ложная бравада

эта осень не была самой холодной. на самом деле она была точно такой же как в прошлом году и такой же сырой и грязной как три года назад. кашин ненавидел её. и если бы он только знал, что в какой-то момент в жизни именно осень будет выгравирована на могильной плите каждого его отношения с человеком. конечно сейчас, когда каждый вздох был сделан, каждый шаг пройден и каждое слово выпалено в порыве обиды, он понимает, что осень просто была на фоне этих скандалов, дешёвых сцен и сломанного рояля, этих бедных лиц с казённым гримом и фальшивых пощечин, которые почему-то оставались болью в груди, а не на щеке. и грозы с ливнями никогда не были виновниками; они лишь наблюдали как кашин с надеждой смотрел в небо и чего-то ждал. ждал, что его может кто-то спасти и закончится шум. эта осень смотрела так же горько и молчала, она всегда молчит. данил пришёл уже после ужина, с тупой болью в животе и терпел, потому что врач просил не налегать на обезболивающее. снял мокрые кроссовки и приложился плечом к стене, чтобы отряхнуть брюки от налипшей промозглой грязи, сделав пятна только ярче. дома почти не было шума, кроме старого холодильника через стенку и наполняющихся кипятком советских батарей; руслан молча, поджав открытые колени к груди, читал форум по тканям. когда-то он мечтал заниматься своим личным брендом, кашин думает, что из-за неуверенности у него так ничего и не выйдет. в лицо сказать это было бы ножом в спину. проходя в гостиную, мужчина ледяными ладонями огладил чужие колени и, приклоняясь на одну ногу, целовал руслана в лоб. они молчали, потому что любое слово могло прокусить трещену в их стеклянном доме. данил ненавидел это. — а ты помнишь, я поверил тебе зимой? кашин смотрел ему в глаза так же горько, как осень смотрела ему с небес, но руслан никогда бы не спас его. он произнёс ту фразу как и сотни до, произнёс и сомкнул губы, словно слово это совсем не жжёт уста, словно он не ощущает всей грудью как пронизывает гной все вены. это было так открыто гадко, что не хотелось отвечать. жаль, что кашин бы так не смог. он сказал это сразу после речи о расставании, сразу после ладоней на мягких коленях, поцелуя в хмурый лоб и резкого уворота в сторону. руслан ненавидел кашина, но никогда бы не признался. ночью, когда ливень бил прямо в окно и даже ветер не препятствовал ударам в стекло, они целовались прямо под одеялом. отопление так и не прошло по всем квартирам, стены скрипели от сентябрского холода, но руслан прижимался так сильно и жадно, что хотелось разбить форточку и хватать ледяной воздух ртом как пёс. они целовались грубо и укусы переростали в засосы на плечах и ключице, даня покрывался красными пятнами от возбуждения и недосказанности, а парень под ним физически был готов умереть после последнего поцелуя. они даже не вспомнят об этом через года, как с глубокой ненавистью хотелось залезть под кожу друг друга и исписать все стены квартиры бесчетными обидами. даня не хотел смотреть ему в след, потому что выл от роли брошенного, он обязан был сказать первым, он должен был оборвать замкнутый круг. хватать руслана в пылу каждого скандала и шептать сиплым горлом, что все будет хорошо ещё хватало сил, но слышать каждый харчок себе в лицо было выше всякого. даже эти вздохи и передышки в щеки, прямо в рот стоны, ладони на плечах не были искусством. кашин его выдумал, кашин сам придумал себе хорошего друга и поддержку, он вдавливал поддатливое тело в матрас и жмурился, чтобы не думать, что он виноват. руслану нравилось когда ему сжимают горло до тёмных пятен перед глазами. бывший тоже это любил. на утро он кашлял и улыбался, словно ночью кашин не пытался добить его до конца, смотря прямо в глаза со всей пеленой страха, что у него может это получится. — я тебе поверил тогда, почему ты так поступаешь?

потому что ты плохой.

потому что я тебя выдумал, я ошибся, я верил, что все получится. это я виноват.

они целовались даже когда руслан шептал гадости. шептал, что любит его и исправится, что не хочет чтобы данил уходил. он шептал, а даня двигался быстрее и громче, вставляя глубже чем обычно, ладонями загибая вверх бедра, пока слова не превращались в плач. кашину нравилось быть грубым и заставлять руслана скулить, так давать сдачу было проще чем словами. утром они не встречались, потому что кашин больше не будил его перед уходом в офис, не писал в обеденный перерыв и не ловил шутки от руслана в переписке. и дома, сняв грязные кроссовки, даня поднял взгляд на полку и не заметил чужой кепки, а в гостиной больше никто не мечтал о том, что никогда не выйдет совершить.