Испепели душу мою

Марату попросту страшно, когда ему звонят с телефона, который уже по-хорошему почти в черном списке. И это, конечно, неправильно так обращаться с бывшими одноклубниками, которые на протяжении нескольких лет семьёй ему были, но времени слишком много прошло, чтобы всё ещё близкими их считать. Дамир не звонил ему с тех самых пор, как Хуснутдинов подписал контракт с московским «Спартаком». Ответил на сторис только: «Поздравляю». И не писал ему ничего больше. Марат в обиде на него не был. Да и на что обижаться-то? Все взрослые люди. Жизнь давно уже их развела. Только фотографии иногда посматривал у него на странице, чтобы убедиться, что точно у него все в порядке. Он тогда испуганным был и вечно повторял, пока они до больницы ехали, что все обязательно будет хорошо. По другому же у них быть и не может. У Жафярова всё складывается с завидной стабильностью, что аж тошно Хуснутдинову становится. Не из зависти уж точно, просто иногда ему кажется, что несправедливость затронула тех, кто меньше всего её заслуживал. И так говна на тот момент в жизни хлебнул достаточно, что казалось предел-то достигнут. И впереди только белая полоса и счастливая семья, как в рекламе. Только все ещё хуже сложилось, чем он представить себе мог. Жафяров все ещё с Ротенбергом. Один такой правильный из команды остался. Верный до ужаса. Семейные фотографии с отпуска, с командой и несколько, их по пальцам пересчитать можно, с матчей. Дамир ему, честно говоря, никогда не звонил. В своё время списывались обычно, о встречах там договаривались или дела насущные обсуждали. Марату тогда вообще не до звонков было, бесконечное количество бессонных ночей и нервный тик. Попробуй уложить маленького ребенка, который вдобавок ещё и темноты боится. Марату однажды вечером Кетов позвонил, хотел узнать в силе ли баня в следующие выходные, да так огреб на утренней тренировке, что вся команда сделала вывод. Марату лучше писать. Только писать и никак иначе. Жафяров позвонил ему в первый раз сегодня, и Марат даже трубку взял, по собственной глупости и наивности. Чужой голос обеспокоенно звучал, дрожал слегка. Хуснутдинов Жафярова таким и не слышал никогда, наверное. Взволнованным… Было дело однажды, когда тот собирался после матча Борисовичу предложение делать, его голос так дрожал, что он чуть заикаться не начал. И речь, заготовленную заранее, еле рассказал. Под одобряющие возгласы сокомандников. — Приезжай, — умоляет Дамир. Хуснутдинов опешил. Куда приезжать? Туда, где его никто уже и не ждёт давным-давно? Туда, где раньше дом его был? Дом, от которого уже ничего и не осталось? — Пожалуйста, прошу тебя, Марат, приезжай. Мы не справляемся. Ты ему нужен, понимаешь? Он без тебя не справится. Прошу тебя, Марат. Приезжай. Марату хочется горько усмехнуться и сбросить звонок к чертовой матери. Потому что звонить ему тогда, когда от произошедшего в памяти почти и следа не осталось, раны затянувшиеся и уродливый шрам на руке — высшая степень наглости и проявления неуважения. Жафяров звонит именно ему, потому что некому больше. Он настолько в глубокой яме, что из близких у него только бывший, который его терпеть больше всего на свете не может. Коньяка бы сейчас, грамм пятьдесят, и Хуснутдинов точно нахуй пошлет. И в черный список кинет. — И тебе здравствуй, Дамир. — язвит Марат. И ведь ни капли же сожаления. Не после того, что он видел. А кому сожалеть-то? Неужто человеку, который сам себя в эту жопу и загнал? — Спасибо, что поинтересовался. У меня все хорошо. В «Спартаке» неплохо, ребята понимающие, главный тренер слышит меня. Квартиру вот недавно купил. — сердце его холодное сжимается. Стоило чуть отпустить, и оно снова бьёт, только уже с большей силой. Ты можешь вечно убегать от прошлого. А оно тебя все равно настигнет. Это лишь вопрос времени. — Мар, — обращается к нему Дамир. — Он из клуба ушёл. — Марату плевать уже, туда ему скатертью и дорога. Ничтожество чертово. — Никого видеть не хочет. Тут его карьера на носу. Если ты не приедешь, то его контракт в жопу полетит. С ним можешь справится только ты. Прошу тебя, Мар. Будь человеком. Это чужое «Будь человеком» по голове ударяет, словно коньком. А он что, не человек? Только свои интересы выше чужих поставил и на тебе. Оклеймили, как тварь последнюю. А он человек. Марат это точно знает, потом что будь он кем-то другим, то было бы в разы проще. Сердце бы так не болело каждый раз, когда его взгляд на шрам на правой руке падает. Сердце бы так не болело, когда чат с ним открываешь, кого младшим братом называл и слова написать ему не можешь. Не смеешь. Не после того, что случилось.

