Весёлые игры

В комнате пахнет сигаретным дымом, туалетной водой от Lacoste, дешёвым гелем для душа с ароматом ментола и соперничеством. Они сидят на полу, устланном спущенными с кровати подушками, пледом и одеялами. Выключен верхний свет. Сынмин зажёг свечи, от которых сразу же и прикурил, и теперь по светлым половицам стелется запах воска и горящих фитилей. Он, Сынмин, время от времени прикусывает сигаретный фильтр, привалившись спиной к краю дивана. Нигде, кроме пола гостиной, не хватает с достатком места, чтобы комфортно разместиться вчетвером, не оказавшись прижатыми вплотную друг к другу. Сынмин закидывает один локоть на сидение дивана, в пальцах второй руки у него зажата волшебная никотиновая палочка, через которую он глотает кислород, чтобы потом выпустить его ветвистым сероватым облаком. Карты лежат на пледе около его ног. Иногда Сынмин наклоняется в сторону, чтобы выдохнуть дым в сторону Джисона – дразнится с совершенно непроницаемым лицом. Джисон морщится – наполовину в шутку, наполовину всерьёз. Его карты сложены стопкой в руке, а в другой он держит бутылку с газировкой – и время от времени грозится выплеснуть её на Сынмина, если тот не прекратит. Хёнджин смотрит на это зрелище проникновенным взглядом. Его трогает, видимо, до глубины души, с какой лёгкостью и беззаботностью Джисон позволяет себе одёргивать Сынмина. А возможно, дело в том, с какой приязнью отвечает на такие выпады Сынмин. Сам Хёнджин, конечно, тоже не упустит возможности подначить Сынмина, но за вполовину столь же едкую шутку, как те, что порой отщёлкивает Джисон, он, Хёнджин, уже давно получил бы заломленную за спину руку и грудью на стол. И, к его величайшему сожалению, это даже не закончилось бы ничем особенно приятным. Хёнджин хлещет дрянной коктейль прямо из стеклянного горла бутылки. С тех пор, как он съехал от родителей, и ему перестали читать нотации на тему качественного алкоголя, он полюбил всякую дешёвую мерзость, сладкую, как разведённый ванилин, и газированную, как ароматизированная минералка. Ярко-оранжевое волшебство льётся ему в горло. Он время от времени подглядывает в свои карты, сверяясь, но чаще, всё-таки на Минхо, примостившегося на его коленях. Голова Минхо лежит на бёдрах Хёнджина, он закидывает один за другим себе в рот шоколадные кусочки, растворяя их на языке. Хёнджин гладит Минхо шею, и Минхо позволяет. Он смотрит на центр их безобразия, где в несколько рядов разложены игральные карты. Играют в «двадцать одно». Рядом стоит миска со сладостями и несколько пачек чипсов, почти законченных. Из них время от времени подъедает Джисон, и в комнате снова начинает пахнуть солёным сыром. — Джисон, твой ход, — напоминает Минхо. Хёнджин щекочет костяшками его щёку. Джисон хмурится и цокает языком. У него чуть морщится лоб, и тут же разглаживается. В пальцах раскрыт веер из карт, Джисон сидит, отклонившись в сторону, чтобы никто не видел мастей. — Я знаю. Я думаю. Не торопи. — Ещё чего, — Минхо тянется и кладёт на язык очередную конфету. — Так не интересно. Джисон стреляет в него хмурым взглядом исподлобья. — Не усложняй мне жизнь, так не честно. Я и так самый тупой из вас всех. Минхо хмыкает. — Не переживай, вовсе нет. Хёнджин тупее. Хёнджин мрачно глядит на него сверху вниз. — Напомни, почему я ещё не прирезал тебя? — У меня есть фото тебя с прошлого Хэллоуина, — спокойно отвечает Минхо. — И ещё много других. Если ты убьёшь меня, Сынмин выложит всё это в сеть. Хёнджин прикладывает руку к сердцу. — Вы сговорились против меня! Я пригрел на груди змею... Даже двух. — Даже трёх, — поправляет Сынмин. — Ты думаешь, Джисон будет тебя защищать? — Джисон? — Хёнджин делает глаза. Джисон закусывает щёку, напряжённо разглядывая карты. — Это зависит от того, кто из нас выиграет. — Это зависит от того, кто из нас проиграет, — поправляет его Сынмин; он опирается на локоть, чтобы наклониться к Джисону и выдуть в его сторону струю дыма, за что тут же получает локтем под ребро. — Ты уже десять минут думаешь, Хан, давай быстрее. Иначе мы поставим временнóе ограничение на ход. Джисон мрачно косится в его сторону. — Не все такие умные, как некоторые. — Не принижай себя, у тебя хороший потенциал. Сомневаться нужно меньше. Хёнджин закатывает глаза: — Вы такие голубки, господи. Сынмин ухмыляется и смотрит в его сторону, чуть приподняв бровь. — А ты не ревнуй. — А он и не ревнует, — Джисон, наконец, выкладывает карты. — Его бесит, что ты целенаправленно его дразнишь. Минхо, твой ход. Минхо со вздохом приподнимается с коленей Хёнджина, чтобы рассмотреть расклад. Сынмин снова откидывается спиной на край дивана. — По-твоему, я его дразню? Джисон складывает карты в стопку и откладывает, уложив рубашкой вверх. — Нет, по-твоему ты его дразнишь. Сынмин ловит его взгляд и смотрит очень пристально. Не моргает. Джисон глядит в ответ совершенно спокойно, не особенно опасаясь Сынминова гнева, который на него практически не распространяется. Уголок Сынминовых губ дёргается вверх, и он улыбается. — Я же говорю, у тебя хороший потенциал. — Бога ради! — взвывает Хёнджин. — Либо поцелуйтесь уже, либо заканчивайте! Вы задрали. Минхо хохочет. Сынмин довольно ухмыляется и снова прикладывается губами к сигарете. Его лёгкие расширяются, заполняясь никотиновым дымом, он выдыхает его через нос и облизывает губы, освящённые фильтром. — Тобой так легко манипулировать, если бы только знал, — с оттенком нежности вздыхает он. Хёнджин щёлкает зубами. — Я знаю. А ты пользуешься. Сынмин беззаботно пожимает плечами. — Ну должно же у меня в жизни быть какое-то веселье. Минхо выкладывает несколько карт в центр пола. — Ну да, а то, чем мы обычно занимаемся – это так, скучная повседневность. — Ты имеешь в виду наши оргии или нашу работу? — он снова затягивается, указательный и средний палец легко придерживают укорачивающуюся с каждым разом сигарету. Джисон возводит глаза к потолку. — Вы невыносимы, честное слово. — Ты имел в виду – восхитительны, — отвечает Сынмин. — С этим нельзя не согласиться. Помассируешь мне голову? — Что, даже Хёнджин? — подначивает его Минхо, пока Хёнджин раздумывает над своими картами. — Когда молчит, — не спорит Сынмин. Он устраивается плечами на коленях Джисона, и тот милосердно запускает пальцы в его волосы. Сынмин довольно прикрывает глаза. — Бессовестные вы мудаки, — вставляет Хёнджин. Он вытягивает одну за другой карты из своего веера, пока не остаётся совсем без них. — Всё, я вышел. Очень советую вам постараться, потому что кто бы из вас ни проиграл – я вам устрою красивую жизнь. Сынмин приоткрывает один глаз и подбирает свои карты с пола. Пальцы Джисона в его волосах лениво массируют кожу. — Джисон, отвернись от карт, пожалуйста. Ты отвернулся? — Ага. — Минхо, он отвернулся? — А ты как думаешь? — Минхо кладёт ещё немного шоколада в рот и пристраивается виском на плече Хёнджина. — Значит, отвернулся, — Сынмин зажимает сигарету между зубов, чтобы удобнее было держать карты, и раскрывает веер, пробегаясь взглядом по мастям. — Еес кхук... бъин. — он достаёт сигарету изо рта, цепляя её пальцами. — Джисон, не подержишь? — В рот только мне не пихай, — он перехватывает сигарету из его рук. — Ночью ему это скажи, — щёлкает языком Хёнджин. Сынмин морщится. — Хёнджин, завали ебало. — он выкладывает несколько карт и тянется обратно за сигаретой. — Так вот, ещё через круг я выйду. Так что, Минхо, Хан – дело за вами. Джисон раскрывает свои карты над лицом Сынмина, чтобы ему было не видно. — Ты так в этом уверен? — Минхо вздёргивает бровь. — Процентов на восемьдесят, — он приподнимается с коленей Джисона, светясь довольным блеском в тёмных глазах. — Поспорим? — Опять ты за своё! — вздыхает Минхо. — Если бы кто-то из преподов знал, сколько у тебя вредных привычек – хрен бы тебе, а не красный диплом, — вставляет Джисон, зависая над картами. — Не правда. Нужно быть умнее. Я с преподами в курилке общаюсь, им до моих вредных привычек нет совершенно никакого дела. Человек вообще готов простить другому многое, если время от времени отдавать ему лишнюю сигарету. Или две. Кстати об этом – Джисон, подкинь пожалуйста пачечку, вон она около стола валяется. Джисон недовольно тянется за пачкой, наблюдая, как Сынмин тушит фильтр о подсвечник. — Заканчивай курить. — А ты заканчивай тянуть время, твой ход, — Сынмин приоткрывает рот, пока Джисон вытягивает из пачки новую сигарету. — Вставь, пожалуйста. — Ты аккуратнее с выражениями, он же может потом и... — Хёнджин, закрой ебало! — хор из трёх голосов гремит, словно хлопушка. Хёнджин смеётся во всё горло. Минхо обхватывает его предплечьем вокруг шеи и придушивает, так что Хёнджину всё-таки приходится замолчать. Он хохочет и пытается зарядить Минхо локтем, но тот оказывается изворотливее и отпихивает Хёнджина в сторону. Игра продолжается. Как Сынмин и предполагал, он сбрасывает остаток карт через круг. Видимо, именно поэтому Минхо и не стал с ним спорить. В комнату накуривается тишина, а расплавленный воск капает на половицы. Сынмин снова устраивается на коленях Джисона, чьи пальцы задумчиво и отрешённо расчёсывают ему толстые тёмные волосы, и Сынмин дразнит своего милостивца никотиновым запахом, который то и дело выдыхает Джисону почти под нос. Джисон время от времени морщится, демонстрируя неудовлетворение, но молчит. Продолжает путаться пальцами в волосах и лишь иногда – в качестве предупреждения – подёргивает пряди у корней или царапает скальп ногтями. После этого Сынмин ненадолго прекращает. Минхо приобретает манеру лизать сладкий спирт с горла Хёнджиновой бутылки, где осталась едва ли одна треть. Хёнджин милосерден – а может, в достаточной степени припуган – и не возражает. Он, вышедший из игры первым и забравший себе самый главный приз, откидывается на пол, головой на мягкий плед и спиной – на подушки. Белые волосы, которым он несколько сантиметров концов покрасил в чёрный, разлетаются, будто перья. Торчат эльфийские уши. Хёнджин наблюдает переливчатыми глазами-стекляшками за финальной битвой – Минхо с Джисоном сражаются за право не сложить голову на плахе их коллективного безумия. Исход битвы в значительной степени предрешён, но Хёнджин надеется на интригу. Уж слишком давно Минхо не проигрывал в их Хэллоуинской партии. Сынмин дует дымные струйки в лицо Джисону. — Прекрати, — говорит Джисон. — Ты отвлекаешь. Сынмин кивает. — Я знаю. Джисон глядит на него возмущённо, сложив веер в стопку. Минхо раздумывает над своими картами. — Ты специально? — Конечно, — невозмутимо отвечает Сынмин. — Минхо в забавном костюме я уже видел, а тебя – нет. Джисон закатывает глаза. — Я больше не буду садиться с тобой рядом. — Тогда я больше не буду садиться с тобой рядом на потоковых лекциях, — хмыкает Сынмин. — Посмотрим, как ты будешь писать проверочные в начале пары. — Сынмин! — Да ты не расстраивайся, — тянет Хёнджин, разглядывающий тянущуюся под потолком ниточку выключенной гирлянды, у которой лампочки-тыквы глядят забавными тёмными провалами вместо глаз. — Тебе он хотя бы списывать даёт. Меня вот он с этим делом шлёт нахуй. — Это потому, что ты там отлично смотришься, — клацает шуткой Джисон. Хёнджин растроганно прикладывает ладони к груди и чуть приподнимает голову. — Господи, наш мальчик стал совсем взрослым! Минхо закатывает глаза, выкладывая три из пяти карт. — Понахватался от тебя всякой херни. Хотя