карету им, карету!

Он стоит, вскинувшись, беззащитный в раскрытости души, и на лице его, искаженном бессилием гнева, пролегает резкая глубокая тень. Ее глаза теряют в своем смысле. Диалог взоров прерывается, замирает на полуслове, когда нечего более говорить, когда фраза остается недосказанной, потому что ошеломляющий ее смысл становится понятен, и человек, пораженный ее значением, забывает ее досказать. Он молчит — в этом его красноречие. Она молчит. Она смотрит на него, пускай не прямо, не открыто, но впервые за этот бешеный день, кажется, она готова сказать вслух то, о чем он прочитал в каждом ее жесте в первую минуту их встречи. Она любит его, это несомненно. Но не все так прозаично и легко. Павел Афанасьевич уже гремит шагами где-то на лестнице; его тучное тело, приобретшее много в весе за годы службы в казенном месте и продолжающее приобретать, девятым валом надвигается на этот скромный, скрытый уголок. Чацкий бы чувствовал себя снова восьмилетним мальчиком Сашей, которого журит мадам Розье и которому сейчас нужно подхватить Софьюшку за руку, скрываясь с едва сдерживаемым хохотом с места, где их могли бы поймать, но для того слишком многое изменилось. Сейчас он чувствует себя выросшим, преобразившимся молодым человеком, чья грудь твердостью айсберга встретит в этом доме и насмешку, и презрение, и холодность ее. С видом готового на все не юноши, но мужчины, он бросает на нее взгляд. Софья замирает в движении, как статуя ученика родосской школы. Она как будто не движется, и ее горе, ее тоска, ее сожаление вспыхивают подпрыгнувшими волосами, совершенно растрепавшимися, рвутся к нему порывистым всполохом юбок, чтобы в самой душе его поселить ее раскаяние. И все же он чувствует то, что спрятано за этим — ее уверенность. В его упрямстве, в своих решениях, в них самих. И это толкает его на поступок более безрассудный, чем все безрассудство в его жизни, собранное воедино и увеличенное в разы. Лицо Павла Афанасьевича уже кажет себя с лестницы; оно разъярено, оно страшно, страшно разъярено. Он выглядит драконом, кораблем, несущимся поездом — чем-то, без разбору готовым перемолоть на своем пути людей и животных, родных и чужих. Ему хватает нескольких секунд. Не Чацкий — Саша хватает ее, оцепеневшую, под руку, и сбегает. Вот так просто. Софья зрительно не успевает ничего осознать, но он ощущает, что она непостижимым образом знала, как это будет, была готова, что она не только на чувстве привычки побежала, ведомая его рукой, но и сама подхватила его, направила вперед. Они бегут, спрыгивают по ступенькам, Чацкий кричит подать карету, и за ними несется погоня, за ними — обезумевший Фамусов, взволнованная донельзя Лизанька, Молчалин, которому, в сущности, все равно, но который не может не оказать своему начальнику такой радости, как преследовать гнусного преступника, человека конченого, уводящего дочь, очевидно, вопреки ее воле, из дома родительского и от любимого жениха. За ними несутся слуги, где-то заливаются собаки, и платье Софьи волочится по грязи; его уши достигают проклятья Павла Афанасьевича и визг дворовой девушки, его сапоги разбрызгивают лужи в разные стороны. Он не чувствует ничего до тех самых пор, пока не запрыгивает в карету вслед за Софьей. Итак, они сбежали. Она сидит, упавши на подушки, растрепанная, как служанка, потерявшая по дороге накидной платок и сережку; в ее глазах горит такая ярость, что Чацкий чувствует предстоящую бурю. Он не ошибается. Софья глядит на него с вызовом, подпрыгивая на кочках вместе с несущейся каретой. Она смотрит в окно, где нельзя различить и обочины дороги в темноте, прислушивается к доносящимся крикам все еще идущей погони, лаю собак и истеричному перезвону колокольчиков, и на секунду он даже думает, что она намерена выпрыгнуть отсюда, к своим нелепым французско-романтичным фантазиям насчет