контроля, а наше бытие не кобылица — ты не напугаешь его плетью и не умилостивишь яблоком. Так давай просто кататься, пока нас носят на спине. Скинут — что ж. Мы поднимемся. В хорошей прогулке всегда есть место неожиданному падению. Ведь хороший всадник не тот, кто никогда не падал, а тот, кто вставал и снова садился, потому что хотел ехать больше, чем бояться.