признаю, Джи, эта была хорошая. Джисон прячет довольное лицо за веером. — А то. Они заканчивают партию всего через круг. Минхо сбрасывает последние две карты, а Джисон остаётся ещё с четырьмя на руках. Минхо довольно хмыкает (хотя на лице проскальзывает облегчение) и тянется за Хёнджиновой бутылкой. Джисон недовольно супится и откидывается головой на сидение дивана, отнимая руку от Сынминовой макушки. Тот тоже выглядит весьма удовлетворённым, хотя и не вышел из игры первым. Самая счастливая морда сияет у Хёнджина. — Скажите честно – вы сговорились? — Джисон тянется к миске с драже. Минхо пожимает плечами. — Мы ничего не обсуждали специально. Но, думаю, у нас была одна цель. Джисон закатывает глаза. — Это не честно – трое на одного. — Неужели? — Сынмин вздёргивает бровь и проводит пальцами по Джисоновому бедру. Джисон глядит на него в ответ без особого энтузиазма. — Ужели. Серьёзно, три... извините, две с половиной самые светлые головы нашего университета против одного меня. Где здесь справедливость? — А разве тебе кто-то обещал справедливость? — Минхо обползает разложенные на полу карты и цепляет пальцами Джисонов подбородок, вынуждая повернуть к себе лицо. Джисон недовольно поджимает губы, демонстрируя всё своё отношение. — Ладно, Джисон – честно, никто не пытался потопить тебя целенаправленно, — Минхо убеждённо глядит ему в глаза. — Поверь, если бы у нас был план объединиться против кого-то одного – мы бы выбрали Сынмина. Он ещё ни разу не проигрывал. На следующий год, кстати, можно будет попробовать так и сделать. Джисон цыкает языком. Чуть менее недовольно, но всё ещё. Минхо чуть улыбается этой его невольной привычке и касается губами переносицы. — Не обижайся. Будет весело. — Вам! — возмущённо соглашается Джисон. — Мне в первую очередь! — подаёт голос с пола Хёнджин и тянет руку. Джисон стреляет в него мрачным взглядом. Хёнджин отчего-то не умирает – уже привычен к такого рода атакам. — Всем, — отвечает Минхо, гладя взглядом щёки Джисона. — В конечном итоге – весело бывает всем. *** Джисон придирчиво оглядывает себя в зеркало. Раз двадцатый за этот вечер. Всё пытается отыскать недостатки в макияже – какие-нибудь рябые пятна, осыпающиеся блёстки, смазанная подводка. Недостатков как на зло не находится – красил его Хёнджин. Как и всех остальных. Как сейчас красит Сынмина, смиренно подставляющего ему лицо. Они готовятся на кухне Хёнджина: шторы поменяны на бордовый тюль, к карнизу приделана жуткая гирлянда с болтающимися на ней скелетами (у скелетов светятся головы), по полкам и ящикам пущена декоративная паутина, с потолочной лампы свисает подвешенная за шею кукла мертвеца. Хёнджин готовился старательно: видно, что для него подобные праздники – настоящее событие. Он всю квартиру уставил украшениями: свечки, глазастые игрушки, свалянные из шерсти пауки (которых Джисон ненавидит), мисочки с конфетами (регулярно мимоходом подъедаемые), светящиеся в ночи таинственным зелёным светом наклейки, крашеные глиняные фигурки и декоративные клыки. Пахнет тыквой. Джисону уже начинает казаться, будто кто-то по ночам завывает. Хотя, возможно, это Хёнджин распихал по углам динамики. Сынмин на все вопросы Джисона только загадочно улыбается, листая файлы в своём планшете. Они собираются на вечеринку с самого утра, и всё никак не соберутся. И это при том, что с костюмами все решили разбираться на месте – чтобы эффект был ярче. Больше всех мечется Хёнджин – возможно потому, что он сильнее других преисполнен энтузиазма. Он единственный из троицы знает, во что оденется проигравший Джисон; хотя Минхо и Сынмин пытались выспросить, Хёнджин молчал и отмахивался, заявляя, что если он расскажет, то дух Хэллоуина зашьёт ему ночью рот в наказание. После этого Сынмин и Минхо принимались выспрашивать в два раза активнее. Конечно, такого правила в их игре не было – чтобы другие не знали наряд проигравшего. Но это Джисон узнал только потом, когда Сынмин полез выспрашивать у него. Сынмин рассказал, что раньше в таком правиле и не было никакого толка – из них троих имелся победитель, загадывающий костюм, и один проигравший, в него выряжавшийся. Скрывать что-то от третьего не было никакого толка. Но теперь, когда их стало четверо, Хёнджин, видимо, решил привнести в игру больше азарта. Тёмная помада лучше всех смотрится на Сынмине. Наверное, именно поэтому он единственный разрешил Хёнджину её себе нанести. Джисон смилостивился до теней и белой пудры, как у мертвеца, со всякими рисунками-штампами по щекам – клыки, крестики, летучие мыши. И то только для того, чтобы Хёнджин не слишком обижался – Минхо практически полностью опрокинул его с желанием разукрасить красивую морду, и Хёнджин ворчал с самого утра, так что начал надоедать самому себе. Кто во что собирается одеваться – понятно было по одному лишь Хёнджину. У этого были кошачьи усы, и волосы он с самого утра закрепил лаком так, что их не получилось бы расцепить, кажется, до второго пришествия. Джисон спросил, почему бы Хёнджину не надеть вертикальные кошачьи линзы – Хёнджин рассмеялся и ответил, что они очень быстро провернутся в глазах, и он станет похож на осла. Аргумент был веский. Зато линзы надел Сынмин. Это было жестом милосердия в какой-то степени – Сынмину нужны были диоптрии, если он не собирался надевать сверху очки, так что он милостиво позволил Хёнджину подобрать себе подходящие жёлтого оттенка. Хёнджин на такие глупости был не скуп – он купил какие-то страшно дорогие линзы, которые Сынмин ещё полчаса не мог открыть и чуть было не бросил это гиблое дело. Зато с выбором Хёнджин не промахнулся – линзы не выглядели нелепо-жёлтыми и не делали Сынминовы глаза похожими на два ночных фонаря; полупрозрачная текстура мягко оттеняла естественный оттенок, делая цвет переливчатым и слегка таинственным. Тут Джисон готов был пожать Хёнджину руку – зрелище вышло отличным. И если по Сынмину было понятно хотя бы то, что он точно планирует вырядиться какой-то тварью, то с Минхо не было ясно решительным образом ничего. Его бледное лицо, чуть тёмные губы и серые тени, делающие глаза двумя глубокими впадинами, подходили абсолютно для всего. Он отстрелялся первым и быстро надавал Хёнджину по рукам, чтобы тот не переборщил с декором – Хёнджина так и тянуло нарисовать ему что-нибудь подводкой в уголке глаза. — А где у нас ещё лак для волос? — Джисон лазает по ящикам в ванной комнате, блуждая между бесконечных баночек и бутыльков, которыми у Хёнджина заставлено абсолютно всё пространство. — Я в спальне оставлял, посмотри там, — кричит с кухни Хёнджин, красящий тенями веки Сынмина. — Ты не трогай волосы, я с тобой ещё не закончил! — Это не мне, это Минхо, — Джисон уходит в спальню в поисках баллончика. Он прикрывает за собой дверь и на мгновение погружается в тишину, которую не помнит с самого утра, когда они начали собираться. Они с Минхо ночевали здесь, а Сынмин приехал к завтраку. И с того момента, как с утренним кофе и гренками было покончено, квартира не видела спокойствия. Джисон залезает в косметичку Хёнджина, куда целиком мог бы поместиться его, Джисона, ноутбук и ещё штук семь толстых блочных тетрадей. Вместо этого там лежат всевозможные палетки, несколько кушонов в пластиковых коробочках, кисти разного размера, глиттер десятка расцветок, помады, основа под макияж, ватные палочки, жидкий тинт, карандаш для глаз, пудра и даже тушь для ресниц. Среди прочего обнаруживается и лак. Джисон встряхивает баллончик и прыскает на ладонь, проверяя. Клейкая струя стягивает кожу. Он присаживается на край кровати, где ещё шесть или восемь часов назад спал сам, обнимая зажатого между ним и Хёнджином Минхо. Минхо, вообще-то, не особый поклонник таких вот телячьих нежностей, но его разморило красным полусладким, которое Хёнджин притащил из родительского дома в качестве презента, и он сдался. Хёнджина размаривать было не нужно, а Джисон напился атмосферы. Это всё странно, конечно. Прежде Джисон в таком не участвовал. Не в смысле – в отношениях с несколькими партнёрами, а во всяких там студенческих вечеринках и прочем ночном веселье. Его никогда не прельщал полуночный образ жизни – днём он занимался достаточным количеством важных, по его мнению, вещей, чтобы к вечеру не иметь желания выбираться из дома. Лишь иногда он соблазнялся на особенно интересные тематические фестивали, чтобы решиться на целую ночь бодрствования – сон, как правило, стоял у него на первом месте в системе приоритетов. На втором были книги, затем – еда, и лишь после них – всё остальное. И тем чуднéе, что когда СынХёнМины поставили его перед фактом – они идут на Хэллоуинскую вечеринку все вместе – Джисон даже не подумал сопротивляться. Ни внешне, ни внутренне. Чего греха таить – ему было интересно. Возможно, раньше его туда не тянуло просто потому, что было не с кем. Не находилось достойной компании, а публика подобных заведений всегда казалась Джисону несколько... второсортной. Джисон пытался стряхивать с себя излишний снобизм, но врать самому себе не имело никакого смысла. Эта Хэллоуинская забава была у Минхо, Хёнджина и Сынмина традиционной, как выяснилось. С некоторой условностью, поскольку их отношениям всего-то стукнуло под три года. Но они устраивали подобные глупости не только на Хэллоуин – Рождество, Пасха и даже менее конвенциональные праздники разными способами тоже шли в ход. Перед каждым из них играли – каждый раз в разные игры. И каждый раз, в зависимости от праздника и от рода веселья, победитель загадывал проигравшему. На Хэллоуин, например – костюм. Отказ не принимался. Джисон, конечно, заранее мысленно настроился, потому что понимал, что выиграть у Сынмина или Минхо во что бы то ни было – задача повышенной сложности; но когда победивший Хёнджин показал, во что Джисону придётся вырядиться, Джисон всё равно не смог сдержать усталый стон. Дверной замок щёлкает. Напоминающая пышную птичью голову Хёнджинова макушка всовывается внутрь. — Нашёл? Джисон поднимает руку с зажатым в ней лаком. — Ага. — Супер, — Хёнджин светится улыбкой. — А ты чего такой недовольный? За ним прикрывается дверь. Хёнджин проходит вглубь комнаты и садится рядом с Джисоном. Проминается под весом кровать. Джисон дёргает плечом. — А ты был бы доволен, если бы тебе пришлось пойти в этом? — и он кивает подбородком на стопку вещей, подготовленных для него Хёнджином. Хёнджин задумчиво приставляет палец к нижней губе. — Если бы в этом? Конечно. Это ты просто не знаешь, в чём я на прошлый Хэллоуин ходил. Тогда выиграл Сынмин. Фантазия у него, конечно, так себе, но от этого было только хуже... Хёнджин показательно вздрагивает. Джисон косится на него с прищуром. — А в чём ты ходил? Хёнджин делает глаза и мотает головой: — Нет-нет-нет! От меня ты этого не услышишь. Иди вон, пытай Минхо с Сынмином. Мне этот кошмар в страшных снах ещё долго будет сниться... Нет, я-то был хорош, но фасон! Жуть. Сынмин вообще сосёт в чувстве стиля, если дело не доходит до этих его Дарк-Академия-шмоток. Джисон смеётся. — Если ты надеялся, что таким способом снизишь мой интерес, то у меня для тебя плохие новости, — он цепляет пальцами пальцы Хёнджина и пытается заглянуть в глаза, подлезая снизу. — Ну Хёнджин?.. Хёнджин смотрит на него мрачно. — Нет, Сони, вот этой хуйни ты от меня не добьёшься. Можешь не строить глазки. Ты замечательный, но для таких штук тебе