Безобразная фея

      Море волнуется раз.       Сынмин в гнетущем безмолвии кабинета Хвана, в окружении предметов, на которых оставались частички присутствия друга, чувствовал себя на грани по-детски отчаянного ожидания. Кресло командира, товарища, в котором Ким иногда позволял себе сидеть, всегда было тёплым и уютным, но сейчас разъедает, кажется совсем холодным и отвратительным.       Опустевшим.       Крупицы пепла, падающие обычно с его сигарет на стол, расползались чернотой по кончикам пальцев Сынмина.       Он держал пульт от телевизора, глаза бегали по экрану в стремлении не упустить ни одной детали.       Море волнуется два.       — Вакханалии в эфире нет конца!       Сынмин отказывался верить. Его любимый город был осквернён ненавистью и отчаянием.       Центральные улицы Сеула поглотил дым от горящих покрышек, мусора и костров. Демонстрация, начинавшаяся сперва мирным шествием с требованиями граждан разрешить давно назревшие проблемы, в какой-то момент переросла в безжалостное противостояние. Толпы обезумевших радикалов пожирали всё, оставляя за собой разбитые витрины, перевёрнутые автомобили и кое-где заляпанные от стычек кровью дороги. На них обрушивались резиновые пули. А водомёты сбивали с ног тех, кто, несмотря на патовость и риск для жизни, мёртвой стеной стоял впереди.       Они были готовы умереть, лишь бы добиться правосудия, а став свидетелями жестокости по отношению к своим друзьям по обе стороны рук, оказались во власти непростительного желания отомстить, которое заглушало голос совести. Страх, во мраке которого рождалась ничуть не меньшая жестокость, словно невидимая, бешеная цепная собака, вонзился в них. Возникало чувство безысходности, граничащее с навязчивой мыслью: «Назад пути нет». Сдаться сейчас — значит лишиться надежды, опуститься в холодную пустоту и снова стать узником.       Море волнуется три.       — Может, хватит смотреть? — Уён стоял в проходе и, видя растерянность Кима, цокнул, выдёргивая провод позади телевизора. — С этим ничего не сделаешь. Однако маленький шанс всё исправить по-прежнему остаётся.       — Говорил ли ты себе эти слова, когда сваливал отсюда поближе, как говорится, к кормушке и подальше от обычных смертных? — Губы Сынмина едва сморщились от недовольства. Он отвернулся, покачиваясь в кресле, и старался не пересекаться глазами с Чоном.       — Я, Хёнджин, ты — мы все знали, зачем я согласился. — Уён сел в самый дальний угол, закидывая одну ногу на другую. — Только так хоть что-то смогло проясниться. — Мужчина поправил очки, пригладил откинутые назад пепельные волосы и, расправив плечи, сунул ладони в карманы чёрных брюк. — Разве Хван никогда тебе не говорил, откуда у него появилась информация про наркокартели, которые вы недавно накрыли? А Пусан? Я ведь предупреждал его, что ничем хорошим это не закончится, но что взять с эгоиста. — Уён выдохнул, облизывая пересохшие губы. — Вы всё просрали с Хёнджином. Вас имеют, а вы и в ус не дуете.       — Хватит!       Сынмин, разгневанный, подлетел к Чону.       Правда глаза колет.       Ким оторвал мужчину от стула и сгорбился.       Его осязаемая ненависть повисла в воздухе. Её можно было видеть, трогать. Её можно было при особом желании распалить сильнее, и тогда неизвестно к каким последствиям это приведёт. А можно сломать, скомкать и выбросить, как нечто ненужное.       Сынмин ненавидел Чона. Он чувствовал себя запертым в вольере зверем, превратившимся с течением времени в беспомощного котёнка без клыков и когтей.       — Возьми себя в руки, — с пугающим безразличием в глазах, спокойно продолжал говорить Уён, словно все его эмоции были выжжены напалмом. Словно в океане воцарился забвенный штиль, похоронить который не сможет ни один надвигающийся шторм. — Нельзя быть импульсивным, потому что поле боя здесь, — ткнул Кима в висок указательным пальцем. — Это наконец уяснил для себя и Хёнджин, подобравшись к врагу так близко, что он и не подозревает об опале. И тебе пришло время стать чуточку бдительней.       — Я знаю, о чём ты думаешь. — Парень отпустил Уёна и забродил по кабинету.       Сынмин подошёл к античной картине в бронзовой рамке, аккуратно снял её и из дыры в стене достал бутылку вина.       — Мне известно, что Хёнджин смог отыскать так необходимое нам звено в этом бардаке, — усмехнулся Чон. — Спригган. Так его называют?       Ким ощутимо занервничал. Никто, кроме него и самого Хвана, больше не знал про Феликса. И даже если бы очень захотел, то всё равно не смог бы. Он сжал бутылку и, поставив её на стол, не отпускал, как будто её приклеили к ладони.       — Это дело всей моей жизни. Я был в курсе и про сделку твоего дяди с Бафометом, и про твои утехи с несостоявшейся супермоделью. — Уён прищурился. Видеть то, как Ким истошно защищает своё, интриговало, хотя и не вызывало у Чона должного интереса. Но маленькое любопытство, несмотря на полное безразличие, всё-таки проскакивало на подкорках сознания мужчины. — Когда-нибудь наивность тебя погубит.       Крик Сынмина разорвал пелену напряжённости.       Он развернулся, бросив вино в Чона.       Осколки стекла разлетелись над головой Уёна после удара бутылки о стену. Красная жидкость, словно всплеск крови, расползлась по волосам мужчины, стекала по его щекам, скапливаясь на изгибе челюсти, после чего каплями падала на белую рубашку.       То ли к ужасу, то ли к счастью, Чон остался непоколебимым. Его лицо так и осталось равнодушным. Он смотрел на Сынмина, не испытывая ни удивления, ни даже гнева.       Просто ничего.       Ким мог кричать, мог и дальше бросаться в него всем, что под руку попадётся, или вовсе попытаться напасть и начать избивать, вот только Уён всё равно бы сохранил невозмутимость. Она была самым страшным оружием в этом негласном противостоянии.       Чон собрал на костяшках пальцев жидкость, поднёс их к губам и облизал.       — Неплохо. Хёнджин будет расстроен. — Лишь на мгновение Уён отвёл взгляд от Сынмина, но затем снова ухватился за него глазами, как бы сдавливая до слышимого хруста. — Передай, что не в его интересах затягивать. Пусть узнает всё, что хотел, и выдаст нам Сприггана. Я не буду вмешиваться, но и терпение моё не безгранично. — Мужчина поднялся, невзначай посмотрел на часы на запястье и поджал подбородок. — Для меня нет ничего важнее, чем порядок в обществе.       — А ты спрашивал, хочет оно этого порядка или нет? — неосознанно вырвалось из Сынмина. — Здесь давно все сошли с ума, и ты никому не поможешь.       Сынмин в последний раз попытался задеть Чона. Он пытался разрушить его самоуверенность, разрушить саму мысль о его правильности. Ким хотел поймать хоть тень сомнения в глазах Уёна, признак малейшей слабости. Однако мужчина лишь больше раздражал своей непреклонностью. Непонятная маска скрывала не только чувства, но и саму его личность, из-за чего предугадать дальнейшие действия — это всё равно что искать иглу в стоге сена.       Что действительно Чон не мог скрывать, так это отвращение. Потому что Сынмин ничтожен. Потому что он слаб и бесполезен. И подобные сравнения, возможно, содрогают Уёна, вызывают жалость, но не в коей мере не построенную на сочувствии.       — Кстати, желаю тебе успехов. Слышал, что теперь ты возглавляешь первую оперативную группу. — Чон едва заметно улыбнулся. — Надеюсь, ты станешь лучшим командиром для ребят. Лучше, чем я и Хёнджин.       Уён, не попрощавшись, ушёл. А Сынмин опустился на колени.       Он разбит, а во взгляде хорошо отразилось понимание того, что он на грани поражения.       Придётся выбирать.       И за выбором скрывается чья-то погибель.       Лучше всего, если она станет его собственной.

