don’t i look pretty in the best damn dress i own?

      Последние несколько концертов Джерард затмил всё существующее своими дерзкими образами. Фрэнк наблюдал за всем этим с нескрываемым интересом и восхищением. Джерард не изменился, нет, он был всё тем же, которого Фрэнк всегда знал.        — Отлично выглядишь, — совершенно искренне говорит Фрэнк перед концертом.        На Джерарде чёрная короткая юбка и рубашка с красным платком под воротником, и презентует он себя в полной мере. Фрэнк соврёт, если скажет, что это никак его не цепляет.        Одежда не откровенна сама по себе – это Джерард носит ее по-особому. В этой невзрачной белой рубашке больше секса, чем в эротических нарядах, потому что она на Джерарде. Потому что это он – источник откровения.       У него точно была стратегия – и касаемо своих образов, их последовательности, и касаемо самого Фрэнка – он стратегически уничтожал его выдержку и терпение. Вертел задницей, кокетливо поправлял волосы, с удовольствием демонстрировал свои ноги в капроновых колготках.        Дерзко, откровенно, играючи. Это – Джерард, и он всегда был таким. Были времена, когда он ненавидел своё отражение и думал, что никогда не решится на подобное, но теперь всё было сделано – и все приняли его бурными аплодисментами и криками.        Фрэнк был действительно рад за него. Ему всегда нравился Джерард. В рубашках, пиджаках, брюках, юбках или платьях – без разницы. Он сделал кое-что революционное: не для публики, а для самого себя. Революция началась с него самого, когда он позволил себе быть тем, кем он является. Смело и правильно.        Джерард – настоящий шоумен. Всегда был. Но Фрэнку кажется, что сейчас – больше, чем когда-либо.        Ловит его взгляды – дышать становится тяжелее. Опять у него в груди трепыхается сердце, которое помнит моменты из прошлого, а Джерард – чертовски уверен в себе.        Фрэнк уже смирился с тем, что его никогда не отпустит. Он навсегда обречён быть чьим-то, а Джерард – никогда его.        Но все в порядке: они не друг друга, никогда не были и никогда не будут. Это в порядке вещей – просить остановиться, когда этого совсем не хочется, просить интуитивно, зная, что это неправильно. Ограничивать себя намеренно, зная, что это плохо закончится.       Концерт завершается, и под волну шума они ныряют в закулисье: там темно и длинные коридоры. У Фрэнка пульсирует в висках, а Джерард – развязывает на ходу свой красный платок.        Фрэнк направляется в гримерку в одиночку. Может, сегодня будет легче? Запивает свои таблетки водой и приземляется на диван.        Тупит в одну точку, поднеся бутылку ко рту, и вспоминает жемчужный браслет на чужой руке. Как же это, блять, мучительно. Чувствует, как начинает дышать чаще, как не щадит его сердце. Смотрит на дверь и просто знает – сейчас откроется.        И она открывается. Джерард входит, забирая волосы назад, с известным им обоим намерением. Шагает быстро к дивану, подбирая юбку выше, и Фрэнк принимает его на свои бёдра с нетерпеливыми объятиями. А потом – жадные, ненасытные поцелуи. Будто так же не было пару дней назад, будто Фрэнк видит его в последний раз, а потом потеряет – навсегда.       Фрэнк всем сердцем ненавидит одежду: не может добраться ладонями до кожи и обласкать её – остаётся только гладить бёдра в натянутой юбке и ноги в скользящем капроне. Они молчат, потому что каждое бесполезное слово отнимет очередной поцелуй. У Джерарда лицо горит румянцем, симпатичное и знакомое, как раньше, как и всегда, шея – чувствительна до поцелуев, и Фрэнк всегда знает, что он делает. Всегда знает, что делает неправильно, и он – чемпион по необдуманным поступкам.        Трясти начинает почти сразу, потому что это напряжение невыносимо, одежда – невыносима. Джерард хватает за волосы, вжимается пахом в колено, трется, закидывает назад голову.        Фрэнк дрожит, потому что Джерард сжимает рукой его джинсы, нащупывает через них член и дышит ему в ухо. Целует откровенно, чтобы хватило терпения дождаться следующего концерта. Мурашки, и это запредельно.       Запредельно и скоротечно. И Фрэнк так, блять, зол, что ему недостаточно, что ему все ещё недостаточно. Зол, что придётся ублажать себя самому в уборной, быстро получая разрядку.       Никогда ничего большего. Потому что большее – убийственно, и они оба это знают. Джерард не изменился – у него всегда одни и те же правила.       Фрэнк никогда не отпускал. И сейчас не может отпустить Джерарда, затягивает в поцелуй напоследок, обвивает руками торс.        У Джерарда снисходительная улыбка, и волосы его свисают на глаза. Фрэнк не может улыбнуться в ответ, потому что не умеет играть так же, как Джерард. И вообще-то, никогда не умел.        Он слезает, поправляет свою юбку и наклоняется к зеркалу, осматривая свою шею. Фрэнк следит за ним беспомощно; заведённый и необузданный.       — Джерард, — Фрэнк зовёт его, ощущая над собой всю силу его имени, — пора заканчивать.       И чувствует, как траурно угасает его возбуждение, как трансформируется оно в раздражение.       Какой же он наивный. Думает, что сможет поставить точку, что сможет словами остановить всё то, что заведено годами. Слова никогда ничего не значили, потому что они были слабее действий, слабее поцелуев и прикосновений, которые всегда перечёркивали всё сказанное. У слов нет силы.        — Думаешь? — Джерарду побоку, и он знает, что этот разговор – ничто. Пустой и обречённый на провал. И поэтому он так спокоен, так доволен собой и красуется перед зеркалом, осматривает себя со всех сторон вместо того, чтобы взглянуть на Фрэнка. Потому что знает, что он – сильнее Фрэнка. И всегда был.        — Думаю, да.       Несколько минут удовольствия, чтобы потом злиться и сокрушаться часами, и посылать нахуй Вселенную, которая так откровенно над ним смеётся. Фрэнк давно понял, что эта игра не стоит свеч. Но он также уверен, что, когда эти свечи закончатся, он обязательно будет искать новые. Снова и снова.        Джерард разворачивается к нему, делает пару шагов и тянет руки к его лицу.       Фрэнку бы увернуться сейчас от поцелуя, но вместо этого – принимает и пытается продлить его ещё хоть на несколько мгновений, вытягивая шею, когда Джерард отстраняется. И так будет всегда. За Джерардом всегда будет последнее слово действие. Последний поцелуй. Только он может сжечь все мосты, разорвать и отрезать. А пока он не хочет – все будет продолжаться.