нужно придумать что-то поинтереснее, чтобы я купился. Джисон тычется носом в Хёнджинову шею сбоку. Едва ощутимо касается губами. Наклоняет голову, чтобы было удобнее. — А если бы на моём месте был Минхо, ты бы купился? — он хмыкает Хёнджину в сгиб плеча и касается кожи самым кончиком языка. Хёнджин глядит на него с заботливой нежностью. — Если бы на твоём месте был Минхо, это был бы совершенно другой разговор, — он ласково запускает пальцы Джисону в волосы и мягким движением отстраняет его лицо. — А теперь иди готовься и не выпендривайся. А то я добавлю к твоему костюму парочку славных аксессуаров. Джисон показательно закатывает глаза, теряя всю свою напускную податливость. — Вот ты сука. Хёнджин смеётся. — Ещё какая, Джисон! Ещё какая. *** — Нет, ну это какой-то кошмар. — А по-моему, выглядит неплохо. — Ебано это выглядит, а не «неплохо»! У кого вообще проблемы со зрением – у тебя или у Сынмина? — Ну пошли у Сынмина спросим, если хочешь, вряд ли он будет против высказаться. — Нет уж спасибо, не за чем меня торопить! Как будто я не успею ещё в этом нащеголять... — Да успокойся ты. Нет, правда – тебе очень идёт. Выглядишь отлично. Намного лучше, чем Хёнджин в том году. Джисон цыкает языком. Минхо вроде как пытается его успокоить, но получается у него дерьмово. Это, конечно, не его вина, а самого Джисона – Джисону хочется сворачивать шеи. Себе и другим. Или навести на кого-нибудь порчу, под стать костюму. Он даже знает, с кого собирается начать. Ладони Минхо – тонкие и худые – ложатся на Джисонову талию, поверх гладкой тёмной ткани боди, обтягивающего кожу. Джисон смотрит на себя и на Минхо, стоящего позади, в отражении мужского туалета, где они заперлись от других, совершенно не беспокоясь о посетителях клуба. К ним уже пару раз постучались, и они оба раза послали страждущих нахуй. — В чём на прошлый Хэллоуин был Хёнджин? Минхо хмыкает. — Покажу после вечеринки. Чтобы у тебя было больше мотивации дожить до конца. Джисон поджимает уголок губ. — То есть ты тоже предполагаешь, что мои шансы дотянуть до завтрашнего дня не так велики? Джисон всегда знал, что вкус у Хёнджина несколько... специфический. Не то чтобы Джисона это когда-либо сильно беспокоило. Ему даже по-своему нравилось – Хёнджин во всём этом своём странном и брендовом всегда смотрелся отлично. Конечно, значительная доля успеха здесь принадлежала Хёнджиновому лицу, но... Но всё равно. Раньше как-то казалось, что в подборе одежды Хёнджин неплох. Ошибался ли Джисон? Вероятнее всего – нет. Просто Хёнджин намеренно решил над ним поиздеваться. Бывают такие люди – на них любая хрень сидит, как влитая. Тот же Хёнджин – на него можно натянуть соломенную шляпу, а можно девичье платье – он всё равно подаст это так, словно сшито было персонально для него. Его можно водрузить на каблуки, а можно напялить на него грязные кроссовки, которые видели президента Линкольна – Хёнджин будет носить их с такой гордостью, словно это самая восхитительная дрянь во вселенной, какая ему только попадалась. И надо отдать ему должное – в конце концов, он не стал совсем уж отрываться от реальности. И вообще – отрываться. Учёл, видимо, какие-то Джисоновы индивидуальные параметры, вкус может, или ещё чего; но всё равно... Всё равно: Джисон – не Хёнджин, на нём всё это карнавальное тряпьё никогда не будет сидеть достаточно правильно. Хёнджин сказал, Джисон будет в костюме ведьмы. Джисон считает – это больше похоже на детский утренник с уклоном в БДСМ. Ладно, тут он, возможно, дал лиха, но... Но правда. Ну цирк же? У Джисона ноги буквой «О» – колени страшно далеко друг от друга. Так какой смысл их открывать? Все эти шорты-юбка в тёмных тонах из плотной саржи (конечно, Хёнджин, с такой длиной защита от холода обеспечена), гольфы выше колена, и спасибо, что не ботильоны какие-нибудь, Джисон бы не выдержал. Рухнул бы – либо от сердечного приступа, либо просто не удержал равновесия. И ботинки эти тяжёлые, на здоровой подошве – не восторг, конечно, если спросить Джисона, но ещё куда ни шло. Зачем натягивать на него боди, Джисон ещё туда-сюда понимает – у него тонкая, почти девчачья талия, Хёнджин её обожает (ещё её обожает Минхо, но этот никогда не признается). Джисон вот эту талию терпеть не может – он правда похож на девчонку, и это далеко не то, чего бы ему хотелось; но он хотя бы понимает, что в этом находят другие. А вязаные рукава до локтя? А блёстки на всё лицо? А глаз зачем макияжем перечёркивать? Ёбаная «Эйфория», честное слово... — Хёнджин сказал, я похож на ведьму, которая воскрешает мёртвых, — Джисон позвенел подвеской-черепом. — Но по-моему, я больше напоминаю человека, который планирует к концу ночи разбить себе от стыда голову, чтобы побыстрее отойти в мир иной. От кровоизлияния в мозг. Минхо хохочет. — Ты отлично выглядишь. Не знаю, как там насчёт ведьм, но если бы ты меня позвал, я бы вернулся с того света. — Не подлизывайся, — морщится Джисон. Минхо, конечно, легко говорить. Он больше всех похож на человека; по крайней мере, из того, что видел Джисон. Минхо, кажется, вообще не заморачивался – заявил, что оделся вампиром, но от вампира у него – один только пронизывающий взгляд, и тот – свой, от природы. Минхо позволил Хёнджину нанести на своё лицо сверкающую пудру (Джисон планирует до конца вечера дразнить его Эдвардом Калленом и спрашивать, давно ли ему семнадцать), так что теперь кажется, будто его, Минхо, окунули головой в миску с мукой. Выглядит симпатично, но Джисону теперь всё время хочется чихать. Это создаёт некоторые сложности. Джисон весь целиком – сплошное дистиллированное напряжение. Концентрированное беспокойство. Он даже не сказать, что считает себя совсем уж возмутительно разодетым... в конце концов, он только на пути в туалет навидался всякого... но всё равно. Как-то это странно. Джисон бы сам ни в жизнь не напялил на себя такие шмотки. Он ничего не имеет против девичьего стиля, всех этих бантиков-хуянтиков; просто... Просто не его. Его как-то не тянет. Минхо забирается носом в волосы на затылке, лёгкие и пушистые, потому что Джисон отмахивался от укладки, как мог. Джисон чуть остывает. Вцепляется пальцами в край широкой белоснежной раковины, разглядывает мелкие чёрные квадратики лакированной плитки. Бело-розовые потолочные лампы делают освещение приглушённым, а из-за двери гремит музыка. Кто-то опять дёргает ручку. — Занято! — рычит в сторону Минхо. На той стороне слышится шебуршение. — Что, весь туалет? — недовольно спрашивают оттуда. Минхо клацает зубами. — Да, весь туалет! Технические работы. Хотите – могу впустить, поможете мыть пол. Бормотание становится чуть менее возмущённым. Джисон нервно хмыкает. — Забей, — успокаивает Минхо, воздушно целуя в макушку. — Но лучше сильно не задерживаться. Я пойду, найду Сынмина с Джином, а ты подходи, как будешь готов. И расслабься – это просто вечеринка. Выпьем, потанцуем, поедем домой. — А как же секс в туалете? — нервно хихикает Джисон. Минхо хмыкает. — В кабинку не влезем. Всё, Джисон, не переживай. Тут полный клуб таких фриков. До тебя никому дела нет. — Я знаю. Я просто... — он неоднозначно ведёт плечом. — Не привык к такому. Ко всему. Дайте мне пять минут. Минхо отпускает его талию и мимолётно прикасается губами к щеке, направляясь к выходу. — Сколько угодно, Джисон. Если что – девятый столик. — Я помню, — отвечает Джисон. Он ловит Минхо за руку, когда тот уже почти нажимает на дверную ручку. Дёргает за предплечье, разворачивает и прижимает к стене. Колено упирается Минхо между бёдер, и Джисон ловит слегка ироничный взгляд; тёмная бровь идёт вверх. — Это нервное, не привыкай, — поясняет Джисон, прежде чем вжаться в чужой рот. Минхо с готовностью тянет его к себе за бёдра, прикусывает нижнюю губу и лижется языком о язык. Джисон упирается одной рукой о стену позади Минхо, а другой –бесконтрольно сжимает пальцы на его боку, поверх ткани светлой рубашки. Минхо только и успевает отвечать на укусы и ловить губами новые короткие поцелуи. — Ты самая восхитительная ведьма, которую я когда-либо видел, — выдыхает он, отстраняя от себя Джисона на миллиметр; длинные тёмные ресницы щекочут Джисону лоб. Джисон нервно хмыкает: — Бога ради, только не говори, что единственный способ заставить тебя озвучивать комплименты – напялить гольфы и шорты. Минхо посмеивается и коротко целует под скулу. — Кто знает, Хан Джисон. Выпусти меня, если не хочешь, чтобы нас хватились. Джисон улыбается уголком губ. *** Гул, духота и яркие пятна перед глазами. Вот почему Джисон не любит клубы. Разрывается воздух. Лопается и трещит, покрываясь трещинами, от грохота и вспышек. Вместе с искусственным дымом вдыхаешь человеческий пот и чьё-то неконтролируемое веселье. Пахнет алкоголем. Травой. Безрассудством. Уже не дети, но ещё не взрослые – большинство местных обитальцев самостоятельны разве что юридически; лишь немногие имеют собственный приличный доход, ещё меньшее количество – готово платить своими деньгами за тех, кого норовят утащить за собой в ночь. Здесь звенит смех, льются пошлые шутки, а на языке, словно конфета-шипучка, щёлкает сумасбродство. Джисон идёт между столов, и его кожи то и дело касаются чьи-то пальцы, края сумок, ткань кофт, праздничные украшения. Всё это едва ли замечаешь – места так мало, так много тел, что быстро становится всё равно, кто прижался к твоему плечу и чья щека невольно мазнула по запястью, оставив блестящий след от макияжа, когда ты проходил мимо. Джисон нездешний. Если только по виду. Внутренне – ему тут странно, нелепо, чуднó. Не сказать, чтобы противно – неестественно. Такие места он привык видеть на экране ноутбука, с широкого полотна кинотеатра – никак не в жизни. Он чувствует, что с его шкурой-одеждой, с его мейком все вокруг принимают его за своего – и тем страннее знать, как легко их всех обмануть. Джисон – словно засланец. Обманщик и хамелеон. Проник сюда, прикинулся местным, всё изучил; а суть всё равно чужой. А люди так радушно на него смотрят, будто знают тысячу лет. А может, они все просто пьяны и знают звёзды... Какой-то юноша, не удержав равновесия, влетает Джисону в грудь. Хохочет, как припадочный, от улыбки трещит лицо, сияют глаза. Джисон ловит худые плечи, чтобы не дать упасть легковесному телу и не завалиться на чей-нибудь столик самому. Празднично выкрашенные волосы – половина чёрная, половина белая, – плохо замазанные веснушки; поверх них нарисованы новые – яркой цветной подводкой и тонировочным спреем. Джисон сам едва не утыкается в нос-кнопку. Бусы, подвеска-вишня, запястья все в браслетах и губы, сияющие от жидкого гелевого стекла. Юноша держит в одной руке бокал с чем-то шипящим, другой упирается Джисону в грудь – случайно налетел. — Извините, — он смеётся. — Я нечаянно. Растворяется так же внезапно, как появился. Джисон надеется только, что не поймает по пути до своего стола ещё парочку таких же – пьяных и счастливых. Но нет, проносит; постольку, поскольку это можно так назвать. Он несколько раз уворачивается, ещё несколько – едва не сбивает кого-то сам. Не специально, разумеется; просто чьи-то руки активно норовят ухватить его за шорты, и Джисон дёргается в сторону, чтобы не ринуться бить лица – тогда его точно выставят раньше, чем было задумано. Минхо, Хёнджин и Сынмин сидят ровно там, где обещали – за девятым столиком. Сынмина и Хёнджина Джисон в полном