Молчалина, к мундиру Скалозуба, марая платье еще больше о грязь, упасть перед ними на колени, слезно плакать отцу о невежественном негодяе, позволившем себе ее украсть, увезти и даже, быть может... Софья задергивает занавески и разворачивается к нему. — Чацкий, — это первое слово, которое она ему произносит вживую, без посторонних, первое слово, что обращено не к Чацкому-стоящему-в-одной-комнате-с-моим-отцом, не к Чацкому-который-читает-нелепые-проповеди-посреди-гостиной, а к нему, к Сашке, который в четырнадцать воровал для нее яблоки и научил перелезать через забор. — Чацкий, что это было за представление? Что же, ему нечего ответить. — Как тебе понравится, — пожимает он плечами. — Софьюшка, я могу спросить вас то же самое. Что это было за представление? В ответ эта поразительная семнадцатилетняя женщина пожимает плечами. — Ты уехал. — И ты увлеклась этим нелепым офицером. — Потому что ты уехал, — продолжает легко настаивать она. — Чего ж ты ждал, совершенная ты свинья? Ни слова написать в три года, — она загибает палец, откидывая волосы со лба; он любуется ею и знает, что она тоже любуется им, — ни даже предупредить меня! Сказать: Софья, друг мой, уезжаю, не серчайте, ждите и любите — это вызывает у вас такие трудности. Конечно, вам легче заявиться к барышне как рояль на голову, вам легче барышню похитить, вы же всеми не понят и каждым обижен. А подумать о барышне вы не хотели, Чацкий? — Твое "вы" разбивает мне сердце, — вздыхает он. Софья столь выразительно закидывает ногу на ногу, что Саша спешит продолжить: — Мне нечего вам, мой друг, сказать. Я виноват перед вами, а вы виноваты передо мной. По его лицу прилетает горячая — то ли силой ее удара, то ли теплом ее руки — пощечина. Чацкий молча переносит это, не задумываясь над тем, действительно ли он заслужил. В конечном итоге, не бить же ему Софью остается. — Я не виновата перед тобой, — отрезает она. — Как изволишь считать, — он с выдохом резко опускает голову на грудь. Вздохнув снова, он смотрит на Софью. — Положим, я один виноват. Положим, я, скот и подлец, оставил тебя и каюсь, до глубины души каюсь, друг мой, Софья, но о своем поступке не сожалею и сожалеть не буду, — он хватает ее руку, то и дело ускользающую в темноту, — что мне прикажешь делать? Мог ли я ходить там и смотреть на эту дешевую французскую комедию? Мог ли, скажи? Она пытается пригвоздить его к сиденью своими невозможными глазами, но Чацкий намерен настоять. — Скажите мне, — властно требует он. — Положим, что нет, — недовольно и громко отвечает Софья. — Положим, — подхватывает он, — чего тут полагать? Я тебе наверняка скажу, что не мог, никоим образом, ни при каких обстоятельствах я бы этого не вынес, вы меня знаете. — Я тебя знаю, — шепчет она. Он замолкает, пораженный, на две или три секунды, и только лунный свет, подергиваясь на его лице, выхватывает треугольник под глазом и часть всклокоченных пшеничных волос. — Ты меня знаешь, — Саша осторожно кивает. — Ты меня ненавидишь? — внезапно спрашивает он. — Что за глупые вопросы? — отвечает Софья, вскидываясь. — Конечно. Я тебя выносить не могу, Чацкий. — Вы меня любите? — он не меняет тона. — Что за глупые вопросы? — Софья вздыхает. — Конечно. Я вас ужасно люблю, Саша. На его лице неожиданно появляется кристальная слеза. Она отражает в себе луну, эту ночь, волосы Софьи, ее теряющиеся в темноте руки и испачканное платье; эта слеза чертит свой путь по запыленной, еще горящей от удара щеке, разбиваясь об улыбку. — Наговорился? — спрашивает Софья. Она подносит свою руку, четкую, белоснежную руку, и ловит эту слезу, стирает ее. Чацкий кивает. Она приглашает его, молча, несколько отстраненно, и все равно щелкает по носу, когда он переходит со своей части кареты на ее. Он обвивает ее рукой, накрывает своим пальто, и они оба засыпают, мчась в рассветную неизвестную даль.