***

Видеть остекленевшие юношеские глаза, в которых и слез уже нет. Чужие дрожащие руки и накинутый сверху белый больничный халат. Напротив седьмой палаты в реанимации. Гул в ушах и навсегда врезавшееся в память Димино: — Они сказали, что он и до утра не протянет, — у Марата самого руки по локоть в крови. Хочется на колени упасть и извиниться. Он знает, что виноват. Он попросту не может не быть виноватым. Это он попросил его поехать с ними. Маленькая Диляра не хотела успокаиваться. И до дома он бы её в одиночку не довёз бы. И Галимовское это: — Да, давай, я с тобой поеду. Диля устала очень. Ещё и шумно было, праздник этот. Я посижу с ней, а ты хоть поспишь. Твои синяки под глазами уже за километр видно, Мар. Сейчас, я только Диму в такси посажу и поедем. Марат думает, что здесь и тысячи «Извини» недостаточно будет.

***

— Спасибо, что спросил, как я, Дамир. У меня без него наконец-то всё начало хорошо складываться, а ты хочешь, чтобы я вернулся. У тебя-то вон как все хорошо сложилось. Хоккей, муж, дом, собака. Прям завидная семья с обложки журнала. А у меня что благодаря ему? Фотографии и памятник мраморный? Я больше всего на свете не хочу его видеть. Я считал тебя другом, но друг бы помнил, чего мне стоило уехать оттуда. Я обращаюсь к тебе в последний раз, как к другу, — ровно говорит Марат. — Никогда, слышишь? Больше не звони сюда. Я не желаю больше ничего иметь с ним общего.

***

Марату только-только исполнилось девятнадцать. Ещё совершенно юное и непорочное создание, ярко смеющееся. Игорю хочется головой об стену стукнуться, да так, чтобы наверняка. Это неправильно. Идеологически. Идёт вразрез со всеми принципами Ожиганова, потому что касаться так какого-то мальчишки, когда тебе уже давно за третий десяток — неправильно. Безрассудно. Отчаянно. Он знакомится с ним сразу после ухода Кузьменко. Своего забытого прошлого и неслучившегося лелеянного будущего. Ожиганов не то, чтобы планы особо с Андреем строил. Просто это вечное, когда в омут с головой бросаешься и думаешь, что это навсегда. Кузя уходит громко. С почетом. В НХЛ всё же, а не обыденный клуб КХЛ в какой-нибудь жопе России. В одно время с Бурдасовым, который решил, что вернуться в родной «Трактор» не такая уж и плохая идея. Игорю не было больно, только в последний день перед отъездом Андрея, он подальше зарыл своё желание возразить, потому что такой шанс выпадает рад в жизни. Это эгоистично. Неправильно разрушать жизнь того, кого ты любишь. Даже, если ты думаешь, что поступаешь правильно. — Прости меня, пожалуйста, — Ожиганов зарывается в чужие волосы носом. Кузьменко током прошибает. И хочется ведь спросить за что он прощение просит. Но Андрей знает, потому и вопросов никаких не задаёт. «Мне жаль, что я был с тобой всё это время». «Мне жаль, что я хочу сказать тебе, чтобы ты не уезжал, хотя и знаю, что на это у меня нет никаких прав. Я просто хочу, чтобы ты остался в проклятом Питере». Андрей наутро ничего не говорит, на прощание в щёку целует и просит не провожать его до аэропорта. Мол, не маленький, сам может доехать. Если Игорь поедет с ним, то он непременно останется. А он это больше всего боится. С Маратом он сталкивается в холле, когда тот из кабинета руководства клуба выходил. Взвинченный весь, с улыбкой от уха до уха. Только контракт, видимо, подписал. — Привет, — руку Ожиганову протягивает. «Как же ты на него похож»