****

             Когда дверь за Феликсом закрылась, Хван выдохнул.       На его теле проступил пот, который попадал в зудящие раны.       Он пытался найти удобное положение, ворочаясь, но с каждым поворотом на другой бок тихо стонал от боли, прогибаясь в спине.       Приподнявшись, он уткнулся копчиком в подушку и оглядел комнату, пугаясь её гротескного, тошнотворно-напыщенного вида. Тусклый свет от хрустальных люстр падал на кровать, обтянутую сатином. И первое, что сделал Хван, придя в себя после непродолжительного сна, — по привычке потянулся к тумбочке за пачкой сигарет. Его пальцы, дрогнув, нависли над ней.       Пусто.       Хван находится не у себя дома.       Пару часов назад его едва не взорвали и почти искромсали. А ещё он просидел около метавшегося в горячке Феликса, пытаясь привести парня в чувства.       Хёнджин сжал простыни, мотая головой, пока взгляд исподлобья не запечатлел букет бледно-розовых ликорисов на туалетном столике, лепестки которых были покрыты каплями воды, словно россыпь жемчугов на коже ещё совсем юной девы. Хван также почувствовал знакомый аромат гвоздики и миндаля от флаконов с духами, расставленных вокруг цветков, — классические ноты погребальных церемоний.       Ощутив резкое недомогание, Хёнджин поднялся.       Грудную клетку сдавило, вдох стал тяжёлым. Парень прошёл практически на носках вперёд, чуть дальше от кровати, и, когда под ногами вместо холодного мрамора оказалось что-то мягкое, вздрогнул.       Ковёр, украшенный изображениями райских садов, где первые люди купались в лучах вечного света, оставался мрачной, отчуждённой картиной под натиском величественных ангельских фигур с застывшими в равнодушии ликами. Хёнджин поймал себя на мысли, что находится в месте, напоминающем перепутье между жизнью и смертью. Атмосфера траура, не лишённая мимолётной радости, горячих желаний и престрастий, давила на него. Страх, гонимый паникой, вынуждал сжаться в мнимой надежде — сегодня никто не погибнет.       В дальнем углу спальни находилась расколовшаяся от точечного выстрела в лоб голова льва.       Хван медленно подошёл к ней, просунул палец в щель, собирая на его кончике частички пороха. Затем он развернулся, оглядывая комнату, и застопорился.       Если так выглядит чья-то усыпальница, то Хёнджин жестоко потревожил усопшего. И похоже, он знает его имя.       Скользнув пятернёй в растрёпанные волосы, парень оглядел себя с новыми повязками на теле, в одних боксерах. Он услышал за окнами собачий лай и голос, который теперь не вызывает тревоги.       Отодвинув занавеску на один глаз, Хван увидел, как Феликс играл на лужайке с белым шарпеем — гадким утёнком из-за необычно далеко расположенных друг от друга глаз с тянущимися вниз губами. Ли кидал собаке мячик, бежал параллельно с ней, а когда она протягивала игрушку к нему в руки в сжатых челюстях, то Спригган клал ей на высунутый язык лакомство.       И затем фея посмотрела прямо на него.       Хёнджин немного отшатнулся, но продолжил смотреть, подмечая краткий кивок у причины своей улыбки. Он вздохнул от волнения, когда собака повалила на землю Ли, который никогда не казался немощным, а был в меру подтянутым с гармоничной худобой. Гортензия лизнула ему нос, щёку, край виска, а затем подала голос, пригибаясь к тонкому слою снега.       Не может он быть безобразным. Не может он быть чудовищем, которым всех пугают.       Хёнджин задыхается от двуличия, но смиренно терпит.       — Господин попросил накрыть на стол, когда вы проснётесь.       Хёнджин засуетился. Появление дворецкого застало его врасплох.       — Ваша одежда готова. Одевайтесь и спускайтесь. Затем направо, до конца по коридору.       Одна из служанок, смущённо опустив глаза, подала Хёнджину хлопчатую, с вышитыми узорами вдоль пуговиц, белую рубашку, серые брюки в тонкую, белую клетку и кожаный ремень с серебристой бляшкой.       — Так вот почему я спал раздетым, — с ухищрением улыбнулся Хван, подмигивая служанке. — Лапали, значит, меня. Понравилось?       — В этом не было нужды, — сложил позади себя руки Тхуан. — Достаточно было посмотреть на бирку вашей одежды. Её постирали и скоро вам отдадут. А вот вашему телу, — подошёл вплотную к Хёнджину дворецкий и без жалости надавил на перевязанную руку, оценивая кровоподтёки, — требовался покой. — Он поджал губы, отчего морщины вокруг подбородка проступали отчётливее, и, выдержав недолгую паузу, продолжил: — Когда господина впервые привезли на виллу, его раны ещё не были исцелены. Из-за неудобной одежды постоянно возникал зуд, а кожа не успела покрыться корочкой должным образом. — Пока мужчина забалтывал Хвана вроде бы бесполезной для него информацией, он помогал ему одеться. — Поэтому я распорядился не только почаще ходить в пределах своей комнаты абсолютно голым, но и купить одежду на несколько размеров больше, из-за чего молодой господин часто за обеденным столом пачкал свисающие рукава. — Тхуан резко затянул пряжку пояса, выбивая воздух из лёгких Хёнджина. — В вашем случае всё намного проще, так что не было особой необходимости… Как говорит там молодёжь? Заморачиваться. — И развернул его к зеркалу.       Серый цвет и впрямь раскрывал Хвана иначе, подчёркивал его оттенок кожи и смоляной цвет волос.       Дворецкий любезно указал рукой на дверь, пропуская Хёнджина вперёд.       Пока они петляли по мраморному особняку, парень заметил, что в доме практически не было растительности, лишь миниатюрные, всё того же бледно-розового цвета инсталляции паучьей лилии, среди которой иногда встречались кремовые, нежно голубые и фиолетовые, ещё не распустившиеся бутоны.       — Разве сейчас не сезон? — невзначай поинтересовался Хван.       — Цветки привозят с японских оранжерей каждое воскресное утро. Там соблюдаются все необходимые условия для содержания.       — Воскресенье символизирует победу Христа над смертью и грехом, — выпалил Хёнджин, засмотревшись на причудливые лепестки, и застыл.       Остановился и Тхуан, наблюдая за меняющимся настроением Хвана.       — Верно.       — Тогда кому, как не членам семьи Бан, должно быть известно, что паучья лилия в японской культуре является символом смерти?       — Ты не перестаёшь меня удивлять. — Феликс остановился позади, в противоположном конце коридора, снимая с себя пальто прежде, чем позволил домработнице приблизиться к себе.       Он прикоснулся к одному из ликорисов и аккуратно сорвал лепесток, принюхиваясь.       — Только красный бутон в примитивном понимании означает смерть. Истинное значение куда шире, чем можно себе представить, — усмехнулся Ли. — Мне нравится символизм, потому что в нём заключена история и культура многих народов, которые не могут быть построены на лжи, и с каждым поколением они оживают с новыми подробностями. Так, зачастую, если имеешь умственный диапазон не как у зубочистки, можно понять, чем живёт и думает другой человек.       Хотя Феликс и говорил достаточно уверенно, Хёнджин в очередной раз убеждался, что Спригган лишь заговаривает ему зубы, любезно выдавая очередную порцию для размышлений.       — А ещё это может быть банальным суеверием.       — Да, это так. — Феликс двинулся навстречу Хвану, поглощая его каким-то таинственным взглядом, полным неожиданностей. — Зато так хоть чуточку можно понять смысл жизни, потому что ничего просто так вокруг нас не происходит. Особенно всё то, что сопрягается с природой. — Он осмотрел Хёнджина, хмыкнув. — Очень элегантно. И сексуально. — Довольный своим выбором, Ли обошёл парня и легонько хлопнул его по ягодице. — Идём, завтрак стынет.       