7 Sinful Days

Истинное правление начинается не с венца на голове,

а с тех слов, что сказаны в тишине, где нет свидетелей.

      На рубеже миров стоял Люцифер, и за его спиной ещё жила сила. Мир демонов дышал тяжёлым, вязким мраком — привычным, родным, укрывающим, будто плащ, сотканный из веков. Но впереди простиралась Пустошь. Она начиналась внезапно: не плавным переходом, а словно рассечением самой реальности. Ни земли, ни неба, лишь зияющее пространство, выжженное чем-то древним и безжалостным. Свет там был тусклый, лишённый источника, как бледный отблеск погасшей звезды, что разливался по пустоте, не рождая ни теней, ни отражений.       Там не было ветра. Не было времени. Даже звук, казалось, угасал, едва сорвавшись с губ, растворяясь в сером безмолвии. Каждый шаг в эту мёртвую бесконечность стоил бы демону всего — силы, воли, сущности. Пустошь не убивала сразу, она медленно вытягивала жизнь, превращая её в пустую оболочку. Для смертных это было бы мгновением, а для демонов вечной пыткой.       Люцифер чувствовал границу под своими ногами — тонкую черту, невидимую, но ощутимую, словно дыхание хищника в затылок. Здесь, на краю, его огонь ещё был живым, вспыхивал между пальцами, клубился в воздухе, слушался его воли. Неосязаемые крылья ещё несли тяжесть тёмного величия. Но стоило сделать шаг вперёд и всё это обратилось бы прахом. Он знал это. Все порождения бездны знали.       И именно там, в глубине безмолвия, звучал зов. Не голос, а искажённый отзвук, обрывки чувств, пробивавшие пустоту — ярость, отчаяние, ненависть, тоска. Асмодей. Его сущность билась где-то вдалеке, размытая, рваная, и всё же узнаваемая. Пустошь превратила его крик в шёпот, в стон, в дрожь, пробирающую до самого основания естества.       — Люцифер… — голос сорвался хрипом, будто ржавые цепи тянулись из глубины Пустоши.       Минхо едва заметно усмехнулся. В его тоне не дрогнуло ни единой ноты сожаления:       — И я рад тебя видеть, Асмодей. Как ты?       Из серого мрака донёсся надрывный смешок, обрывающийся кашлем.       — Чёрт… да ты издеваешься? — в голосе не было прежней силы, лишь шорох сожжённых крыльев.       Тело Асмодея уже почти не слушалось его. Человеческий облик рушился: сквозь кожу проступали тёмные жилы, руки покрывала вязкая тень, пальцы вытягивались в когти. На висках набухли рога, разрывая остатки человеческой маски, которую он больше не мог удерживать. Даже его взгляд — некогда насмешливый и яркий — теперь дрожал от усталости, затуманенный и злой.       — Ты нарушаешь… наши договорённости, — слова давались ему с трудом, каждый звук будто тянул за собой остатки воли. — Никто ведь… не знает, что я здесь.       Тишина Пустоши сгущалась, обволакивая их. И эта тайна, спрятанная за чертой, звучала куда громче любых обвинений.       — Верно, — сказал Люцифер мягко, почти убаюкивающе. — Почти никто не знает. Но согласись, Асмодей… ты первый нарушил наши договорённости. Ты использовал силу на этом мальчишке.       Слово «мальчишке» прозвучало холодно, почти пренебрежительно. И вдруг остатки спокойствия в Хёнджине взорвались яростью. Он, будто вспоминая, что ещё способен кричать, поднял голову и заорал так, что сама Пустошь дрогнула:       — Из-за него?! Из-за смертного?! Ты сейчас шутишь надо мной?!       Этот крик прорвал завесу слабости: его глаза вспыхнули первозданным, демоническим светом, в них отразилась сама суть древнего ужаса. Человеческий облик окончательно рушился: кожа темнела, трескалась, когти прорезали плоть на руках, рога тянулись вверх, разрывая остатки человеческой формы и придавая фигуре первобытный облик. Каждое движение давалось с невыносимым трудом, но ярость делала его живым, хотя бы на миг.       