***

Марат срывается на третий день. Первые два просто выебывается, чисто для себя в попытках доказать, что не слабый он и по первому зову не летит на крыльях счастья. На нелюбимый Sports.ru заходит впервые за долгое время, чтобы узнать, а действительно ли трагедия таких масштабов, чтобы ему-то Дамир звонил и приехать умолял. Шесть удалений за драки и одно за оскорбление в сторону судьи. Подобных случаев и отродясь не было. Не у человека, у которого есть всевозможные списки и списки списков. У которого моральных принципов больше, чем у всех ниндзя и монахов вместе взятых. Марату давно плевать на ожигановское эго, только в Питер билеты берет под недовольные оры главного тренера. Не ради Игоря. Просто он уже слишком давно не навещал её. Марат Игоря ненавидит. И есть ведь за что.

***

Этот взгляд холодный, развод в одностороннем порядке, потому что Хуснутдинов видеть его не желает. Ротенберговское: — Всё будет в порядке, Марат. Команда с тобой. Хуснутдинов думает, что нахуй команду и плевать, что неправильно. Он потерял свою дочь, и видит бог, он имеет право злиться. Он имеет право на ненависть. Даже на тех, кто этого и не заслужил. Марат принимает решение уйти из команды черед две недели после того, как забрал документы из суда. Так нужно. Ему необходимо убежать. Ротенберг не сопротивляется, навстречу ему идёт. Понимает, что решение тот свое не изменит.

***

Это поначалу семья приличная строилась, где кирпич за кирпичиком. Марат вообще идеальным был кандидатом для Игоря. Заботился, любил, ответственным был и другом хорошим. Ну, по крайней мере никто не жаловался. Юный, правда, в какой-то степени даже наивным был, оно и понятно. В команду пришел, когда ему ещё только девятнадцать было. С Хайруллиным познакомился, которого осмелился своим лучшим другом назвать, с Кетовым, который ему, как старший брат был. А потом и с Ожигановым был. Тот весь из себя был таким загадочным, закрытым. Ни с кем, кроме Фальковского и Яшкина не общался. Узнай и раньше, что там типичное разбитое сердце молодым хоккеистом, не повелся бы, наверное, на все это таинство и красивую картинку. Но поздно уже было. Мозг отключился и в голове медленно созревал план о соблазнении «ветерана» КХЛ.