Хёнджин не дёрнулся, не возмутился, как делал это раньше, даже не моргнул, когда лёгкая ладонь Феликса едва соприкоснулась с его пятой точкой. Хван и не удивился, больше озадачился. Его покоробила сквозящая неловкость, поведение, которое истратило всю свою пылкую страсть, вдруг угасшую перед смутной неуверенностью. Всего на секунду Хёнджину показалось, что Феликс оставил все попытки покорить его. От этого Хван становился не менее раздражительным. Он что, привязывается? Или просто привык к непринуждённой вседозволенности, к прикосновениям и не до конца осознанным ласкам, ставшим некой нормой для них обоих.       Хёнджин схватил Феликса за запястье, развернул к себе.       — Что на тебя нашло?       Ли от внезапности сжался, немного подрагивая. Он старался не потеряться в чувствах, которые сейчас рвали его невозмутимость, и на все его мольбы остановиться они измывались дальше. Он пытался забыть всё то, что было сказано до и после произошедшего в переулке, но каждый раз возвращался в исходную точку, снова предпочитая находиться в бреду, в тени которого видел волнующегося за него Хвана. Он снова предпочитал обнимать его за спину, целовать у себя в голове каждый сантиметр его раны, даруя выздоровление.       Тхуан прокашлялся и тактично завернул за угол. А Хёнджин внимательно посмотрел в тёмные, янтарные глаза напротив.       Неистовый огонь в них превратился в ничтожный уголёк. Всегда ли так было или только сейчас, когда парень теперь присматривается?       Феликс смотрел на него в ответ, его зрачки дрожали в ожидании чего-то невозможного. Он нервно взглянул на губы Хвана, тихонько вздохнув, что не осталось незамеченным. Ли стал осторожным из-за страха ошибиться, его былое безрассудство стремительно двигалось по наклонной, смеялось прямо в лицо и тыкало пальцем.       Хёнджин испугался такой перспективы.       Он с ужасом осознал, что в какой-то момент стало страшно потерять бесстыдство, крепко вцепившееся в него.       — Иисус и правда победил смерть, — отпрянул Феликс, — вот только стал ли он счастливым? — и отрицательно замотал головой. — Он взял на себя роль покровителя, но остался чудовищно одиноким. Разве можно радоваться победой над смертью, когда потерял всё то, что было дорого? — Ли приподнялся на носочки и чмокнул Хёнджина почти рядом с уголком его губ. — Цена слишком высокая, потому что смерть отбирает всё, оставляя тебя ни с чем. Ты борешься честно, а вот она нет. Она пускает в ход предательства, дьявольские уловки, порой неоправданные испытания на прочность духа.       Пока Феликс, не останавливаясь, вёл «трогательный» монолог, Хван ответил. Он прижал парня к себе и поцеловал.       Потом ещё раз.       Потом опустился к шее, поднялся к мочке уха и, наконец, припал, одаривая нежными прикосновениями губ везде, где ему разрешали.       — И когда ты совсем справился, всего лишился… — Феликс положил руки на плечи Хёнджина, легонько сдавливая ткань рубашки, постанывая. — Она говорит: «Молодец».       Вконец опьянённый чувствами, Хёнджин потерял самообладание. Он жадно целовал Феликса, позабыв о приличиях, обводил пальцами контуры его тела, сжимая в объятиях. Хван даже забыл о своих предпочтениях, которые в данный момент перестали быть препятствием. Но вдруг в голове что-то щёлкнуло, и Хёнджин оступился, очнулся от подлого, но очень желанного наваждения, в чём не признавался даже самому себе. Он отпустил Феликса, увеличив с ним дистанцию. Его дыхание сделалось тяжёлым, а глаза забегали. Он облизывал губы, а потом захотел убежать и вскрыться от стыда.       Что он сейчас сделал?       — За смертью следует одиночество. — Феликс прикоснулся к шее, коснулся следов, оставленных Хёнджином. — Поэтому и ликорис всегда одинок. А ещё жестоко красив.       — Лучше пусть таким и остаётся, — пригладил волосы Хван. — Иного, видимо, ему не дано.       Феликс нахмурился, но достаточно быстро перешёл к улыбке:       — Сегодня в академии проходит отбор на фестиваль. Я буду аккомпанировать другу, для него это очень важно, — и побрёл в сторону кухни. Хёнджин не отставал. — После завтрака выезжаем.       — Где мои сигареты?       Они сели за стол, на котором было расставлено с десяток блюд.       — В этом доме никто не курит. Запрещено. Но для тебя будет исключение. — Феликс кивнул дворецкому, и Тхуан тут же подошёл к Хвану, протягивая ему тоненький портсигар. — Здесь три сигареты. На один день. Я тут подумал и решил, что ты слишком много куришь. Это вредно для здоровья…       — Какого хера?       — Поэтому я любезно взял на себя роль твоего предохранителя. Теперь у тебя не только ограничения на курение в пределах территорий особняка, но и больше трёх сигарет за день ты не получишь. — Феликс припал к чашке имбирного чая, а затем надкусил омлет, посыпанный сверху зеленью и молотым перцем. — Более того, по истечении суток, если у тебя останутся папиросы, я буду их извлекать, чтобы они не ушли в счёт следующего дня.       — Что за ёбаный концлагерь? — Хёнджин возмущённо откинулся на спинку стула. — Откуда взялся этот режим ультрамамочки?       — Потому что я твой начальник. А ты мой подчинённый. Хотя и временный. А ещё ты в моём доме, где я имею полное право создавать правила, которые надо соблюдать, — довольным навис над столом Феликс. — Здесь тебе не ванильный мир офисных крыс с их правами и обязанностями, защищёнными бесполезными кодексами. К тому же я забочусь о твоём здоровье, потому что… потому что захотел.       — Немыслимо… — фыркнул Хёнджин, вынимая первую сигарету. И когда никотин растёкся по его организму, он вдруг подобрел, назло выдыхая клубы дыма в лицо Сприггану. — По поводу ночи…       — Всё пошло, как обычно, наперекосяк. Забудь. — Феликс сильнее сжал столовые приборы, с трудом проглатывая очередной кусок пищи. — Но я благодарен тебе, я…       — Это моя работа, разве нет? — боясь переусердствовать, Хван смягчился. — Просить ничего не стану.       — Я обязательно расскажу, как умер твой отец, просто…       — Дать тебе время?       Феликс кивнул, улыбаясь проявленной Хёнджином сообразительности, которая уже не была чем-то сверхъестественным.       — Давай сегодня сосредоточимся только на музыкальном отборе, хорошо? — Ли вытер салфеткой рот, а затем отпил половину стакана воды.       — Разве от меня будет какой-то толк во время мыльной оперы?       — Бетховен. Он скрывается за личностью преподавателя. И он же один из организаторов нападения.       — Так вот куда ты пропал рано утром. — Хван докурил сигарету и бросил окурок точно в мусорное ведро, стоявшее от него сбоку. — Разведать обстановку.       — Потому что война началась. Точнее, она и не прекращалась. Уже как двадцать лет. Вчера лишь был один из её этапов. — Феликс занервничал. — Мне кажется, что совсем скоро что-то произойдёт. Что-то настолько ужасное, что я… не знаю, как объяснить.       — Я пообещал помочь… — Хван заёрзал на стуле, закатывая рукава, чтобы не испачкать их в еде.       — Ага. И я знаю, что ты встречался с Хан Джуном, заявил о своей принадлежности к Бафомету и ушёл из агентства, — хмыкнул Феликс. — Смело. И безрассудно.       — Ты сам однажды сказал, что меня могут вынести вперёд ногами, и я подумал… лучше пусть вынесут только меня.       — И правильно.       Хёнджин смущённо уставился на Сприггана.       — Безрассудно, но правильно. Теперь ты точно готов отомстить, — улыбнулся Феликс, смахивая прядь белокурых волос со лба.       