облачении видит впервые за этот вечер и с трудом понимает, что они из себя представляют. У Хёнджина поистине боевая раскраска – пушистые белые волосы с чёрными кончиками уложены лаком на манер кошачьих ушей, помимо нарисованных усов – нарисованные же глаза чуть выше замазанных бровей; вертикальные зрачки не двигаются ни вправо, ни влево. Джисон боится представить, сколько Хёнджин сидел над этой картиной. Светлое облачение – белая рубашка, белые облегающие джинсы, белые высокие ботинки на резиновой подошве – и везде какие-то пушистые шарики-брелочки, мех вокруг запястий, кольца-коготки. Хёнджин лижет ярко-оранжевую жидкость из бокала, кажущийся страшно довольным. Его длинные ноги закинуты на бёдра Сынмину. Сынмин выглядит не менее впечатляюще: весь сверкает, словно новогодняя ёлка, от него слепнут глаза. И дело не в каких-то ярких серьгах или подвесках – Сынмин сплошь увешан маленькими зеркалами. Круглые, квадратные, треугольные; раскрытые складные, в металлических рамочках, на карабинах или насаженные на клей; они висят на его шее, цепляются за брючный ремень, их расколотые кусочки приклеены к раскрытому вороту рубашки, они болтаются на карманах и свисают с ушей; каждое – отражает вспышки диодов, так что смотреть на Сынмина становится тяжело. Джисон невольно щурится и вздрагивает: — Да уж, по сравнению с вами я ещё нормально выгляжу. Минхо, единственный сидящий на диванчике к нему спиной, оглядывается через плечо. Хёнджин смеётся. — Вот видишь, а ты боялся, что я тебя странно одену! — Ты странно меня одел, — невозмутимо отвечает Джисон и присаживается на краешек дивана, который ему любезно освобождает Минхо. — Просто вы вырядились ещё страннее. Сынмин задумчиво цепляет пальцами одно из своих бессчётных зеркал и ловит отражение своего глаза. — Тебе не нравится? — Я этого не сказал. — Джисон тянется к стоящему на столе между ними бокалу. — Я сказал только, что вы выглядите странно. Концептуально, если угодно. Что здесь? — Беллини, — отвечает Минхо. — С мятой? — Без. Персик, лимон, просекко... — Слабоалкогольный, сладкий, фруктовый, на игристом. Сахарный сироп, лимонный сок, персиковое пюре, кроме всего прочего. «Современная классика» официальных коктейлей Ай-Би–Эй. Ты не пробовал? Джисон тянет к себе бокал и удивлённо вскидывает бровь. — Мне стоит спросить, откуда ты столько знаешь? Хёнджин с расслабленной улыбкой пожимает плечами. — Моя мама в одно время считала, что я должен разбираться не только в винах, но и в классических коктейлях. Я ничего не пробовал до восемнадцати – по крайней мере, по её мнению – но всё учил. Мне даже устроили письменный тест на знание составов. Джисон ловит на язык сладковатую шипучесть. Во рту хлопаются пузырьки. Щёки жжёт, а рот обволакивает лёгкой кислотой вперемешку с персиковой сладостью. Джисон сглатывает и чуть морщит нос. — У тебя отвратительные родители. — Не уверен, что хочу защищать их в этом отношении, — радостно соглашается Хёнджин. — Зато он лучше нас всех понимает, что с чем лучше не мешать, — вставляет Сынмин; в его руке блестящими боками сияет длинный стакан с долькой лимона – полупрозрачная жидкость щёлкает, а лёд звенит о стеклянные бока. — И пьянеет, кстати, медленнее других. Хотя это, вероятно, совершенно не совпадение. Сынмин косится в сторону Хёнджина со смесью сомнения и недовольства во взгляде, его свободная ладонь лениво гладит обтянутые белой тканью икры. Хёнджин невозмутимо пожимает плечами, продолжая улыбаться. — И часто вы шляетесь по таким местам? — «Шляетесь», — морщится Сынмин. — Фу, как вульгарно. Мы не шляемся, мы посещаем. — Ты – может быть, — вставляет Хёнджин. — Ты и порно-то не смотришь, а – как это, наверно?.. Повышаешь уровень осведомлённости о различных сексуальных практиках. Сынмин закатывает глаза. — Ты невыносим. Хёнджин в очередной раз пригубливает. — Стараюсь. Минхо тащит со стоящей на столе тарелки жуткого вида макарун – жуткого не потому, что как-то особенно украшен, а потому, что нарисованная морда на нём отвратительно расплылась. — Мы здесь только по праздникам. Место очень хорошее – тут почти никто из универа никогда не шатается, за редким исключением. А владелец несколько раз обращался ко мне за помощью – он с нами уже расплатился, но вроде как хорошего мнения. Дела там были... интересные. Так что у нас тут имеются некоторые... льготы. Ну там, скидка десять процентов, через вход для персонала можем выйти, если очень понадобится. — Господи, вы настолько боитесь, что вас кто-то засечёт сосущимися? — Джисон хохочет в стакан. Минхо иронично вскидывает бровь. — Если ты думаешь, что мы от однокурсников чёрными входами бегаем – ты всё ещё слишком хорошего о нас мнения. Но кроме прочего, да, не очень бы хотелось, чтобы кто-то лез в наши отношения. В прищуренных глазах Джисона играют блики от светодиодов и прожекторов. — Разве не ты говорил, что вы не занимаетесь ничем незаконным? — Я говорил, что мы не будем втягивать тебя ни во что незаконное. Мы и не втягиваем. Съешь сладость. Минхо прикладывает к губам Джисона надкусанный макарун, и тот на автомате приоткрывает рот. — Прекрати пугать Джисона, Хо, — вздыхает Сынмин. — А то он рано или поздно решит, что мы синтетические наркотики через границу таскаем. Джисон бормочет что-то с набитым ртом. — Чего? — переспрашивает Минхо. — Я говорю, какой смысл таскать синтетические наркотики через границу? — повторяет Джисон, проглотив. — Их же легче на месте производить. Не растительные ведь, не замёрзнут. Сынмин утирает фальшивую слезу умиления. Его бесчисленные зеркальца звенят. — Господи, ну хоть у кого-то голова работает! — он глядит на Джисона умильно. — Эти два идиота так и не сообразили, в чём подвох. Минхо демонстративно закатывает глаза: — Я был в звёзды. Какого глубокого анализа ты ждал от меня, когда вставлял эту шутку? Сынмин пожимает плечами и делает глоток. — У меня были большие надежды на тебя. Минхо тяжело вздыхает, а Хёнджин хохочет – его не сильно беспокоит, как Сынмин о нём отзывается. Возможно потому, думает Джисон, что Хёнджин вообще склонен обращать меньше внимания на слова, и больше – на действия. Отсюда и шальная Хёнджинова любовь к словоблудию – звуками, которые для него не имеют особой цены, он готов делиться с излишком. — Давайте лучше выпьем, — улыбается он и пытается всунуть Минхо оставшийся стакан, перегнувшись через стол. — В конце концов, мы продержались первые два учебных месяца. Разве мы не заслуживаем немного праздника в эту честь? Он бьёт стеклянные бока стакана о стакан Сынмина, и Сынмин чуть устало ему улыбается. — А то тебе не хватает праздников? — Приёмы у моей la maman не считаются, — Хёнджин делает глоток и морщится. — Это больше похоже на пытку, чем на праздник. Впрочем, я не уверен, что это для неё разные понятия. Джисон отпивает ещё беллини и позволяет Минхо угостить себя новым макаруном. — Ты так часто упоминаешь своих родителей, что они уже начинают казаться мне персонажами местного фольклора, — бормочет Джисон с набитой щекой. — Все всё про них знают, но их никто не видел. А ещё, очевидно, им можно приносить жертвы. — Одну конкретную жертву, — поправляет Хёнджин. — Поверь, это не те люди, с которыми хочется проводить свободное время. Надеюсь, ты не рассчитывал с ними познакомиться? Мы ещё не настолько близки. — Конечно не настолько, — Джисон кивает. — А то, что я тебя как-то в лаборантской натягивал – это так, этим каждый второй занимается. Хёнджин мрачно стреляет в Джисона взглядом. Минхо хохочет, заглушая музыку. — Прекрати уже это упоминать. Это был спор. Ты знаешь, что я не люблю быть нижним. Сынмин обещал мне курсач написать, если нас не спалят – я дурак что ли отказываться? — Оправдывайся-оправдывайся, — булькает в стакан Сынмин. — Да ну ты-то куда, Брут! — Хёнджин пинает его пяткой ботинка по бедру. — Хёнджин, ты главное не переживай, — Джисон салютует ему бокалом. — Хочешь – думай так, пожалуйста, ты только не нервничай. Всё будет хорошо. Лицо у Хёнджина идёт пятнами, он демонстративно закатывает глаза и показательно-тяжело вздыхает. Даже убирает ноги с Сынминовых коленей в знак протеста. Протест получается слабенький, на полшишечки, потому что Сынмин тут же возвращает их обратно, и больше Хёнджин не сопротивляется. — Господи, Джисон, — Минхо утирает слёзы с уголков глаз, отставляя стакан на стол. — Знаешь, среди всех этих идиотов, ты – мой главный... — Идиот? — прерывает его Джисон. — Фаворит, — аккуратно поправляет Минхо. — Но одно другому не мешает, ведьмочка. — Жуть какая, не называй меня так, — вздрагивает Джисон. — Иначе мне придётся навести на тебя порчу на понос. Или принести в жертву Хёнджиновым родителям. Выломать тебе пару рёбер и заколоть кинжалом. Минхо морщится. — Как примитивно и жестоко. А как же магия? — Магия в таких вещах только мешает. Я приверженец старой школы. Ну знаешь, скрепы, традиционные ценности. Вот это всё. — Закон о запрете... — начинает было Сынмин, и Хёнджин тут же принимается размахивать руками. — Пожалуйста, избавь нас! Если ты боишься, что кто-то здесь может забыть, что ты учишься на юрфаке – то не беспокойся, мы скорее забудем собственное имя. — Говори за себя, — пожимает плечами Минхо, закидывая в рот оставшийся макарун. — Я предпочту забыть первое. — Всегда знал, что ты бесчувственный и холодный, — без особенного разочарования в голосе вставляет Сынмин. Хёнджин откидывается затылком на подлокотник дивана. — Хватит гавкаться. Давайте что-нибудь закажем уже, раз Джисон пришёл. Сладкое? — У нас есть сладкое, — отвечает Минхо, и его руки внезапно сцепляются вокруг талии Джисона. Джисон оказывается на чужих коленях прежде, чем успевает запротестовать. — Это что за акция? — Джисонова ладонь вцепляется в бедро Минхо, и Джисон пытается удержать равновесие. — Тебя Хёнджин покусал? Минхо разочарованно дует губы. — А Сынмин ещё утверждает, это я бесчувственный и холодный. Да ты утрёшь нос нам всем! Неужели нельзя один раз в году позволить чувствам взять верх и проявить к одному из своих партнёров... — Можно, — Джисон затыкает ему рот ладонью. — Можно. Завязывай с драмой. — За драму у нас обычно отвечает Хёнджин, — хмыкает Сынмин. — Я знаю. Но он, видимо, временно передал полномочия. Слушай, а может, эта фигня заразная? — Не уверен, — Сынмин потряхивает лёд в стакане. — Но я на твоём месте на всякий случай не обменивался с ним естественными жидкостями. Никакими. — Что, не хочешь, чтобы мы с Джисоном целовались? — ёрничает Хёнджин. — Я вообще-то яд имел в виду. Давно подозревал, что ты змея подколодная. Хёнджин драматично прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу. — И вот на него я потратил лучшие годы своей жизни! — Три, — говорит Сынмин. — Что? — Три лучших года. В таких вещах всегда стоит быть точным. Вдруг потом понадобится делить имущество после развода или что-то ещё в таком духе. — Для того, чтобы развестись – сначала нужно пожениться, — ворчит Хёнджин. Сынмин загадочно улыбается. — А ты уверен, что мы – не? Ты же не думаешь, что я зря напоминаю вам, какой у меня факультет. Хёнджин делает глаза, и Сынмин посмеивается. Вполсилы – как умеет. И его эмоции, и его улыбки, и его смех – всегда полупрозрачные и едва уловимые, словно Сынмину никогда не хватает сил или желания, чтобы продемонстрировать их так, как это делают нормальные люди. Он прикладывает край стакана к губам. — Давайте, действительно, закажем что-нибудь поесть. Я уже голоден, а у них сегодня отличное Хэллоуинское спэшл-меню. И они заказывают. Заказывают огромную сырную тарелку, которую Джисон боится не съесть даже на четверых, какой-то праздничный набор с фирменными вафлями, сырные шарики, луковые кольца в панировке и пиццу. Несколько коктейлей (которые Джисон не в силах ни определить, ни сосчитать). А Хёнджин только и делает, что меняет их, эти коктейли, местами в руках всех присутствующих со словами «иначе вы завтра не встанете». И Джисон слушается его, потому что не очень хочет спорить, а Сынмин слушается, кажется, потому, что доверяет Хёнджиновым знаниям, а Минхо, видимо, и вовсе нет дела, и он не спускает Джисона со своих коленей, хотя Джисон чувствует себя от этого нелепо и странно. До сих пор подобные ситуации не смущали его (они не смущают и теперь), просто шорты эти дурацкие, гольфы, и весь Джисон вообще страшно смахивает на ведьмочку – Минхо был прав, – а хочет смахивать не на ведьмочку, а на главного злобного колдуна, к которому главный герой приходил бы за советом, а Джисон многозначительно бы хихикал, вертелся вокруг него, а потом испарялся, и ищи его, свищи, только улыбка, похожая на улыбку чеширского кота, оставалась бы висеть в воздухе, и гулким кашлем хлопался бы таинственный смех и... ...