***

Марат даже номер в гостинице не снимает в надежде сегодня же вечером купить билеты обратно. Хуснутдинов, конечно, может и у Дамира остаться, тот точно против не будет, всё же старые знакомые как никак, да и из-за него он сюда прилетел. Но не хочется ему терпеть все эти «незаметные» взгляды Ротенберга и дежурные вопросы, как там в вашей Москве. Марат знает, что Роман Борисович так своё беспокойство выражает. Он был из тех, кто Хуснутдинова и после похорон не оставил. Домой отвёз и спать уложил. Сам на диване лег, а утром завтрак приготовил и проследил, чтобы Марат точно поел, а не в мусорку выбросил. К Ожиганову едет не сразу, да и вряд-ли там трагедия мирового масштаба. Запил скорее всего и выебывается, мол, какой он несчастный и спасите вообще уже бедного утопающего. В Питере неприятно холодно, шары потуже завязывает и пальто застегивает. Модник чёртов. Ожиганов бы, увидь весь этот пижонский наряд, посмеялся бы, но его здесь нет. И не будет никогда рядом. Хуснутдинов его и близко к себе не поступит, хребет переломает и плюнет на это все ядовито. Как хоккеиста Ожиганова Марат уважает, тут вопросов нет к нему, а как человек — Игорь говно полное, мудак и полный набор матерных слов, которыми можно охарактеризовать нехорошего человека. Потому что хорошие люди не сбегают в бар в центре Питера, когда их ребенок бьётся в истерике. И пьяными глазами на мужа не смотрят, невнятно проговаривая: «Да мы с Антошей по чуть-чуть». Он и Антошу-то, блять, в глаза никогда не видел. И видеть его не хочет. Пусть Игорь с кем хочет трахается, по барам и клубам шляется, репутацию свою порочит, только вот ребенка Марат ему не отдаст. После аэропорта в цветочный заходит, букет покупает быстро и такси вызывает. Вдыхает на раз-два. И пытается заверить, что всё будет нормально. И он скоро вернётся в Москву. На Киновеевском холодно всегда, даже если на дворе лето и градусов под тридцать пять. Марату стоит только за ворота зайти, как тошнота к горлу подступает. Его не было здесь два года. Два года. И он не уверен, да и знать не хочет, был ли здесь Игорь хоть раз. Хуснутдинов пытается заверить себя, что это не его дело. Но сердце нещадно сжимается и дышать трудно становится. Он оставил его тогда. Не пришел. Его Дамир под руку держал, чтобы Хуснутдинов не свалился. Ноги Марат не знает нахрена он вообще сюда прилетел. Столько бежал и всё равно вернулся обратно. Неужели так и будет всегда? Хуснутдинов надеется, что это последний раз, когда он был в Питере. — Прости меня, пожалуйста, — рукой проводит по холодному мраморному надгробию. Тут букет цветов лежит ярких, её любимых. И мишка игрушечный. — Маленькая моя. Прости, что не приехал раньше. Мне подумать нужно было, да и что-то подзатянулись мои размышления. Я бы мог сказать, что не нужно было мне за твоего отца выходить и брак с ним было не лучшим временем в моей жизни, но это не так. Брак с Игорем подарил мне тебя, Диля. Это ведь твой отец настоял на необычном имени, потому что сказал, что к отечеству идеально подходит. Твоё появление на свет было лучшим событием в нашей жизни. И я это единственное решение, о котором я не буду сожалеть. Я очень любил тебя. И всегда буду любить тебя, потому что ты моя маленькая девочка. Моя единственная дочка. Я был слишком молод и наивен, влюбился, как в последний раз. И ты появилась. Маленькая принцесса Диляра Маратовна. Тебя так Игорь звал, когда ты совсем маленькой была. Ты всегда губы поджимала и лицо серьезное становилось, поэтому он тебя по имени отчеству звал. Думал, что на хоккей отдаст, когда ты подрастешь. Не успели мы только. Я надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь меня простить, — Марат на чистые брюки свои плюют и на колени становится. Так прощение получить надеется. Больше всего на свете мечтает вновь услышать родной детский смех, только не суждено этому сбыться. — Я не должен был то такси вызывать, но ты так плакала… Мне очень жаль, Диль. Мне тебя очень не хватает. И папе твоему тоже тебя не хватает, пусть он и не говорит об этом.