****

             — Глазки закрывай, до семи считай.       Чанбин прогуливался вдоль реки Ханган, с интересом всматриваясь в раскалённое дуло револьвера. Он босыми ногами вкрадчиво бродил по холодной набережной, вымощенной деревянными дощечками. Люди с опаской озирались на него, в страхе подрывались с насиженных мест, чтобы в случае чего не попасть под пули.       — А когда проснёшься, то увидишь рай.       Парень присел ближе к воде, смывая кровь, окропившую его лицо.       Набрав воды в ладонь, Чанбин промокнул шею с двух сторон и снова взглянул на револьвер. Он улыбнулся, но взгляд был опустошённым, с нескрываемым отвращением к своей персоне.       — Но снова начнутся человеческие муки, которые даны нам не для скуки, — прохрипел Со, склонив голову между коленями, сидя на краю мостовой.       Этой ночью Чанбин снова потерял человечность. Этой ночью он приказал построить людей вдоль стенки и по очереди расстреливать. Сейчас их тела валяются на улице, гниют, привлекая внимание трупоедов, и никто их долго не осмелиться убрать, потому что боятся высунуть голову. Никто не хочет быть жертвой. Отбросы ценят свою жизнь. Только она и осталась у них.       Чанбин тоже отброс и тоже ценит свою жизнь, а когда-то он верил словам матери, что всё будет хорошо. Верил, а потом прислушивался за стеной крошечной комнатки к её стонам, как она отдавалась незнакомцам за деньги, потому что была красива и умна. В гетто никто много не зарабатывает, даже проститутки. Но Чанбин верил в лучшую жизнь. Верил и рос, пока однажды не прирезал очередного любовника прямо во время сношения. Жуткое, конечно, было зрелище. Учитывая ещё то, что Чанбин сильно перевозбудился и захотел возлежать с собственной матерью. Однако парень совладал со своими тараканами в голове и просто ушёл из их халупы, превратившейся в дешёвый бордель.       Теперь, когда Чанбин убивает, то невольно вспоминает, что всё станет лучше и что жертвы не напрасны. Но это не так.       По крайней мере сегодня.       Он в последний раз оглядел револьвер и выбросил его в реку. Интересно, сколько таких в ней уже валяется и ржавеет? Ханган успела стать личным кладбищем для Со, где он избавляется от всего самого дерьмового.       — Что такое, друг мой? — чёрный козырёк шляпы навис над Чанбином, упираясь ему в затылок. Тёплые, на удивление, руки обвили его широкую грудь, и какой-то сострадательный вздох раздался над ушами. — Как тебе, должно быть, тяжело… Скарамуш — хвастун, хитрец и забияка. Вот только это всё неправда… он не стремится быть любимым и значимым для кого-то. Ему вообще не дано понять любовь.       — Потому что он трус. — Чанбин скинул с плеч назойливые руки и отодвинулся. — А трусы не способны ни любить, ни найти место под солнцем, потому что боятся. Их никто не научил быть смелыми.       Фокусник рассмеялся и сел рядом с Бином. Он провёл пальцами по поверхности воды, вызывая маленькую рябь, рассекающую отражение их лиц.       — Ты смелый, Чанбин.       — Тогда почему я не могу сказать всему «нет»? Чего я хочу? — Со взглянул на Уджина.       Он сощурил глаза из-за стекающих капель воды с кончиков волос, что придавало его виду некоторую иллюзию злобы.       — Чтобы всё закончилось? — Ким наклонился к парню, нашёптывая: — Ты всего лишь должен мне сказать…       — Нет! — подскочил Чанбин. — Я уже говорил, что не стану! Я скорее прострелю себе башку, чем сделаю это.       Уджин обхватил ладонь парня.       Его внезапное, ласковое прикосновение умерило пыл Бина.       — Как ты думаешь, почему Ёнбок доверился только тебе? — Фокусник поднялся, ступая по пятам отходящего назад Чанбина. — Никогда не задумывался, почему остальные получили шанс стать счастливыми? Всё просто: ты не заслужил, поэтому должен заплатить цену.       Чанбин остановился, его сопротивление Уджину заметно ослабло, а взгляд стал ещё мрачнее. Ким обнял его, поглаживая затылок.       — Ты нужен только сам себе. И имеешь хоть какое-то значение только в глазах самого себя. Пора это понять.       Бин молчал.       Неозвученные мысли застряли в горле. Он не знал, что сказать. Не знал, как объяснить боязнь оступиться. Он пытал себя в поисках найти единственное правильное решение, но сил ни на что не оставалось. И тогда парень сделал выбор. Он отступил, оглядел Уджина с неким разочарованием и, не проронив ни слова, развернулся в другую сторону, зашагав вдоль набережной.       — Глазки закрывай, до семи считай.       Он шёл вперёд, в неизвестность. Убегал от нерешительности, давящих сомнений. И думал, как бы не потерять что-то важное.       — А когда проснёшься, то увидишь рай.       Эту считалочку из фильма ужасов, ставшую для него символом надежды, напевала ему перед сном мама.       — Я сделаю, как ты просишь.       Вроде он начинает понимать её смысл.       Чанбина трясло от холода.       Он жутко хотел пить. Сухо в горле стало настолько, что дышать практически невозможно. Любая попытка сглотнуть могла закончиться удушьем. Пальцы на ногах больше не ощущались, но Со продолжал идти, пока едва не упал, придерживаясь за крышу собственного автомобиля. Пребывая в вакууме оборванных мыслей, он завалился внутрь салона, вжимаясь в тёплую обивку сидения. В ушах по-прежнему стояли крики, раздавались выстрелы, а глаза наполнялись будто чужой кровью. Чанбин попытался протереть их, но сделал только хуже, ослепнув.       Он ведь поклялся не убивать.       Стискивая лопнувшие от холода губы, он взревел, при этом всеми силами пытаясь сдерживать рвавшийся из глубин смех.       Скарамуш снова просыпается. Снова приказывает, внушает сладкие, пугающие речи. А Чанбин не хочет быть обманщиком. Он не хочет играть свою роль, с юмором и лёгкостью. Но что тогда делать, чтобы сохранить внутреннее благородство и здравый смысл?       Сменялись здания, лица, десятки людей, вывески, голоса, пока всё не скрылось в тени трущоб. Чанбин нарушил мимолётное спокойствие гетто то ли из прихоти показать себя, то ли из желания побыстрее оказаться дома, который давно уже не был им.       Переступая трущобы, оказываясь в блеске великолепных блистающих высоток, перестаёшь быть частью этого мира. Здесь никому тебя больше не понять. Ты теперь враг, который отдаётся своим алчными прегрешениям.       Чанбин остановился около подъезда, всматриваясь вдаль.       Зрение совсем стало подводить в последнее время, но Со старается его сберечь, чтобы наконец-то увидеть хоть что-нибудь поистине доброе. А может, ничего менять и не надо? Ведь проблема в природе человеческой сути — лгать, причинять боль, изворачиваться. Что будет, если дать этим людям власть? Ответ вроде бы лежит на поверхности, но почему-то Чанбин пока что предпочитает подумать ещё. Он смотрел на детей, которые предавались зимним забавам: играли в снежки, возводили быстро тающих снеговиков. Он улыбнулся и, чтобы не пугать своим видом неокрепшие умы, скрылся, поднимаясь на два пролёта по ступеням, пока совсем тихо не вошёл в коммуналку.       — Предатель.       Минхо сидел за дряблым кухонным столом. Расставив широко ноги, он высекал на нём с помощью лезвия ножа беспорядочные узоры. При этом ни на секунду не сводил с Чанбина глаз, которые даже сквозь темноту могли сожрать.       — О чём вы говорили с Фокусником?       — Что-то подобное я от тебя ожидал. Так боишься назвать его по имени, — сухо констатировал Чанбин. — Видимо, по-прежнему остаётся уважение к своему прошлому хозяину. — Он подошёл к столу, немного склоняясь. — Верность — это похвально.       Любой мог выдержать ёрничество Чанбина, но только не Ли. Никогда.       Оба это знали.       Минхо схватился за стол и толкнул прямо в живот парня, вынуждая его согнуться. Сразу же он попытался нанести удар ножом, чтобы рассечь лицо Со, однако не осознал, как оказался переброшенным через стол.       Чанбин наступил Минхо на руку, в которой был нож, отталкивая его к входной двери, но, не ожидая сноровки от Ли, почувствовал, как ноги его обхватили, а тело оказалось сжато бёдрами. Чанбин подхватил Ли под ягодицы и с разбега влетел в шкафчик над столешницей, с грохотом выбивая остеклённые дверцы. Схватив одной рукой Чанбина за шею, Минхо остановился.       Остановился и Со.       — Что, если я тебе скажу, что у Ёнбока есть оружие, способное положить всему конец, но он его не использует?! — Чанбин прижал Ли сильнее в ответ на усилившуюся давку на шее. — Пока он играется, люди продолжают страдать, а кто-то даже умирает!       — Это не изменит того факта, что ты предал Бафомет! — По виску Минхо стекала кровь, из-за чего он был вынужден часто моргать. — Мне следовало убить тебя ещё в доме легавого.       Чанбин дрогнул, его хватка на долю секунды ослабла, а на лице появилось замешательство.       Он хотел отступить, но если сделает это сейчас, то получит чем-нибудь между глазами. Бессмысленно отрицать — Минхо ему не по зубам. Одно дело, когда ты идёшь на вынужденное убийство, а другое, когда пытаешься дать отпор тому, кто живёт убийствами.       Это называется профессией?       — Я предупреждал. — Несмотря на риск отхватить, Чанбин всё-таки отпустил Минхо, и на удивление тот не стал ничего предпринимать, лишь пытался смахнуть с лица кровь. — Пытался навести тебя на правильную мысль, но всё без толку.       — Не желаю ничего слушать.       — Нет, ты будешь слушать. Твоя слепая вера в Ёнбока с тобой же и сыграет злую шутку. Уже сыграла. — Со раздражённо выдохнул, присев на стол.       — Он делает всё правильно, ай, сука, — ругнулся Минхо, изрезав ладонь битым стеклом. Он смахнул осколки со столешницы в сторону, стряхивая при этом окровавленную кисть.       — Тогда скажи мне, почему он так тебе и не рассказал про «обратную сторону Рая»? А я знаю, что это. Я видел это! — не выдержал Чанбин. — Представь себе систему, от которой невозможно скрыться, которая знает о каждом твоем шаге. Возможно, даже этот разговор он слышит. Слушает прямо сейчас. — Он поднялся, равнодушно стал поднимать два опрокинутых стула. — Но почему он не рассказал тебе? Неужели я не заслужил второго шанса и должен сгинуть? Не кажется, что попахивает несправедливостью?       Минхо молчал.       Не потому, что был готов вникать в суть оправданий Чанбина за его возможный сговор с Фокусником. А потому, что задумался. Задумался о том, сколько ещё вещей утаивается от него. И насколько это опасно в первую очередь не для него, потому что маленький Ли Ноу внутри, который боролся за жизнь, давно умер, а для того, в ком он так сильно нуждался, чтобы начать всё с чистого листа.       — Я уже давно перестал верить вам, — категорично произнёс парень. — Однако остаюсь верен Бафомету, а значит, и Сприггану. И это совершенно не одно и то же. — Минхо спрыгнул со столешницы и подошёл к Чанбину. — Но если с Джисоном что-то случится, если хоть один волос упадёт с его головы, вам пиздец.       — Всё, как он и говорил, — усмехнулся Чанбин, потирая глаза. — Кофе будешь?       Минхо ничего не сказал, лишь подошёл к входной двери, поднимая свой нож.       — Кинешь в кружку хоть грамм сахара забавы ради — убью.       Наверное, единственный человек, с которым, оставшись в тесной трущобной квартире, Чанбин не хотел бы лишний раз шутить. Но всё равно смех сдержать удавалось с трудом. С другой стороны, он хорошо знал, что Минхо с каким-то нескрываемым фанатизмом любил чёрный кофе без сахара, в который изредка добавлял одну чайную ложку сливок. От чего это зависело и в каком настроении Ли пребывает в такие моменты, толком не ясно. Он в целом не внушал никакого доверия, но по крайней мере Чанбин знал, чем промышляет этот, по его мнению, несмыслёныш, способный в любой момент вырвать тебе глаза и засунуть туда, где не светит солнце. А ещё непонятно, каким образом это явное чудовище в человеческой плоти смогло кого-то полюбить и так ревностно оберегать похитителя сердца не у абы кого, а у наёмного убийцы.       — Я уверен, что со временем ты меня поймёшь. — Чанбин аккуратно поставил на стол потрескавшиеся фарфоровые чашки, обжигая кипятком пальцы. — И когда этот день настанет, мы снова поговорим, если останемся живы.       — Лучше молись, чтобы то, что я увидел, ушло вместе со мной в могилу. Я могу связаться со Сприганом хоть сейчас, и твоим развлечениям в духе двойного агента придёт конец.       — Двойной агент? — хмыкнул Чанбин. — Мне нравится, так и запишем.       Минхо наблюдал за Чанбином внимательно, словно затаившийся хищник перед броском. Вслушивался в бесячее смакование кофе. Он отражение мира в кривом зеркале, из которого каждый по-своему пытался сбежать. Возможно, Ли понимал его отчаянную попытку найти выход через условленность с врагом, однако понимание никак не означало оправдания. Оптимизм Чанбина казался оскорбительным фарсом, а попытка шутить или рассуждать о серьёзном не находила должного отклика. Похоже, что жестокость трущоб достойно воспитала ублюдков в их лице. Если бы пришлось выбирать между Чанбином и Феликсом, то, не колеблясь, парень бы встал на сторону последнего. Однако внутри Минхо теплилось нечто, что он осмелился бы назвать «человечностью», а потому, несмотря на выбор разума, холодный и бесстрастный, что и свойственно закоренелому убийце из собственных расчётов и побуждений, он предпочтёт избежать в этот раз диктата чёрной логики и лучше не выбирать никого.       В ушах зазвенел детский смех. Кажется, Ли Ноу снова набрался храбрости подойти ближе, не страшась быть сожранным монстром, которого зовут Минхо.       — Знал бы, что заглянешь, купил бы чего-нибудь покрепче, чем американо.       Минхо хотел было ответить, но вибрация в кармане брюк спутала мысли. Ли с опаской посмотрел на Чанбина, а затем достал кнопочный мобильник, прикрывая ладонью экран.       Е Сыль.       Мать бельчонка редко звонила ему напрямую. Только если не получалось связаться с Феликсом. И в целом её звонки всегда были предвестником какой-то важной информации, которую необходимо срочно передать. Наверное, узнав о том, что Минхо звонит фактически первая женщина Кореи, Чанбин не упустил бы возможности вкинуть порцию очередных язвительных комментариев.       — В чём дело?       — Нам нужно встретиться, срочно. Как только пришлю адрес, не медли, — торопилась женщина, в её голосе проскакивало нескрываемое волнение, на фоне которого окончания слов попросту терялись. — Никто не должен знать.       «Ту. Ту. Ту».       Тишина.       Минхо обхватил чашку с кофе, всматриваясь уже куда-то сквозь Чанбина, поднёс к губам и в гробовом безмолвии опустошил её. Со, изогнув в недоумении бровь, намеревался встать, но последовавшие слова подействовали словно отрезвитель:       — У тебя есть хороший ствол? Прямо сейчас.       