и к третьему коктейлю Джисону становится всё равно. На колдунов, героев и всё остальное. Даже на ведьмочек. Надо быть ведьмочкой – пожалуйста. Он сидит на коленях Минхо, а Минхо обнимает его вокруг живота, словно плюшевую игрушку – совсем без подтекста, как-то даже заботливо, почти по-дружески. Так Джисон в детстве сидел на коленях у друзей в летнем лагере, когда не хватало места на скамье, и сажал их на собственные. И все смотрели, как более крутые и популярные парни играют в баскетбол. Вместо мяча теперь – круглые блины диодных глаз. Светятся и мелькают. Джисон ловит их ртом, и розово-синие блики греют ему язык, липнут к щекам изнутри. Дым забивается в нос, словно пух. По лбу и губам растекаются счастье и запах спирта. Хёнджин и Сынмин время от времени целуются – быстро, смазанно и невпопад. Кажется, больше даже кусают друг друга, чем действительно целуются. Джисон слушает Хёнджиновы шутки и колкие комментарии Минхо – и иногда смеётся, не всегда сам понимая, что конкретно забавного нашёл во фразе. Пахнет разнопёростью чувств. — А по-моему, Джисон всё-таки набрался, — прыскает Минхо. Джисон цокает языком и оглядывается через плечо – тёмные пряди волос, отросших за лето, лезут Минхо в глаза. Джисон не пьян – отнюдь. Возможно, он хотел бы. Но скорее нет. Он не любитель напиваться и никогда не был – ему не в удовольствие ни вкус спирта, ни эффект, им оказываемый. Конечно, пить сладкую цветастую дрянь во много раз интереснее – но в детстве мама слишком много раз повторяла Джисону «будь хорошим мальчиком», и он сильнее довольствуется, негласно следуя её совету, чем слизывая с потолка звёзды. Его опьянение такое же фальшивое, как та хорошесть, что он демонстрирует маме и всем остальным. — Если бы ты знал, как тебя легко обмануть, — посмеивается он и зачем-то кусает Минхо за кончик носа – тот удивлённо вскидывает бровь и улыбается. — Сделал плывущий взгляд, пару раз рассмеялся не к месту – и пожалуйста... А что было бы, примись я лезть к тебе под рубашку? — Если бы ты полез ко мне под рубашку, мы бы уже давно здесь не сидели, — хмыкает Минхо; его ладони спускаются ниже, ложатся Джисону на бёдра. Джисон закатывает глаза, хотя чужих пальцев не убирает. — Как банально, — наигранно вздыхает он. — А где же изящество в ухаживаниях? Минхо трётся носом о Джисонов позвоночник сквозь гладкую ткань боди – почти целомудренно, почти нежно. — Ты забыл, как мы познакомились? Тебе не хватило изящества в жесте? — И где же там было изящество? Оригинальность – не спорю, ещё ни разу мои отношения не начинались подобным образом. Но изящество?.. Что у тебя за искажённые представления об ухаживаниях? — Джисон чуть прогибается в спине, чтобы Минхо было удобнее бодать лбом его лопатки. — А ты что же – дама в беде? — Ну положим не дама... — вздыхает Джисон. — Но в беде я был. Хотя, учитывая мои шмотки... Можно подискутировать и насчёт первого пункта. Минхо смеётся. — Ты действительно не пьян. Слишком сложные речевые конструкции. Джисон снова вздыхает. Минхо пускается в спор с Хёнджином. Они говорят о чём-то смутно Джисону знакомом – звучат фамилии, какие-то должности и, почему-то, названия блюд. Джисону кажется, что он видел книжку с такими авторами. А может, слышал имена по телевизору... Сынмин допивает коктейль. Джисон не наблюдал, но ему кажется, что это только второй. За все те несколько часов, что они провели здесь? Сынмин искрится и бликует, каждое его зеркало, словно маленькая дверца, проламывает воздух и выливает из себя целую тонну иного мира. Потом поворачивается и, принявшись отражать другую стену и других людей, становится злобным порталом, от которого у Джисона сводит желудок. Сынмин чуть улыбается уголком губ, смотрит внимательно-пристально, почти не моргает; а Джисон глядит на него в ответ – расслабленно, даже вроде как разморенно. Под мягкими мимолётными прикосновениями Минхо легко потерять собранность. Это похоже на игру в гляделки, только никто не играет, и не будет никакого победителя. Тот редкий случай, когда процесс действительно важнее результата. От процесса трещит и хлопает под кожей. И щиплет в носу. Словно пузырьки от шампанского... Розоволосая макушка мелькает, будто очередной софитовый глаз. Джисон и не примечает её поначалу – пробегается взглядом мимо, тут же перескакивает на чью-то тёмную густую шевелюру. Абсолютно всё здесь кажется фальшиво-знакомым – как будто сделано ровно для того, чтобы заставить Джисона почувствовать себя тут привычно, остаться на подольше. И люди тоже фальшиво-знакомые. А макушка... А макушка не фальшиво. И когда Джисон понимает это, резво выискивает её среди прочих. Она пушистая, похожая на шерстяной крашеный брелочек, какие продают в торговых центрах, чтобы подростки цепляли их на рюкзаки и сумки. На голове обруч – загнутые рожки светятся и мигают ярко-синими лампочками. Широкая улыбка и узкие глазки. Чонин смеётся кому-то в толпе, и тут же становится похожим на персонажа какого-нибудь мультфильма от Cartoon Network. Джисон сжимает пальцы на колене Минхо. — Эй, ты чего? — Минхо задевает носом его шею. — Больно. Джисон сглатывает странный испуг. — У нас проблемы... наверное. — Наверное? — переспрашивает Сынмин. В помещении грохочет музыка, Джисон говорит вполголоса, но Сынмин всегда слышит то, что ему нужно; кажется – даже мысли. Джисон неопределённо ведёт плечами. — Тут мой близкий друг. И однокурсник. В смысле – наш однокурсник. В смысле – наш с Минхо. И Хёнджином. Тот самый, который... — Джисон. Стоп, — тормозит его Сынмин. — Прекрати тараторить. А ты, Хёнджин, закрой рот и не влезай. На, съешь луковое колечко. А теперь ещё раз, Джисон – кого ты увидел? Джисон жалеет, что нет какого-нибудь приспособления, которым можно было бы стукнуть себя по голове, и вся мишура бы мгновенно осыпалась, оставляя только действительно важные мысли. — Чонин. Он учится со мной в группе. Это он попросил у Минхо за меня – он когда-то обращался к нему за помощью. — А, тот конфетный мальчик? С длинными глазками? Ему нужно было закрыть долги по всем предметам пару лет назад. — Как ты всё помнишь? — Джисон ошарашенно оборачивается. — И что значит «конфетный мальчик»? — Я помню не всё, а только то, что нужно помнить. А конфетный мальчик – это когда... — Вы не могли бы перестать маяться хернёй? — прерывает их Сынмин. — Джисон, я правильно понимаю, что у нас здесь человек, который хорошо знает в лицо нас всех четверых? Джисон кивает, поджав губы. Хёнджин разочарованно растекается по диванчику. — Видимо, придётся валить? — с надеждой в голосе уточняет он, словно в глубине души ещё рассчитывая, что Сынмин скажет ему «да пофиг, может и пронесёт». Но Сынмин не говорит. Он звенит зеркалами и зачёсывает назад волосы, открывая гладкий лоб, покрытый бисером испарины. В клубе душно и многолюдно; и чем дальше – тем душнее и многолюднее. — Придётся. Минхо, оплатишь счёт? Минхо поправляет развалившегося на его бёдрах Джисона, самую малость подкидывая его, как подкидывают детей, чтобы они не ёрзали и не мешались. — Если беспокоишься, я могу перевести Паку на карту по дороге. Он не будет против. — Тогда хорошо. Хёнджин – вызови такси к заднему входу. Минхо, напиши Паку, скажи, что мы экстренно сматываемся тихонечко через служебку. Джисон... Джисон вскидывает на него взгляд, явно интересуясь, что такого может для него, человека, который в их импровизированном квартете не играет никакой функциональной роли, придумать Сынмин. Сынмин, видимо, тоже спотыкается об это обстоятельство, но виду не подаёт. — Ты очень красивый, пожалуйста, оставайся таким, только чтобы тебя не заметили знакомые. И следи, чтобы Чонин не подошёл слишком близко. Сегодня тебя ждёт увлекательная экскурсия по миру помещений для персонала... Джисон нервно хохочет. Хэллоуин начинает казаться ему действительно запоминающимся праздником. *** Сидя в такси, Джисон вспоминает всё произошедшее короткой вспышкой, хотя в моменте казалось, что минуты тянулись, как горькая патока. Воспоминание сливается в одно – как они встали из-за стола (тихонечко, один за другим, чтобы не привлекать ненужного внимания), как Сынмин уходил последним, чтобы проследить и убедиться, что всё в порядке. Затем они подошли к барной стойке – Минхо и Хёнджин пожали бармену руки, кивнули, обменялись парой коротких, вежливых фраз; между делом был представлен Джисон. Откуда-то выскочила молодая девчушка – на вид сама едва-едва совершеннолетняя, – быстро обняла Минхо, словно старого друга, и предложила следовать за ней. К этому моменту подтянулся Сынмин, и они все впятером нырнули за плотную бархатную штору, которая отделяла служебные помещения от зала для гостей. Джисон в тайне надеялся увидеть кухню, и как тут всё выглядит – в стороне от общего веселья. Но их повели по дурно освещённому коридору, у которого была тьма-тьмущая разных дверей, а по стенам, словно застывшие змеи, ползли трубы. Здесь пахло влагой и осыпающейся штукатуркой. Идти пришлось долго, по крайней мере, дольше, чем Джисон рассчитывал; они несколько раз поворачивали, а Минхо между делом вёл с девушкой отвлечённую беседу о погоде и почему-то грибах. Хотя, возможно, грибы просто померещились переполненному от впечатлений Джисоновому мозгу. В тот момент он готов был поверить в фей, не говоря уж о ведьмах, чьим представителем стал сам. Когда они вышли на улицу, в лицо ударил холодный ночной воздух. В конце октября в столице регулярно моросило. Потом они загрузились в такси – Сынмин спереди, чтобы водитель не надумал завести светский разговор о политике, а Джисон, Минхо и Хёнджин – сзади. Джисон оказался у окна, а Хёнджин, отделённый от него Минхо, был этим обстоятельством явно недоволен. И пока машина трясётся, выворачивая на гладкий асфальт центральной улицы, Джисон вспоминает всё это и ещё немного больше – как они все познакомились (если это можно назвать знакомством), и как всё дошло до того, что чуть поддатый Джисон без задней мысли согласился идти чёрт знает за кем чёрт знает куда по отсыревшим коридорам, в