***

Квартира, знакомая ранее, которую Марат домом звал, такой чужой ощущается, как инородное тело в человеческом организме. Не к месту всё тут. И дверь старая стоит, хотя сколько Хуснутдинов говорил Игорю, что поменять её нужно. Он и тогда его не слушал и сейчас всё по-своему делает. Марата это не волнует. Не его дело, как он живёт. И в каких условиях. Это раньше бы он взбунтовался, потому что тогда действительно важно было, с ребенком маленьким на руках. Безопасность превыше всего. Хуснутдинов не знает, что ему делать и зачем вообще он сюда приехал. Кому и что он сейчас доказать собирается? Мол, смотри, у меня из без тебя что-то получается, хоть ты и твердил, что я неудачник. Или посмотри на себя? В кого ты превратился? Марат надеется, что Игоря дома нет. Уехал или умер в конце концов. В дверь ненавистную стучит и молится всем ему известным богам, чтобы по ту сторону никого не оказалось. Только вот ключ в замке проворачивается. Блять. — Ну здравствуй, — усмехается Игорь. Бороду отрастил. И глаза, прежде родные, потускнели. Неужто плохо ему? Марат почти скалится. — А я уж думал, что ты не приедешь. Привет, Мар. Хуснутдинову заявить хочется, что не имеет Ожиганов никакого права после стольких лет все ещё звать его так, чтобы мозг к чертовой матери отшибало. И его, оказывается, ждали… С каждой секундой возненавидеть Дамира становится все проще и желаннее. Игорь не выглядит уж так плохо, чтобы умолять Марата приехать. Живой и на вид здоровый. Тогда, спрашивается, какого черта Жафяров ему вообще позвонил? Решил ему устроить терапию в стиле Артема Стрелецкого? Так сказать, встретиться со своим страхом лицом к лицу и выговорить всё. Лицо знакомое опечаленное слишком, зрачки в чужих глазах сузились и на Хуснутдинова, что удивительно, не смотрели с презрением. Неужто его все ещё ждут там, куда он поклялся больше никогда не приезжать? Ожиганов стоит в дверном проёме и улыбнуться пытается. Не получается у него ничерта. Выходит подобие болезненной ухмылки. Встретились бы при других обстоятельствах и не будь у них за спинами того, что произошло, обнялись бы, наверное, выпили по бокалу красного полусладкого, потому что сладкое слишком приторное, а сухое и полусухое Марат терпеть не может. — Проходи, — произнес Игорь. — Чего уж в дверях стоять. Тем более ты их терпеть не можешь. Он не забыл. В гостиную его проводит. Обои все того же цвета сиреневого. Из икеи столик деревянный. Подушки на диване с цыплятами. Ребячество самое настоящее. Игорь с Маратом купили их, когда к рождению ребенка готовились, посчитали, что забавно же будет. И рисунок яркий. Цыплята веселые, цветастые такие. Самое то. Он, блять, ничего не поменял. Живи тут Марат, то давно бы уже своими руками обои содрал со стены и подушки сжёг к чертовой матери, потому что ненавистно смотреть на все это. На все то, что напоминает о времени, которое больше никогда не повторится. Он больше никогда не увидет её. Не услышит её звонкого голоса, родного смеха и не завяжет ей две косички. Потому что хвостики у Марата всегда с петушками на голове получались. И растрепывались быстро, малышке в глаза лезли. А косички всегда хорошие получались, с резиночками разных цветов на конце. — У меня рука не поднялась тут ремонт сделать. Надо бы, но я не могу, — заметил, что Марат по сторонам осматривается. — И вещи я тоже не смог выкинуть. Ни её, ни твои. Ну, те, что ты оставил здесь. Они в шкафу, если хочешь, то можешь забрать их. Они мне все равно не нужны. Вот просто. «Можешь забрать их». Марату плевать абсолютно, но что с Игорем сотворилось. Неужели чувство вины дало о себе знать? — Мне Дамир звонил, — отвечает Марат. — Я бы сам не приехал. И плед с цветочками на тумбочке лежит. Один из Маратовых новогодних подарков. Он все сохранил. До единой вещицы. Господи. — А, — только и произносит Ожиганов. — Говорят, ты из клуба ушёл. На спинку стула откидывается: — Шесть штрафов это серьезно, а оскорбление судьи вообще ни в какие ворота не лезет. Если ты хочешь уйти, так уходи. Зачем ты парням все портишь? Решил репутацию клуба в грязи изволять? Кому и что ты там собирался доказать? Ротенберг тебя терпит, потому что ты игрок хороший, но даже у бесконечного терпения и уважения Борисовича есть предел. Проблемы свои решай, пока ты окончательно не погряз в жопе. Не вылезишь же потом, — руки на груди скрещивает. — Мы с тобой уже давно друг другу никто, и я здесь из-за уважения к нашей дочери. Её памяти. Она бы не хотела видеть таким. Я тебя ненавижу тебя! И мне плевать насколько ты проебался, но прошу, не делай того, за чтобы она тебя могла возненавидеть. Постарайся хотя бы ради Диляры. Если даже уже и не хочется. — Зачем ты приехал? Объясни мне, — требовательно сказал Игорь. Брови нахмурил. — Только потому что тебе Жафяров вдруг позвонил? Да брось, — усмешка. — Да будь я на смертном одре, то ты бы не приехал. Хочешь, чтобы я сказал тебе то, что ты хочешь услышать? Что я виноват? — руками вскинул. — Я виноват. Перед тобой. Перед ней. Перед Бучем. Ну я должен поехать, — голос Ожиганова дрожит. — Я… Понимаешь? Я думаю об этом каждый день, что я должен был ехать с вами в том такси на месте Эмиля. А я в баре бухал. Прости меня, — на колени опускается. Сука. Марат Ожиганова под руки хватает, поднять пытается, тот сопротивляется, бормочет что-то невнятное. Чужое «Прости меня» по сердцу Хуснутдинова так режет, что ненависть на второй план отходит.

***

Дорожно-транспортные происшествия в Питере происходят с ужасающей чистотой. Кто-то в чужую машину въедет, поцарапает, кто-то просто пьяный за руль в хламину садится и подвергает опасности всех окружающих, а кто-то не справляется с управлением. Марат многое в своей жизни ненавидит. Игорь Ожиганова, например, зимы в Питере и белые машины такси. Он такси вообще не пользуется. Велосипеды там, метро, самокаты или на своей машине в худой конец. Последнее, что он помнит с того вечера, как Эмиль, повернувшись к ним, Диляру пытается успокоить, она ещё что-то у Марата спросила, а водитель поворачивать начал.