****

             Сегодняшний день должен, наверное, стать апогеем в жизни Хана. Отбор на музыкальный фестиваль — заветная ступень, открывающая горизонт возможностей движения к итальянской мечте непростительно закрывшегося в себе скрипача. Однако ликование меркло в туманной пелене разочарования.       Джисон сидел за барной стойкой и ковырялся ложкой в банке с йогуртом, забитой до отвала овсяными хлопьями и прочими отрубями и злаками. Он не думал о предстоящем выступлении, даже на долю секунды забыл о его значимости, потому что голову бессовестно заполняли мысли лишь об одном человеке и как этот человек, по-другому это язык не поворачивается сказать, сбежал под утро, словно после ничего не значащего, проведённого вместе времени.       Для полной картины побега не хватало лишь записки.       Может быть, зря Хан позволил себе надеяться? Зря поверил в хрупкую возможность чего-то большего? Когда он вспоминал, лицо его горело от стыда, а разум кричал о напрасных ожиданиях. Память о прошедшей ночи, о внезапной близости, волне чувств, накрывшей с головой обоих, оставляла после себя не сладкое послевкусие, а скорее привкус горькой неуверенности.       Из размышлений Джисона вырвал появившийся в проёме кухни отец. Он придерживал себя за поясницу одной рукой, а другой, не выдержав боли, вцепился в косяк. С грохотом поднос и лежавшая на нём посуда полетели на пол. Один стакан раскололся пополам и мелкие осколки разлетелись по всему бару.       — Папа! — Джисон бросил ложку и подбежал к мужчине, не обращая внимания на бардак под ногами.       — Всё в порядке. Не переживай.       — Я принесу лекарство, — едва не выкрикнул от испуга Хан и помчался вверх по лестнице.       Когда парень вернулся, то в руках он держал несколько пустых лекарственных пластин.       Он вопросительно уставился на отца, требуя взглядом незамедлительного ответа.       — Закончились.       — Как давно?       Джисон знал, насколько дорогой была лекарственная терапия, которую проходил мужчина. Поэтому добрая часть денег с их незначительного семейного бизнеса уходила на лечение. А ещё он знал, как противился отец покупать дорогостоящий препарат, предпочитая в тайне откладывать на учёбу сына в Италии или же просто отдавать ему часть выручки на карманные расходы.       — Как давно, я спрашиваю?       — Две недели назад.       — И ты молчал!       — Не стоит так переживать, Джисон-а. Сейчас намного важнее твоё будущее.       Хан помог отцу присесть, а затем, оголив ему спину, принялся массировать так, как в своё время объяснял и показывал на приёме доктор, чтобы облегчить спазм.       — Ты ещё совсем молодой, а ведёшь себя как старик, находящийся одной ногой в могиле, — фыркнул Джисон.       — Так оно и есть. Болезнь сильно подкосила меня.       — Мы ведь обещали друг от друга ничего не скрывать. Особенно что касается твоего здоровья.       — Я боялся тебя расстраивать, особенно когда до фестиваля осталось совсем чуть-чуть. Знаю, как ты стараешься, чтобы попасть туда. — Мужчина похлопал Хана по руке, давая понять, что достаточно массажировать. — И я горжусь тобой, Джисон-а.       — Сделаю всё, чтобы выиграть этот грёбаный конкурс и отправить тебя на должное лечение. — Хан крепко приобнял за плечи отца, боясь отпустить его. — А потом мы вместе поедем в Италию и ты сможешь радовать европейцев своим фирменным медовиком.       — С черникой, — усмехнулся мужчина.       — С черникой, — улыбнулся Джисон.       И отведя в какой-то момент взгляд в сторону окон, парень заприметил во дворе несколько чёрных кроссоверов, которых раньше никогда не замечал.       Сперва это насторожило, но тёплые отцовкие объятия отогнали плохие мысли прочь.       — О, — воскликнул Джисон, — ты ведь ещё не видел мой наряд. Сиди здесь, никуда не уходи.       

****

             Музыкальная академия сияла в этот вечер.       Перед въездом на территорию заведения столпились её представители, студенты, которые высматривали родственников, пришедших поддержать своих чад. Все они были одеты в элегантные платья и смокинги, приветствуя ослепительной улыбкой гостей. И когда по широкой подъездной аллее начали катиться один за другим автомобили, охранники судорожно разгоняли толпу людей в стороны.       «Мерседесы», «Бентли» — каждая семья стремилась подчеркнуть свой статус, а их дети уверенно задирали голову, когда замечали знакомые номерные знаки. Но хотя в воздухе и летал дух соперничества, некоторые не скупились на светские беседы, в которых обсуждались вопросы бизнеса, возможные браки по расчёту и то, от чего обычный человек был совершенно далёк.       Все они друг другу враги, однако, преследуя свои меркантильные цели, готовы пойти на всё, в том числе и позировать в обнимку для камер с конкурентами.       Внутри академии гостей окутал вихрь роскоши, изысканности и благородства. Просторные холлы, украшенные шёлковыми бордовыми драпировками и живыми цветами, превратились в инсталляции эстетического наслаждения для глаз. А фуршетные столы утопали от гастрономического изобилия — от французских тарталеток с паштетом до экзотических японских морепродуктов. Бокалы с игристым шампанским переливались в свете ярких софитов, отражая счастливые и одновременно напряжённые от волнения лица гостей.       И куда же без творческой изюминки, за которую целиком отвечали студенты. Юные виртуозы, обладающие невероятным талантом, обучали желающих тонкостям игры на различных музыкальных инструментах — от нежных арф до мощных контрабасов. Некоторые из них сами демонстрировали свои возможности, исполняя сложные музыкальные фрагменты или выдавая красивую импровизацию, тем самым срывая аплодисменты зрителей.       Каждый уголок академии — от богато украшенных залов с фресками и постаментами до уютных комнат отдыха с расписными стенами в позолоте — стал праздником музыки, где все стремились не столько к совершенству, сколько к удачной попытке выставить своё лицо напоказ.       Это и есть высший свет.       И хотя среди гостей были выходцы из обыкновенных семей, они быстро терялись на фоне остальных.       — Сразу видно: знания превыше всего.       — Я и забыл, что не у одного меня теперь весёлое чувство иронии, — рассмеялся Феликс, оглядывая всех с лестницы второго этажа. Он облокотился на перилла, подпирая голову рукой, и что-то напевал под нос.       — Бетховен. Где он? Ты хотел встретиться с ним. — Хёнджин осмелился незаметно осмотреть оголённую спину Сприггана, подмечая очень гладкую и нежную кожу. Он был в чёрном кожаном костюме с огромным на теле вырезом сзади и немного спереди, где вдоль живота тянулись два ремня с бриллиантовыми бляшками.       — Всё не так просто. Бетховен никогда не любил подобные зрелища. Но, к нашему счастью, мне известно, как его можно привлечь. — Феликс резко выпрямился и повернулся лицом к Хвану, который попятился и демонстративно увёл взгляд в сторону. — Не бойся, не укушу. Я уже забыл твою утреннюю выходку. Однако не могу не заметить, что ты очень горячий, — недовольно цокнул Ли. — Щас сдохну от зависти.       Вот теперь Хёнджин узнаёт его. Даже как-то полегчало. И при этом язык снова предательски выдаёт то, что не должен:       — Неужели принцесса сдалась?       Феликс, приподняв в изумлении брови, притих, хотел что-то ответить, но поднимающийся шум голосов не позволил закончить мысль. В холле началось столпотворение, а вспышки телекамер стали более частыми.       Хван сорвался с места, но Феликс придержал его.       — Не вздумай. Держи себя в руках.       Под всеобщий восторг и поклоны окружающих, премьер-министр продвигался в глубь академии в сопровождении супруги, попутно пожимая руки тем, кто удостоился знать его лично или иметь более близкие отношения, чем простые знакомые. Однако и Феликсу вдруг стало не по себе, когда следом за ними заметил Джисона и Сонхва. Первый с испугом озирался по сторонам, а второй по-свойски закинул Хану руку на плечо, улыбаясь в объективы.       — Господин премьер-министр, вся страна желает наконец-то получить ответы. — Журналисты вытянули микрофоны к мужчине, толкаясь, и приготовились внимать каждому слову. — Этот молодой человек и правда сын вашей супруги? Многие до сих пор не верят.       Сонхва подвёл Хана к отцу и тут же отлип, вытирая ладонь сначала о брюки, а затем встряхивая её.       — Видите ли, моя жена боялась навредить мальчику никому не нужными спекуляциями. — Улыбаясь, мужчина приобнял Джисона. — Она хотела, чтобы он жил тихой, спокойной жизнью со своим отцом. Однако я решил, что вечно так продолжаться не может, а потому настоял раскрыть всем правду.       — Получается, что сегодня вы будете поддерживать обоих детей во время отбора на фестиваль?       Все рассмеялись.       — Конечно, я как отец не могу позволить себе болеть за одного, но при этом отказаться от другого — Премьер-министр сильнее сжал Хана. — Сын Е Сыль — мой ребёнок тоже. Но я ни в коей мере не претендую на то, чтобы занять место его родного отца.       Тэун невольно посмотрел на лестницу и, встретившись глазами с Феликсом, кажется, улыбнулся ещё шире.       — Не имеет значения, что он сегодня здесь. — Феликс повернулся к Хвану и обхватил его руками чуть выше талии. — Ничего не спрашивай и не удивляйся. Просто следуй за мной и делай всё так, как будто я это ты.       — Нет! В этот раз я хочу участвовать. Мне надоело наблюдать. Хочу вести вместе с тобой.       Это было настолько решительно, громогласно, что Феликс не сдержался, встал на носочки и, пока никто не видит, поцеловал Хвана в щёку.       — Хорошо.       