которых ни души, кроме какой-то незнакомой девчонки и этих трёх сумасшедших. Но Минхо перебирает его пальцы, уставившись в экран телефона, а сам Джисон липнет лбом к окну, оставляя на стекле жирные пятна. И, в принципе, всё кажется не таким безумным. Джисон бывал и в более диких ситуациях. Пальцы Минхо постепенно переползают от ладони Джисона к его колену. Джисон вздыхает – не слишком громко, но слышно. Изображает недовольство. Очень неправдоподобно изображает – это такая нелепая игра на полутонах. Минхо их, эти полутона, отлично различает, и постепенно его пальцы добираются до края гольфа, цепляя и заставляя резинку щёлкнуть по коже. Джисон не оборачивается – делает вид, что ничего не происходит. Даёт молчаливое согласие. Они все знают, как играть по этим правилам. Джисон уже чувствует тёплый тлеющий взгляд Хёнджина на своей щеке, а темно карие, отливающие желтизной глаза Сынмина время от времени вспыхивают в боковом зеркале. В салоне прохладно. Работает кондиционер, а от окна, пропитавшегося уличной прохладой, веет осенней ночной морозностью. Висок касается стекла – словно влажного компресса – и кожа безуспешно пытается остыть. Это тяжело – несмотря на все обстоятельства. Может, дело в остаточном эффекте от алкоголя (мнимый жар), но скорее всего, конечно, в ладони Минхо. Она гладит Джисоново бедро от колена и выше – заползает под край шорт. Джисон невольно выдыхает, плотно сжимая зубы, и пытается делать вид, что ничего не происходит – водитель и без того норовит с удивлением рассмотреть аляповатую компанию. Минхо листает твиттер – интересно, много ли он там понимает, пока его пальцы прищипывают мягкую кожу? — А можно задать вопрос? — произносит водитель, и Джисон чуть не стонет от досады. Ему не видно, как Сынмин недовольно поджимает уголок губ, с которых пытается стереть помаду влажной салфеткой, а Хёнджин закатывает глаза. Только Минхо делает вид, что всё в порядке. — Пожалуйста, — говорит он. И Джисону хочется ему втащить за то, что он словно бы специально привлекает к себе больше внимания, пока Джисон делится на два полюса – в голове и в ногах жжётся, а руки и икры возмутительно ледяные. И мокрый от запотевшего окна висок... — Вы какие-то аниматоры, наверное? Выглядите... интересно. Хёнджин прыскает – Джисон с ним согласен. Интересно, для каких детей могут заказать подобным образом разодетых аниматоров во втором часу ночи. — Мы актёры, — отвечает Минхо, и Джисон даже на секунду забывает, что его ладонь мнёт Джисону внутреннюю сторону бедра. Он смотрит на Минхо, изогнув бровь, а Минхо сохраняет абсолютную невозмутимость в выражении. — Ага, — вдруг поддакивает Хёнджин, хотя издёвка в его голосе столь очевидна, что он, кажется, пытается смутить этим не водителя, а Минхо. — Только закончили с ночной сменой. В кусочке бокового зеркала Джисону видно, как Сынмин возводит очи горе. — А что за фильм? — с интересом отзывается водитель; его явно радует возможность перекинуться парой слов, чтобы не уснуть за рулём. — Про ведьминский ковен, — задумчиво тянет Хёнджин, поигрывая пушистым брелоком на своём ремне. — Практически хоррор, но с элементами... романтики. Минхо не выдерживает – тихо прыскает себе под нос. Джисон дёргает ногой, думая сбросить его руку, но пальцы только сильнее сжимаются на коже. Джисон обречённо вздыхает. В ночной столице, несмотря на праздник, почти нет пробок. Они едут по свободной улице, и разноцветие светофоров множится в дождевых каплях, драгоценным ковром усыпающих лобовое стекло. Слышно, как под колёсами автомобиля хлещет о дно вода, подбрасываемая шинами. Тихонько напевает радио. Джисон время от времени клацает зубами, когда Минхо щекочет прикосновениями колено или под ним, а Хёнджин ведёт увлечённую беседу с водителем, явно наслаждаясь той чушью, которую несёт. И на ходу сочиняет сюжет фильма, в котором они играют роли – про то, как главный герой умирает в самом начале, чтобы стать ведьмой и присоединиться к ковену таких же некогда умерших ведьм. Джисон слушает его вполуха и через слово, поэтому улавливает дай бог одну треть от общего смысла. И когда через полчаса они подъезжают к Хёнджиновому дому, с интересом смотрит на того, ожидая, как он отвертится от полного искренней заинтересованности вопроса: — А где можно будет посмотреть? Машина тормозит у подъезда и Хёнджин широко улыбается – улыбка у него всегда выходит солнечная, яркая, и если бы Джисон за последнее время не узнал Хёнджина получше, то точно поверил бы, что Хёнджин честен в своих проявлениях. — На чёрно-оранжевом ютьюбе, — отвечает он и щёлкает ручкой двери, — вылезаем, ребята. Хёнджин вываливается из машины первым. Остальным приходится поддать скорости, потому что после слов Хёнджина желание оставаться в такси как-то резко пропадает. Джисон стартует вторым, потому что Минхо сложнее всех вылезать из центра, а звенящий зеркалочный Сынмин успевает перед выходом ещё раз поднять глаза к небу. Они грызутся в лифте. Можно сказать – во всех смыслах. Сынмин отчитывает Хёнджина, а Хёнджин смеётся и норовит спрятаться за Джисонову спину; Джисон не слишком горит желанием его укрывать. На защиту Хёнджина неожиданно встаёт Минхо. Он посмеивается и говорит, что было забавно. Джисон клацает зубами и отвечает, что забавно сейчас будет ему по почкам. Минхо сводит к переносице брови, дразнится, подшучивая на тему проклятий, которые рассерженный Джисон может на них навести. Джисон злится сильнее, и пока лифт ползёт к десятому этажу, рычит Минхо в лицо, сталкиваясь нос к носу, о том, о каких именно заговорах рассказывала его бабка, когда Джисон был маленьким, и скольких соседей она отправила на тот свет. Лифт пищит на каждом этаже. Сынмин устало звенит ключами. Они вваливаются в квартиру, и Минхо впечатывает Джисона в стену. Джисон вплетается пальцами в его волосы и тянет к себе. Сталкиваются зубы. Джисон чувствует, как гудит затылок, а Минхо кусает его губы и лижет язык. На секунду вспыхивает свет, который Сынмин включает на автомате, и тут же гаснет. Слышно, как хмыкает Хёнджин. Они едва не сносят лакированную тумбочку в прихожей – любимую Хёнджинову, на которой он обычно хранит ключи, перчатки и всякую мелочь. Что-то звенит и с дребезжанием падает на пол. Джисон мимолётно надеется, что это не Сынмин. В лопатки упирается край картинной рамы – через боди ощущается каждая вмятина на обоях, а пальцы Минхо своевольно сжимают бока, переминают рёбра. Джисон кусается с не меньшим энтузиазмом – царапает Минхо заднюю сторону шеи, сжимает и с силой тянет корни тёмных волос. Минхо чуть раздвигает коленом Джисоновы бёдра – и тут же получает носком ботинка в берцовую кость; то ли чтобы жизнь мёдом не казалась, то ли Джисону просто хочется выпустить пар. — Мы вам не мешаем? — хмыкает Хёнджин, скидывая обувь на коврике у двери. Минхо с неохотой оборачивается, и Джисон тут же использует возможность, чтобы сжать зубы на коже под ухом. Минхо шипит. — Мешаете. Хёнджин хохочет. — Снимите ботинки, вашу мать. Я не буду убирать за вами спальню. Минхо закатывает глаза, выдыхает сквозь сжатые зубы. Пробует даже отпустить Джисонову талию, но тот в ответ проходится языком по выделяющейся мышце на шее, и Минхо снова прихватывает его над поясом шорт – поясница Джисона бьётся о стену. — А ну прекратите! — возмущается Хёнджин. — Вы мне сейчас полквартиры разнесёте... Энтузиасты. Он оттаскивает Минхо. Это, конечно, некоторое преувеличение, потому что оттаскивание выглядит скорее как умоление – Хёнджин перехватывает касаниями Минхо за пояс и потихоньку, очень нежно убеждает отпустить, чёрт возьми, наконец Джисона. Джисон не сильно помогает ситуации – он сам с охотой цепляется за рубашку Минхо и ловит его губы в поцелуй. Приходится подключиться Сынмину, который только и успел, что открыть дверь в спальню – он перехватывает запястье Джисона, а вместе с ним и Джисоново внимание. Глубокое дыхание свистит в лёгких. Сынмин глядит очень внушающе, и взгляд Джисона делается растерянным. Он вдруг ощущает себя глупо и по-детски – словно в чём-то провинился. — Утихомирься ненадолго, — произносит Сынмин, и от его голоса в груди что-то холодеет. Джисон замирает, цепенеет; Сынмин отпускает его запястье и опускается на пол – тонкие длинные пальцы, которые обычно зажимают узкие палочки сигарет, принимаются развязывать шнурки тяжёлых ботинок. Джисон смотрит, заворожённый, и думает, что это не Сынмин стоит перед ним на одном колене, а как минимум божья матерь – иначе Джисон не знает, почему его так парализует. — Ногу подними, — говорит Сынмин. — Джисон. И Джисон понимает, почему Хёнджин рассказывал, что перед Сынмином хочется скулить. Он спокойный – и это невыносимо. Спокойный и невероятно выверенный в каждом своём движении. Даже когда он стягивает с Джисона ботинок и ведёт ладонью вверх, по икре, от ступни к колену, оттуда – по бедру под край шорт... даже когда он цепляет резинку гольфа и чуть тянет его вниз... он выглядит так, словно не происходит совершенно ничего особенного. Словно для него это такая же обыденность, как утренняя сигарета или стакан виски на ночь. Но при этом... аккуратно. Да, выверенно и аккуратно. С ума сойти. Джисон сглатывает, и Сынмин поднимает на него бесстрастный взгляд. — Вторую. Я тебе каждый шаг должен подсказывать? Джисон закусывает щёку изнутри. Его освобождают от обуви, и Джисон надеется, что следом освободят и от гольфов, но этого не происходит. Минхо вполголоса переругивается о чём-то с Хёнджином короткими фразами – они цепляются словами и клацают зубами около ушей друг друга. Сынмин встаёт с пола, его руки ползут вверх, очерчивая контур Джисоновой фигуры; и пока Джисон рассматривает профиль Минхо, маячащий позади Сынмина, Сынмин сжимает пальцами его талию и приподнимает от земли – с перепугу Джисон вцепляется пальцами в чужие плечи и делает глаза-блюдца. — Ты меня сейчас уронишь, — сипит он. — Я не настолько лёгкий. — Я Хёнджина поднимал, — отвечает Сынмин. — А он выше тебя сантиметров на семь. А меня – на все десять. Так что не беспокойся. Джисон хватается Сынмину вокруг шеи – это не красивый жест, а банальный страх рухнуть спиной на пол. Всё это выглядит элегантно если только со стороны; на деле Джисон совершенно не чувствует себя комфортно, будучи поднятым чьими-то руками. Возможно, это с непривычки. Но Джисон пока не уверен, хочет ли привыкать. Взгляд Минхо, который Джисон ловит, пока висит на Сынмине, кажется... вожделеющим. Вожделеющим и почти восхищённым. Минхо облизывает языком губы, не обращая особого внимания на Хёнджина, который подталкивает его в спину в сторону спальни, следом за Сынмином и Джисоном. Хёнджин – четырёхглазая кошка – ухмыляется во весь рот, и его кольца-коготки щекочут Минхо шею. Он же щёлкает несколькими выключателями, когда они входят в спальню – у идущего впереди Сынмина заняты руки. Загораются пущенные по стенам диоды. Хёнджин пускается зажигать всевозможные любимые им гирлянды и светильники – лава-лампы, словно маленькие аквариумы, распухают в темноте цветастыми животами. — Достань всё, — Джисон слышит краем уха тихую фразу Хёнджина, брошенную Минхо, пока Сынмин роняет его спиной на постель. Джисон почти любит такое – в этом есть что-то едва уловимо заботливое и очень, очень жгучее. Сынмин редко принимает участие в раздевании кого-то. А если и принимает, то так, что его толком и не