***

Он Ожиганова на диван усаживает и дураком его обзывает. Как в старые добрые. — Тогда я думал, что без тебя жизни нет, — честно произносит Игорь, глядя на Марата. — И что же изменилось? — Марат даже бровью не повел. Игорь выглядит тошнотворно, будто на несколько лет постарел. Хуснутдинов раньше бы вздрогнул, помощь свою предложил, излюбленно произнеся «Игореш», но ведь это было так давно, что даже считать уже страшно. Марат изменился, а желание помочь Ожиганову никуда не ушло. — Ничего. Просто я научился выживать. Без тебя. Без нее. Я себя ненавидел так, заебался совсем, думал, что мы с тобой справимся. Но ты уехал. И я подумал, что для тебя так будет лучше. Без меня. Ты всегда говорил, что Диля на меня была похожа. А в зеркало смотрю… И её вижу, понимаешь? Что вот она, маленькая, стоит передо мной. Я когда пришел через месяц на тренировку не знал, как Диме в глаза смотреть. Он же малец совсем. Двадцать в следующем году только бы исполнилось. Ему Эмиль предложение сделать хотел. Буч потом кольцо, как вещдок получил. Из рук мента, а не Эмиля. Он знает ведь, что это я там должен был быть. А Эмиль с ним ехать. И всё равно не возненавидел меня. А должен был. Ты же смог меня возненавидеть. — Я, — Марат задумывается. — Возненавидел тебя потому, что ты ушел с мужиком каким-то, а я один остался на руках с Дилей. Ты ещё посмел на похороны не явиться. — Я там был. — как гром посреди ясного неба. — Что? Нет. Его там не было. Там была вся команда, семья Эмиля, родители Игоря, мать Марата. Там были все, кроме того, кого Хуснутдинов больше всех ждал. Простоял там под дождем, как идиот последний, а он не пришел. — Я в нескольких метрах стоял, — отвечает Игорь. Так и не смог подойти. Чтобы я сказал тебе? Ты меня видеть тогда не хотел и понял, что сделаю только хуже, если приду. Да, это эгоистично. Я знаю, что должен был быть рядом с тобой, может тогда и всё по-другому бы вышло? Ну, у нас с тобой. — неловко. — Я струсил, Мар. — Ты струсил, серьезно? Ты не представляешь, что мне пришлось пережить! — Марат срывается на крик. — Я был там. В той машине. С нашей дочерью. Которая истекала кровью на моих же руках. Знаешь, что такое держать на руках маленькую трёхлетнюю девочку, которая спрашивает у тебя: «Пап, всё хорошо? А мы скоро будем дома?»? Знаешь, что такое сидеть в этой машине и ждать, пока приедет помощь, зная, что ей уже не помочь? Что такое, когда твой маленький ребенок умирает на твоих же руках? И ты ничем не можешь ему помочь. Что такое, когда твоя дочь умирает у тебя на руках, а ты ничего не может сделать? Знаешь, что такое смотреть в глаза Бучельникову и знать, что на месте Эмиля должен был быть ты! На этом ебаном переднем сиденье должен был сидеть ты. А не Эмиль, который, блять, хотел сделать Диме предложение. Ты должен был быть со мной и нашей дочерью. А не бухать где-то в центре Питера со своим любовником. Я похоронил нашу дочь, Игорь. Я был на этом кладбище один. А ты струсил, — Марат замолкает. — И я, блять, не выдержу, если потеряю ещё и тебя. Единственное, что напоминает мне о ней — это ты. — Я мудак, но я тебе не изменял. Я бы никогда так с тобой не поступил. Я знаю, что меня не было рядом, когда ты нуждался во мне. Я должен был быть в той машине рядом с тобой и нашей дочерью! И я сожалею, что сделал тебе больно, даже если ты меня не простишь, просто знай, что мне очень жаль. Я любил тебя и Дилю больше всего на свете. И я больше всего на свете хотел с тобой создать семью и мы это сделали. Ни дня не прошло, чтобы я не думал о тебе. Прости меня. Если сможешь когда-нибудь. — Я тебя ненавижу, — Марата трясти начинает. — Я знаю, маленький мой, — в объятиях сжимает Марата. — Прости меня, маленькой мой. Прости.