****

             Минхо старался ехать как можно быстрее.       Если надо — пролетал на красный, если надо — выезжал на встречку, а затем возвращался и петлял между водилами, которые со всей строгостью соблюдали правила движения. А когда на обусловленном месте встречи он въехал на территорию старых складных помещений, то сразу же погасил фары.       Хотя вряд ли его могли не заметить.       Такое ощущение, что за ним следили всю дорогу, но перестраховаться не мешало.       Ли натянул на лицо маску, а потом накинул на голову тряпичный капюшон, как у пустынника — серый, покрытый слоями засохшей грязи.       Выйдя из машины, он открыл багажник поддержанной тойоты и наощупь достал двуствольное ружьё. Судя по плотной застройке, предстояла очень тесная беседа с матерью бельчонка. Кроме этого, периодически прислушиваясь, Минхо развернул полотно на весь багажник и одним движением собрал четыре кастетных ножа. Покрутив их между пальцами, он по очереди закреплял их на себе, как можно ближе к рукам, проигрывая у себя в голове разные позы, в которых он мог бы оказаться и из которых пришлось бы их обнажать. А на последок отодвинул затвор пистолета с тонким глушителем, прикрученным к дулу.       Не закрывая багажник, чтобы не издать очередного лишнего звука, он перекатился к ближайшему бараку и внимательно оглядел всё вокруг.       Готов поспорить, что он здесь один. Но, как оказалось, ненадолго, потому что во двор сразу после этого умозаключения въехали несколько автомобилей.       Минхо стремительно затерялся среди пристроек, прячась на подъёмнике крана. И когда на его машине прострелили колёса, он беззвучно выругался, вскарабкиваясь выше для лучшей точки обзора.       Четыре автомобиля, один обязательно необходимо сохранить для отступления, около дюжины засранцев, приехавших по его душу.       Переговоры обещают быть весьма прозаичными.       Но ведь никто не говорил, что они обязаны закончиться без крови?       Минхо снял предохранитель, посмотрел вниз, и, к его успеху, один болван сразу же забрёл прямо в пасть тигра. Выдохнув, Ли встал на краешек лестницы и без колебаний сиганул вниз. В полёте он схватился за коренастого мужчину и, оказавшись за его спиной, разбил лицо об асфальт.       — Добить. Чтобы не мучился.       Прижав пистолет вплотную к затылку, Минхо совершил контрольный. Болезненные стоны прекратились.       Парень взял первого счастливчика и закинул его в пустые контейнеры.       Ему действительно повезло. Остальным уготована смерть пострашнее.       Кошки-мышки начались.       Минхо, словно призрак, передвигался по складам, выявляя позиции противников. А затем наносил удар.       Подкравшись сзади к очередной жертве, он обнажил нож, вонзил его в глотку и почти без усилий потянул лезвие вдоль чужого лица, рассекая пополам. Но всех выявить было невозможно, особенно когда происходило активное передвижение. И Минхо поймал пулю в плечо.       Развернувшись, он побежал в сторону стрелявшего, и, когда ему на встречу полетела автоматная очередь из пуль, Ли подпрыгнул, закрутившись сперва в колесе, а затем последовал словно прыжок через козла, и голова оказалась между ног Минхо. Он без лишней запинки напряг икроножные мышцы и свернул шею нападавшему.       На постороннюю возню сбежались и другие.       Пули полетели в Минхо, то и дело задевая его.       Ретировавшись, он сорвал с себя кастетные ножи, разложив их между пальцами веером.       — Холодное оружие всегда быстрее.       И, словно балерина перед самым важным прыжком в её жизни, он закрутился вокруг, значительно снижая количество попаданий в себя. Сверкающие лезвия точно влетали в жизненно-важные органы — мозг, сердце, лёгкие.       Минхо содрогнулся.       Звуки разрывающейся плоти — самая любимая его симфония. Глухие удары, сопровождаемые шелестом раздираемых тканей, хрустом костей. Он не просто слушал, а чувствовал так, как будто это происходит с ним. Каждый оттенок боли и следовавшей за ней смерти обрастали новыми деталями, что на выходе превращались в новую, чарующую композицию.       Тело парня откликалось на каждый удар, на каждый крик, каплю крови. Его глаза сузились. Он улыбался, возможно, даже смеялся, чего не было видно за маской, покрывавшей его однозначно довольную физиономию.       — Ты опять не довёл дело до конца.       Громоздкие цепи натянулись на измученном теле Ли Ноу.       — Разве этому я тебя учил?       Они давили на кровоточащие раны, но юноша, несмотря на адские муки, стиснул зубы, не позволяя себе орать от боли.        — Это вроде уже шестьдесят девятое наказание? — Чёрный козырёк шляпы навис над Ли Ноу, а чужая рука крепко сжала волосы на затылке. — Но я готов снова преподать урок. Всегда доводи дело до конца.       И когда все уже валялись в ногах Минхо, истекая кровью, он подходил и жестоко расстреливал тех, кто ещё мог двигаться.       Прихрамывая, Ли прижимал места, где больше всего кровоточило, а на затылке в этот момент снова открылись раны, оставшиеся от перепалки с Чанбином в качестве маленького сувенира на прощание.       Где-то тут шныряют ещё три ублюдка. Долго их искать не пришлось.       Ли вытянул ружьё и, прицелившись, разнёс на куски очередную жертву.       «Всегда доводи дело до конца.»       