заметно. Он чаще обменивается уважением с Минхо – они стягивают друг с друга футболки, а кажется – что души, и во всём этом сквозит столько взаимного почтения, что почти нет похоти. Когда Сынмин раздевает Джисона – это совершенно иное. Он нетороплив. Очень внимателен. Кажется, что весь мыслями где-то в себе; а потом его взгляд поднимается к Джисоновому лицу, и Джисон понимает, что ни одно его движение не может укрыться от чужого пристального взгляда. Сынмин всеобъемлющ и неумолим – его пальцы спокойно, очень постепенно расстёгивают пуговицу юбки-шорт, собачка молнии ползёт вниз. В Сынмине на первый взгляд не слишком много нежности – он не склонен, как тот же Хёнджин, тут же прикладываться губами к открывшейся коже и боготворить её поцелуями. Сынмин холоднее. Но это только на первый взгляд. Шорты Джисона расстёгиваются, и Сынмин аккуратно пальцами разводит края в стороны. Обнажает живот, обтянутый боди. Подушечки пробираются под ткань, касаются мягкого места под пупком, Сынмин прощупывает его прикосновениями и взглядом. Продвигается выше, и вся ладонь ложится на кожу. Джисон задерживает дыхание и невольно поджимается. Сынмин спокойным движением спускает пояс шорт чуть ниже – как отбрасывают мешающую упаковку с вожделенного подарка. Пальцы забираются под резинку белья, и Джисон делает вдох. Глаза-осколки Сынмина моментально поднимаются к его лицу. Джисон замирает. Сынмин ничего не говорит, но это и не требуется. Джисон угадывает его намерения в жестах и в том, как он дышит. Это несложно. Это получается естественно – так же естественно, как колотится сердце или сжимается горло, когда нужно сглотнуть слюну. Сынмин цепляется за край шорт, и Джисон с готовностью приподнимает бёдра – шорты тут же оказываются стянуты и отброшены в сторону. Распятый. Джисон вдруг ощущает чьи-то пальцы на своих запястьях – холодные и сухие. Минхо приподнимает его руки над головой и прибивает к одеялам. Он поднимает взгляд и встречается со взглядом Минхо. Там пляшут какие-то черти. Наверное, вырвались в канун дня всех святых и беснуются с остальными, пока возможно. Джисон сглатывает и ловит на себе ухмылку Минхо. Сынмин принимается освобождать его от боди. Джисон с готовностью гнёт спину и выпутывается сам – мешает только хватка Минхо, сдерживающая руки. Сынмин, протянув ткань до груди, приподнимается на кровати и мимоходом касается губами губ Минхо – учтиво и почти благородно. — Я первый, — просит-настаивает. У Минхо дёргается уголок губ. — Прошу. Они обнажают Джисона, как обнажают жертву перед ритуалом во славу верховного божества – с долей нежности, странной заботой, помешенной с алчностью, с восхищением и желанием, преклонением и надменностью. Джисон уже трезв, но чувствует себя так, словно ему в лёгкие нагнали дурманящего дыма. Откуда-то берётся Хёнджин – он тут и там отпечатывается искрами-прикосновениями на открытой Джисоновой коже, а потом исчезает позади Минхо. Он мнится суккубом, совращающим молодых юношей, подталкивающих их в преисподнюю в самую подходящую для этого ночь. А юноши поддаются и богохульничают с тихим ликованием. Джисона раздевают окончательно – между делом мелькает Хёнджин, угодливый, и радостно стягивает с Сынмина и Минхо то одну, то другую тряпку. Звенящая, усыпанная стёклами рубашка Сынмина со звоном падает на пол, и, кажется, несколько зеркал разбиваются. Джисон впервые видит Сынмина так – снизу вверх и прямо над собой. Все его вредные привычки, которыми он грешит чаще, чем похотью, как будто бы почти и не сказались на молодом теле. Он полусидит, упершись коленями в покрывало между бёдер Джисона, и по его коже ползёт змейка света, выделяющая контур – это отблески диодной лампы лижут Сынмину плечи. — Это для тебя, — говорит Хёнджин, снова возникая из ниоткуда, словно самый настоящий сатанёнок, время от времени растворяющийся между теней. Он обращается к Сынмину, а смотрит на Джисона, и от того кажется, что в его хитрой улыбке и сверкающих глазах щёлкает предупреждение. Сынмин принимает из его рук смазку и презервативы и заботливо отмечает губами щёку. — Развлекись с Минхо. — Можно его украсть? — вспыхивает взглядом Хёнджин. Сынмин коротко скользит пальцами по его челюсти. — Ненадолго. Джисон, отстранённый от этой беседы, ощущает колющийся в груди воздух. Довольный Хёнджин снова ныряет в темноту за спиной Джисона. В Сынминовых пальцах клацает колпачок смазки. Он выдавливает немного и растирает, разогревает. Рассматривает так, будто ему достался какой невероятно интересный материал для изучения. И мимоходом, мягко, но аккуратно шире раздвигает Джисоновы бёдра, упираясь локтем в колено. Свободная рука Сынмина давит одеяло около Джисонового корпуса, он отводит чужое бедро плечом. — Всё в порядке? У Джисона, заворожённого спокойным, внимательным взглядом, получается только молча кивнуть. — Ты можешь использовать слова, если что, — напоминает Сынмин, и в его голосе звучит оттенок насмешки. Джисон сглатывает. Пальцы у Сынмина такие же уверенные и твёрдые, как и каждое его движение. Он прикасается подушечками двух к кольцу мышц, и Джисон откидывает голову на одеяла, прикрывает глаза, готовясь. Пальцы аккуратно проминают сфинктер, кружат и лишь слегка надавливают – предупреждают. Джисон делает пару глубоких вдохов. Сынмин вводит пальцы на две фаланги. Под языком скапливается напряжение. Джисон прикусывает щёку, тянет носом воздух. Он чувствует на своём лице пристальный, изучающий Сынминов взгляд – тот проверяет. Джисон не смотрит в ответ – боится, что развалится в мгновение. Сынмин плавно погружает пальцы глубже, они, влажные и тёплые, входят легко – Джисон приоткрывает рот, выдыхая безмолвное наслаждение. Слышится удовлетворённый Сынминов смешок. Сынмин совсем не похож на Хёнджина, который растягивает Джисона обычно, и даже на Минхо, с которым их темпераменты намного ближе друг к другу. Сынмин кажется твёрдым в движениях, но не жестоким – он контролирует вдохи, реакции, кажется, даже мысли. Джисону мнится, что Сынмин может залезть к нему в голову и там перебрать, словно камушки-стекляшки, все его мимолётные вспышки. Сынмин действует постепенно – точно знает, чего собирается достичь, и стремится к этому, невзирая ни на что. Его пальцы – ловкие и уверенные. Он продвигает их глубже, убеждаясь, что идёт легко, что Джисон не чувствует боли. Джисон разводит лопатки-крылья. Подушечки давят изнутри на мягкие стенки, и Джисон вскидывает подбородок – между полуприкрытых век брезжит отблеск ламп. Тягучая, размеренная, сладкая пытка. И не пытка вовсе – во всяком случае, Сынмин не пытается её таковой сделать. Он развлекается не тем, как доводит Джисона, а тем, какую власть имеет сам. И использует её с умом – почти милосердно; Джисон стонет, но не надрывно, а тягуче, приторно-сладко, липко и вязко. Он сам не понимает, когда добавляется третий палец – под Сынминовым контролем дурманится разум. Сынмин мог бы, если бы захотел, приказать Джисону плакать – и вряд ли Джисон нашёл бы силы ослушаться. Он вряд ли бы стал их искать. Сынмин двигается пальцами плавно, не торопясь. Действительно растягивает – чтобы Джисон привык к наполненности, чтобы так чувствовал себя естественно. И когда пальцы в какой-то момент пропадают – Джисон недовольно дует губы; честное слово – как маленький ребёнок. — Зажми между зубов. Сынминов голос проникает в голову туманом. Джисон открывает глаза, и видит у своего рта упаковку презерватива. Сынмин смотрит выжидающе. Прямо и требовательно. Джисон размыкает губы, сжимает зубами край упаковки – Сынмин дёргает в сторону, и алюминиевая фольга расходится. Сынмин достаёт презерватив, раскатывает латекс по члену и пару раз проводит вдоль ствола от основания к головке, с наслаждением выдыхая горячий воздух, прежде чем подцепить пальцами полоску фольги, прицепившуюся к Джисоновым губам. — Умница, детка. Джисон правда – почти скулит. Когда что-то такое произносит Хёнджин – это кажется почти издёвкой, ласковой, нежной насмешкой. Хёнджин вообще любитель поиграть. В каждой его фразе имеется двойное, тройное дно, а всё, что он говорит – он говорит многозначно и многолико. Сынмин не такой. Когда он хвалит – он хвалит покровительственно, почти по-отечески; от этого слова звучат невыразимо пошло, а ради одобрительного Сынминового взгляда хочется ластиться к ногам и жать к голове уши. — Ты можешь сказать, если что-то не так, — добавляет он полушёпотом в самое Джисоново ухо, наклонившись. А потом снова отстраняется, распрямляется в спине и подхватывает Джисона под коленями, подтягивает ближе к себе, чтобы было удобнее. Джисон рассыпается на покрывале. Сынмин приставляет головку и мягким толчком погружается внутрь. Горло Джисона расслаивается на нитки. Он не понимает, стонет ли в действительности, или этот голос звучит только в его голове. Он немеет глоткой. Щёки покрываются жгучей изморосью. Сынмин толкается плавно, погружается до конца и там ненадолго замирает. Одна его ладонь гладит Джисоново бедро, другая – ласкает предплечье с внутренней стороны. Джисон сверкает ресницами. Сынмин выжидает, чтобы убедиться, что всё в порядке, и двигается назад. Толчки его поначалу ощущаются медленными, но глубокими и ритмичными – он не торопится, обвыкает сам и даёт привыкнуть Джисону. Джисон не выдерживает и свободной от Сынминовых прикосновений рукой накрывает себе рот. В их отношениях молчание не поощряется, но Джисону кажется, что если он сейчас выпустит из себя стон – вместе с ним вывалится душа. От того, как Сынмин толкается, погружаясь до основания, она то и дело бьётся о горло. Что-то такое Сынмин делает – а может, не делает, может, дело в чём-то ином – отчего Джисон чувствует себя самым счастливым человеком на планете. Наверное, в алкоголе всё-таки что-то было. Сынмин наклоняется ближе – его губы отмечают шею, отпечатываются под челюстью. Джисон с готовностью подставляется. С каждым толчком рваные глухие стоны лопаются, поднимаясь от живота к самым губам, и Джисон чувствует их приторность на языке. Сынмин набирает темп постепенно, и так же постепенно окружает всего Джисона – Джисон погружается в него, как в дымное облако, от которого кружится голова. — Пой для меня, — шепчет Сынмин, целуя косточку возле уха. — Слышишь? Пой. И Джисон поёт. Он поёт костями, которые трещат в его позвоночнике и рёбрах, когда он прогибается. Он поёт лопающимися нитками мышц. Он поёт искрами, хлопающимися в глазах. И горлом. Голосом, который растекается сам, не спрашивая разрешения, который рассекает лёгкие и вырывается через губы, пачкая изнутри нёбо. Джисон с готовностью поёт, принимая как высшую плату Сынминовы хвалебные поцелуи по щекам. Сынмин панегирически нежит его бока. Джисону кажется, что в нём не осталось воздуха и голоса. Сынмин толкается внутрь – сильно, глубоко, так, что Джисон истлевает. Джисон приоткрывает глаза, потому что думает, что если не сделает этого – точно лишится сознания. Над головой, перевёрнутый, возникает пленительный образ: Минхо, исцеловывающий Хёнджиновы губы, перебирающий его волосы и выдыхающий тяжёлые рваные стоны на его щеки, сладостно Хёнджину дрочит, водя узкой длинной ладонью по чужому члену от основания до головки, где с удовольствием давит подушечкой уретру. Они оба кажутся такими увлечёнными и сладострастными, что Джисон на секунду раскалывается. Сынмин ловит это – скрепляет его воедино, переплетая с ним пальцы. — Смотри на меня, — говорит он, и Джисон не может воспротивиться. Он не знает, когда у него начинают дрожать бёдра – понимает уже тогда, когда Сынмин успокаивающе целует его в скулу. Джисон бьётся на осколки, и каждый из этих осколков ослепительно звенит. Сынминовы толчки становятся резче и чаще. — Ты можешь, когда захочешь, — разрешает он, и Джисон почти плачет от благодарности. Сынмина невозможно не слушаться, но если бы он запретил – Джисон бы, наверное, умер. А так что-то в нём щёлкает – словно хлопает затвор мышеловки. Сынмин целует висок и гладкий влажный лоб – с потом из Джисона выходит здравомыслие. Это продолжается ещё приблизительно две или три бесконечности – Джисон теряет какое-либо ощущение времени. Сынмин вздёргивает его руку вверх по покрывалу, чтобы было удобнее, но пальцев не размыкает – странным образом Джисон чувствует себя полностью защищённым этим небольшим прикосновением. В груди, чуть ниже рёбер, что-то взрывается. Наверное, вселенная. Джисон кончает первым. Так же, как и до этого с дрожанием, он не сразу понимает, что произошло. Осознание приходит к нему несколькими секундами позже – Сынмин кончает в презерватив внутри него и низко стонет, сжав зубы у Джисонова уха. От этого Джисона простреливает во второй раз – он снова ломается в хребте, и несколько капель спермы размазываются по животу рядом с другими. Сынмин целует у уголка губ. Джисону требуется время, чтобы прийти в себя. В его грудине хлопаются звёзды. Сынмин выходит, не прекращая нависать над измождённым телом, а когда отстраняется – смотрит на что-то за Джисоновой головой. Джисон слизывает с губ сухость и глядит на Сынмина. Ожидает чего-то. Чего-то? Сынмин завязывает презерватив и выкидывает в стоящую у кровати мусорку. На его щеке играет оранжевый блик от лампы-тыквы. Серые тени оказываются размазаны до виска, на губах – скатавшиеся остатки помады. Джисон рассматривает с талым упоением, а затем Сынмин возвращается к нему, чтобы приподнять, поймав пальцами вокруг рёбер. Джисон помогает ему, уперевшись ладонью в постель. Чьё-то горячее дыхание приникает к шее с задней стороны и губы нежно и пылко целуют загривок. — Примешь Минхо? — мягко спрашивает Сынмин, но вопрос больше походит на нежное требование. Джисон оглядывается, и его щека ложится аккурат Минхо на плечо. Там, позади, на постели распластан довольный Хёнджин – он щёлкает самодовольную счастливую улыбку, а грудь его тяжело вздымается. Джисон возвращается взглядом к Сынмину и отвечает, не произнеся ни слова. Его распаляют по новой. В этот раз – две пары губ. Минхо скользит ладонями по его талии и ниже, впивается пальцами в бёдра. Сынмин целует грудь и – подумать только! – слизывает языком сперму с живота. Джисон ошарашенно смотрит на зрелище – Сынмин, не отвлекаясь от своего занятия, только вопросительно вскидывает бровь, и Джисону кажется, что это он поглядывает за чем-то, что ему не дóлжно видеть, а вовсе не Сынмин делает что-то неподобающее. Минхо касается основания члена Джисона, и Джисон невольно хмурится, сглатывая. Дыхание снова становится тяжелее. Несмотря на присутствие Сынмина, которого невозможно игнорировать, если он сам того не захочет, Джисон всё ярче и ярче ощущает желание и благоговение, которым покрывает его Минхо. Минхо целует изгиб шеи. Он нежно гладит бока. Лелейно жмётся грудью к спине. Дыхание пачкает Джисону кожу. Пока Минхо превозносит Джисона, Сынмин вылизывает его дочиста. Влажный от слюны живот крохотными бликами отражает свет ламп. Джисон закатывает глаза, когда Минхо прикусывает его за загривок, и без стеснения тратит остатки голоса на удовольствие. Джисон ещё никогда не пробовал так. В принципе, он почти ничего толком не пробовал до троицы – все его прошлые отношения с парнями были весьма посредственны. И каждый раз, испытывая что-то новое, Джисон странно волнуется. Не трепещет даже – именно что волнуется. Как будто боится, что что-то может пойти не так, и это непоправимо сломает всё остальное. Но сейчас он толком не думает даже об этом. Только чувствует, как ладони Минхо сжимаются на его бёдрах, ближе к тазовым костям. Минхо шепчет в самое ухо: — Приподнимись, ведьмочка. И Джисон стонет ещё до того, как Минхо проникает в него сзади и помогает опуститься на собственный член. Поза другая – и проникновение тоже. Ощущается иначе. Потому, что это Минхо, потому, что он касается очень трепетно и цепко; и потому, что в дыхании Минхо, щекочущем шею, чувствуется что-то боголепное. Джисон позволяет ладоням Минхо направлять себя, приподнимается и опускается вновь. Член проникает до основания, Джисон ломается – перегнутая в конечностях кукла – и нелепо дрожит. Минхо кусается и лижется, как котёнок, трётся носом о челюсть, пачкает губами щёку и ухо. Его пальцы мнут мякоть Джисоновых бёдер. Джисон прогибается в пояснице, опираясь лопатками на Минхо, чтобы тот принял на себя часть веса. Воздушными касаниями Минхо скользит вверх по коже, подушечками гладит распалённую кожу – Джисон сгорает и тлеет. Толчки Минхо свойские, почти агрессивные – он давно ждал. И Джисон с готовностью их принимает. Шлепки кожи о кожу звучат звонко, заглушая и тяжёлые дыхания, и стоны. В какой-то момент Минхо становится совсем немилосердным – прихватывает Джисона за талию и насаживает глубже на член, так что Джисон давится собственным дрожащим голосом, распахивая глаза. Воздух застревает в глотке – тяжёлый, плотный, тугой. Джисон цепляется пальцами за Минхо позади себя – царапается там обо что-то и мстит невольными щипками. Их восхитительное проклятое совокупление длится меньше, чем прежние – они слишком жадны, чтобы растягивать удовольствие. Джисон чувствует, как Минхо начинает толкаться чаще, а его ритм теряет системность; и поцелуи Минхо тоже становятся смазаннее. Джисон ощущает тяжесть, но явно не такую, как Минхо – и в этот момент перед его лицом возникает Сынмин. Пальцы Сынмина обхватывают контуры лица, словно прикасаются к хрупкой статуэтке. Джисон смотрит на него плывущим, мазанным взглядом, и вокруг скачут блики, а в горле лопается хрип. — Всё хорошо, малышка, — успокаивает Сынмин, как будто Джисона требуется приласкать. — Расслабься. И Джисон вдруг с мимолётным удивлением понимает, как напряжён. В его мышцы забито неуёмное давление. Корень языка поджат к нёбу. Втянут живот, и ногти царапают о чужую кожу. А Сынмин вдруг появляется и разрешает ему успокоиться – и Джисон рассыпается по крупицам. Губы Сынмина – мягче, чем Джисон думал. И целуется он с поразительной нежностью. Там, в этом поцелуе, чувствуется столько нежности, что Джисон почти ревёт от чувств. Ласковый Сынминов язык скользит по зубам. Джисон тянется в ответ и даже не хочет кусаться, к чему привык за последнее время – только обмениваться пуховыми касаниями-бутонами и слизывать влагу с чужих губ. Когда Минхо толкается в последний раз, глубоко проникая в Джисона, Джисон чувствует, как по щекам начинает течь. Глаза щиплет от осыпающейся косметики. Вместе с финальным толчком Минхо Джисон раскалывается – отрывается от Сынминового рта и падает затылком на плечо Минхо, растерзанный и растлённый. Обычно в такие моменты возникает услужливый белоликий Хёнджин – довольно щерится и помогает всем оттереться. Но сейчас его нет. Джисон чувствует его запах, пропитавший воздух, как одна из составляющих дорогого парфюма; а сам Хёнджин, удовлетворённый зрелищем, нежится на подушках. Со всем необходимым разбирается Сынмин. Он достаёт из-под кровати влажные салфетки, помогает Джисону вытереть живот, Минхо – бёдра, испачканные в Хёнджиновой сперме. Джисон растягивается на покрывале, и тут же рядом с его лицом возникает ладонь Хёнджина – тот тянется с уголка, чтобы довольно пощекотать Джисона по носу. Они молчат. Минхо и Сынмин обмениваются коротким поцелуем – таким же уважительным, как и в начале, больше похожим на молчаливый разговор. Они даже не прикрывают до конца глаз, и Джисон, подтащив под щёку подушку, размышляет, о чём же они там говорят. Минхо ловит боковым зрением этот взгляд, и едва заметно улыбается. Его лицо переливается фиолетово-оранжевыми оттенками. — Устал, ведьмочка? Джисон вздыхает. — Ещё раз назовёшь меня так, и в следующий раз ебать дважды будут тебя. Хёнджин хохочет; даже Сынмин хмыкает. Минхо разводит руками, признавая. Чуть склоняет голову, будто в извинении. — Ничего не могу поделать. Ты был обворожителен в этом наряде. — Кстати о наряде, — вспоминает Джисона. — Ты обещал рассказать мне, во что был одет Хёнджин на прошлый Хэллоуин. Хёнджин принимается хохотать громче прежнего, и Сынмин запускает в него подушкой, чтобы он был тише. Хёнджин утирает слёзы с уголков глаз. — О, это было отменное зрелище, — соглашается Минхо. — Щас покажу, подожди секунду. Он тянется куда-то вниз, на пол около кровати, куда была сброшена одежда. Среди вещей выуживает телефон. Джисон запутывается ногой в одеяле и накидывает заботливо предложенный Сынмином тонкий плед. Минхо долго листает галерею, важно нахмурившись, и, наконец, поворачивает телефон экраном к Джисону. Джисон присвистывает. — Действительно эффектно. Это он в этом по клубу шлялся? На фото Хёнджин. Судя по заднику – в туалете клуба, потому что на его собственный совершенно не похоже. Тёмные волосы собраны в хвост на затылке, передние пряди косой чёлкой спадают на лицо. Хёнджин делает гордое селфи в зеркало – у него чёрная ленточка-бант на шее, подвеска-колокольчик, и Хёнджин одет в идеально сидящий на нём костюм горничной с белым рюшечным передником. Широкий ворот открывает ключицы, на руках – длинные чёрные перчатки до локтя, кружевная ткань. Выражение лица у него неописуемо гордое – Джисон бы сгорел в таком от стыда. — Скажи, круто выглядит? — восторженно уточняет Хёнджин, подбираясь ближе, чтобы взглянуть на фото. — Что ж, — хмыкает Джисон. — Если ты считаешь, что это – круто, то я ещё легко отделался. Но сидит действительно неплохо. А кто загадывал? Сынмин натягивает бельё и футболку, прежде чем забраться на кровать и подвинуть Хёнджина. — К вашим услугам. Джисон посмеивается. — Я мог бы и догадаться. Минхо глушит телефон и откидывает на тумбочку. Сынмин уже решительно пихает Хёнджина, чтобы тот делился подушками. Пульсируют лава-лампы. Тыквенная гирлянда восхитительно скалится. Джисон глядит на потолок, к которому приклеены бумажные летучие мыши, до тех пор, пока его не отвлекает Минхо – тянет за ноги вниз, чтобы удобнее было обнимать во сне. Джисон откидывается головой на подушку и позволяет Хёнджину уткнуться носом в свои волосы. Минхо цепляет Хёнджиновы пальцы и прикрывает глаза, устроившись у Джисона на животе. — А я считаю, в следующий раз нужно топить Сынмина, — задумчиво предлагает Джисон. — Коллективно. Хёнджин глухо хохочет, а Минхо хохочет открыто. — Спасибо, Джисон, — говорит Сынмин. — Всегда знал, что на тебя можно положиться. Джисон хихикает и ловит взгляд тёмных Сынминовых глаз – шоколад, разлитый по формочкам. За прошедшее время Джисон так и не нашёл подходящего сравнения. — А ты думал, в сказку попал? — улыбается он, гладя Минхо по волосам. Сынмин отвечает такой же улыбкой. — Если только в жуткую. В которой одна симпатичная ведьма играет в собственные весёлые игры. — Какая ведьма – такие и игры, — отвечает Джисон. Стоящая на комоде тыква-лампа многозначительно подмигивает светящимся глазом.