****

             — Как вы прокомментируете беспорядки в городе?       Журналисты продолжали осаждать премьер-министра вопросами, словно пришли освещать не отбор на фестиваль, а на его личную пресс-конференцию.       — Знаете, наши граждане имеют полное право выражать своё мнение, — развёл руками Тэун, — у нас ведь всё-таки свобода слова. Демократия. Но то, что произошло сегодня, точно не было в рамках закона, поэтому правоохранительные органы найдут всех зачинщиков и подстрекателей, чтобы они понесли заслуженное наказание.       Череда нескончаемых вопросов прервалась, когда холл поглотила низкая мелодия.       Просто следуй за мной.       Феликс сидел за фортепиано, его пальцы вздымались над клавишами, рождая под собой не музыку, а нежный, очень трепетный рассказ.       Очарованные люди толпились вокруг него, не смея потревожить даже лишним вздохом.       Звуки были плавные, тихо журчали, а затем сносили каскадом тоски, терзая в блаженной патоке. Весь фокус телекамер сместился на него, поэтому фея то сияла, то снова пропадала в бесчисленных вспышках. Она то изгибалась, то напрягалась под возникающими мощными аккордами, словно исполняла танец бабочки, плотно увязшей в нескольких слоях паутины.       Не переставая играть, Ли протянул руку к стоявшему рядом Хвану.       Взгляд Хёнджина был прикован к движению пальцев Сприггана, к напряжённым мышцам на лице и эмоциям, что оно выражало, понятным ему, но не находившим отголоска у окружающих. Он смотрел на его спину, немного блестевшую от капелек пота, прислушиваясь к меняющимся темпам мелодии, которые утягивали за собой.       Хван сдался.       Подавшись вперёд, он вложил свою ладонь в протянутую руку и позволил вести. Вот только в этот раз он и сам активно примеряет на себя главную роль творца.       Феликс потянул его к себе, приглашая сесть рядом. Ли подвинулся и обхватил ладони Хёнджина сверху, становясь с ним единым целым.       — Не бойся, — прошептал Спригган.       — А я и не боюсь. Я в предвкушении.       Феликс прижался к Хвану.       И хотя он руководил всем процессом, он по-прежнему ощущал себя хрупким сосудом, который в любую секунду может покрыться трещинами. Хёнджин поддел его ногу своей, зажимая в своеобразных объятиях.       — Я рядом.       И Феликс загорелся. Он надавил на пальцы Хвана, быстрее перебирая клавиши, а Хёнджин, в свою очередь, позволял использовать себя, чтобы наконец-то стать частью чего-то прекрасного в этом тёмном мирке. Он стал телом, воплотившим игру Феликса в реальность. Без него бы всё рухнуло, а теперь они смогут дойти до конца.       — Больше не могу сдерживаться, — практически положил голову на плечо Хвану Ли, — хочу тебя.       — Буду глупцом, если совру и не скажу того же, — слетели с Хёнджина последние нити предрассудков.       Музыка оборвалась.       Они посмотрели друг на друга, пока не утонули в буре аплодисментов и восторженных голосов.       Феликс отстранился первым и, поднявшись, поклонился в разные стороны, одаривая зрителей улыбкой и цепляясь глазами за камеры журналистов. Он снова сокрушил своего врага, перетянув внимание на себя, и поэтому был доволен больше, чем когда бы то ни было. Хёнджин поравнялся с ним, восхищаясь в очередной раз его игрой на публику. Настоящий искуситель, у которого окончательно получилось свести с ума в том числе и Хвана.       — Он здесь.       Осунувшийся, с седой пробоиной в волосах мужчина стоял среди толпы и заворожённо наблюдал за ними. Его морщины дрогнули, а в глазах застыли слёзы. Бетховен не спеша развернулся и, растворяясь в толпе, побрёл по коридору, выманивая за собой парней. Он зашёл в кабинет, не до конца прикрывая за собой дверь, и вытащил из-под рукава платок, смахивая слезинки.       — Сегодня я вновь смог встретиться с твоей матерью. Спасибо. — Мужчина с трепетом сложил платок, сжимая его края.       — Если ты не скажешь мне, что задумал Бан Чан, то у тебя будет возможность увидеться с ней лично.       Феликс зашёл в кабинет. Хёнджин — следом, закрывая дверь.       — Ничего.       — Издеваешься надо мной? — приблизился Феликс к мужчине, повернувшемуся к нему в ответ на его выпад.       — Разве я когда-нибудь тебя обманывал? Кажется, с тобой у нас всегда были доверительные отношения, — на миг одарил взглядом Хвана Бетховен, улыбаясь. — Знаешь, почему ты нравишься мне? У тебя стоит на кону всё, даже собственная жизнь, а потому ты самый честный и справедливый. Тебе нет смысла лгать. — Мужчина обошёл Феликса и теперь внимательнее осматривал профиль Хёнджина, вызывая у него недоумение.       — Если ты расскажешь, что хочет сделать мой брат, я обещаю, что смогу всех уберечь.       — Я знаю. Ведь, как я уже сказал, у тебя нет причин лгать. Однако я уже тебе ответил. — Бетховен подошёл вплотную к Хвану. — Как интересно.       — Пожалуйста.       После этого мужчина снова сфокусировал взгляд на Феликсе, подмечая его волнение.       — Он просто ждёт. У него нет никаких планов. Пока что. Но есть одна цель — защитить тебя. — Бетховен призадумался, пытаясь вспомнить, где мог видеть Хёнджина. — Мой тебе совет — остановись. Бан Чан сделает всё что нужно. Даже поможет узнать правду о твоих сёстрах.       Феликс обхватил себя руками, задрожав. И Хван, заметив это, схватил мужчину, грубо опрокинул его, сдавливая воротник рубашки.       — Ты покойник.       — Не нужно, — окликнул его Спригган, — мы уходим. Нас не должны видеть.       — Но…       — Прошу тебя, — взял он Хвана под руку, — можешь передать ему, что я не отступлю, — а напоследок обратился к Бетховену: — И если придётся столкнуться, то пусть так оно и будет.       

****

             На улицах Сеула царила глубокая ночь, и, будучи сонным, Джисон прижался к холодному стеклу, вслушиваясь в звуки убаюкивающего двигателя такси.       Дремля, Хан улыбался, прижимая мягкую игрушку к груди.       Ещё немного, и он точно отключится.       Тело до сих пор подрагивало только при одном упоминании выступления, но без тревоги, с глубоким удовлетворением к себе.       — Приехали.       Таксист легонько толкнул Джисона.       Парень встрепенулся, оплатил проезд и вышел на улицу перед семейным заведением. Он подошёл к двери, вставляя ключ, но, к своему ужасу, осознал, что дверь открыта.       Они с отцом всегда закрывали её, даже если кого-то не было допоздна дома. У каждого всегда была своя связка ключей.       Хан сразу же проснулся, не решаясь пройти внутрь. Он отступил, попытался заглянуть в окна, прикрытые жалюзи. И тогда он собрал всю волю в кулак, ворвавшись в ресторан.       Тихо.       Никаких признаков жизни.       — Папа?       Джисон двинулся вперёд, пока не заметил руку лежащего без сознания мужчины у барной стойки. Кроме того, лёгкие начал заполнять подозрительный запах.       — Папа!       Не успел Хан сдвинуться, как кто-то скрутил его в темноте, заламывая руки.