Минхо смотрел спокойно, словно перед ним не чудовище в агонии, а лишь часть давно предрешённого. И эта его холодность была страшнее любых слов.       — Смеешь брыкаться и показывать характер? В такой-то ситуации? — голос Люцифера прозвучал не издевкой, а ленивым любопытством, будто он наблюдал не за равным, а за игрушкой, которой позволил пошевелиться. И всё же где-то в глубине его слов проскользнула та искра, что давно не зажигалась: искушение испытать себя на равном.       Ему впервые за долгие века хотелось подойти ближе и самолично продемонстрировать силу — не человеку, не низшему сверхъестественному существу, не очередной жертве, а тому, кто знал его слабости и умел отвечать. Между ними всегда была эта странная смесь ненависти и влечения: споры, что заканчивались в постели; драки, что переходили в поцелуи. Люди уже давно перестали вызывать у Люцифера интерес, ведь они слишком предсказуемы, слишком быстро ломались. Один из немногих, кто мог разжечь в нём огонь — Асмодей, со своей заносчивостью, своим безрассудным дерзновением.       Поэтому Минхо пустил его ближе, чем остальных из Семерых. Ближе к телу, но не к мыслям. И Хван, как всегда, перепутал, наивно полагая, что раз они делили ложе, значит, получил ключ к чему-то большему. Но быть с Люцифером не было ни привилегией, ни доступом к его тайнам. Это было лишь напоминание, что страсть не равно близость. Для демонов, что существуют слишком долго, привязанность всего лишь ржавчина на клинке. А чувства, что делают смертных человечными, для демонов оборачиваются слабостью.       — Какая разница, смертный это или нет? — голос Гордыни резанул тишину. — Как смеешь ты уподобляться людям и делать из нас посмешище?       Он говорил не громко, но сама Пустошь, казалось, эхом повторяла его слова. Люцифер был вне себя, но не от самой уловки Хёнджина. Коварство, манипуляции, игра на слабостях — всё это было в их природе. Демонам это присуще так же, как человеку вдохнуть воздух. Ни один из них не мог быть до конца честным, и Люцифер прекрасно знал это, как знал и то, что каждый грех это оружие. Однако Минхо не терпел, когда рушились условности. Для него закон, однажды произнесённый, был не пустым звуком, а крепостью. Договор, заключённый с королями, был не формальной сделкой, а их щитом и оружием, способом держать баланс между хаосом и порядком. Разрушить это значило унизить не смертных, а их самих. Сделать уязвимыми, поставить на один уровень с теми, кого они должны были превосходить. Хван же едва ли не опустил их на колени. И это было тем, чего Люцифер никогда не прощал.       — А… так ты мало того, что решил судить меня, так ещё и за то, что я поступил как демон? — Асмодей рассмеялся, но смех его был хриплым, надорванным, почти предсмертным.       И тогда Люцифер шагнул вперёд — не телом, а силой.       Огонь, что ещё миг назад рвался наружу, словно хотел испепелить всё, дрогнул, затрепетал в воздухе. Пламя в его ладонях вспыхнуло, разгораясь слишком ярко, но через мгновение погасло, будто он задушил его собственным дыханием. Вокруг повеяло хладой. Там, где мгновение назад дрожали языки тьмы, воцарилась тишина — та самая, от которой стынет кровь в жилах.       Цепи Хенджина, вбитые в саму Пустошь, дрогнули, словно от ледяного ветра. Они уходили в глубь серого камня, и руны на них мигали тусклым светом, как дыхание умирающего зверя. Сила Минхо натянула их резким рывком, будто не металл, а нервы самого Асмодея. Глухой звон разнёсся эхом, и узник дёрнулся, задыхаясь.       — Чем тогда ты лучше? — спросил Люцифер тихо, но так, что каждое слово резало, будто сталь. — Ты громче всех кричишь, что они нарушили договор, а сам сейчас поступаешь так же. Или ты думаешь, что таким образом сможешь отомстить?       Мрак вокруг сгустился, и даже сама Пустошь ответила гулом его словам. Взгляд Гордыни был тяжёлым, а каждое слово падало камнем:       — Да ты только сильнее сжимаешь удавку на нашей шее.       Оковы врезались глубже, но боль была лишь фоном к тому, что творилось внутри. Асмодей прекрасно понимал, что Люцифер прав. Его выходка не освобождала, а только сильнее утягивала всех в петлю договора. Хван подставил не только себя, но и остальных, и теперь они вместе тащили эти путы, что всё сильнее врезались в их шеи. Проще было бы… да, проще было бы дать мальчишке победить. Он ведь наивный, доверчивый, так легко было бы наплести ему красивых слов, позволить ослабить договор, а после расторгнуть его в нужный момент. Это был бы логичный, целесообразный шаг. Но Хенджин не сделал его. Не потому, что не сумел, а потому что не захотел.       Тогда, в том испытании, демон не стал сдерживать силу и позволил ей овладеть Феликсом. Он хотел, чтобы тот рухнул под её тяжестью, с треском проиграл, чтобы его сияние превратилось в обугленное разочарование. Асмодею хотелось увидеть, как невинность ломается, как в глазах мальчишки гаснет свет, как изнутри его разъедает отчаяние. Хотелось вкусить это поражение, со смаком, с извращённым наслаждением.       Но было ли это только жаждой мести?       Пустошь — пытка сама по себе, а время здесь текло иначе: вязко, тягуче, безжалостно. За эти мгновения, равные годам, Асмодей не раз ловил себя на мысли, что всё не так просто, что в том поступке было не только желание унизить. Возможно… возможно, этот мелкий принц действительно пробудил в нём что-то, чего он давно не ощущал. Эмоцию, забытую, ненужную, слабую. Но она была рядом. Не главной, не превалирующей, но всё же рядом. Возможно, ему и вправду хотелось стать ближе всех к этому мальчишке. Ведь те поцелуи… Они были другими. Не похожи на пьяные поцелуи с людьми, не похожи и на привычные с Люцифером, где всегда царила смесь ярости и власти. В них было что-то особенное, чистое, странно настоящее. Что-то, что жгло сильнее огня и причиняло боль глубже, чем ужи Пустоши.       Внезапно Минхо напрягся. Нечто чужое, липкое и насмешливое коснулось его чувств, и в следующее мгновение он, не колеблясь, переместился на шаг в сторону от границы.       И вовремя, потому что позади, точно из воздуха, возник Маммон, и его нога, выкинутая с ленивой игривостью, пришлась бы точно в спину Люцифера, отправив его прямиком в Пустошь.       Сухой хруст разорвал тишину, когда цепи Хенджина едва не дрогнули от этого движения. Асмодей даже не понял сразу, что произошло, лишь глаза расширились, когда он увидел, как Люцифер, переполненный яростью, возник за спиной Сынмина, будто вырезанный из самого воздуха.       — Всё-таки у тебя прекрасная реакция, Люци, — протянул Ким, не оборачиваясь сразу, словно всё происходящее было не покушением, а безобидной шалостью.       Кандалы вокруг Асмодея на миг ослабли, а сам он ощутил, как проклятое железо перестаёт так яростно впиваться в его сущность. В груди вспыхнула надежда или иллюзия надежды. Маммон медленно повернул голову, и его золотые глаза, блестящие в полумраке, встретились с взглядом Люцифера. Улыбка скользнула по его губам, дерзкая, почти мальчишеская.       — Не помешал? — спросил он игриво, будто вмешался не в процесс пытки, а в чью-то светскую беседу.       — Вижу, Маммон, наглости тебе не занимать, — грозно произнёс Люцифер, а голос его был уже больше похож на раскат грома. В нём дрожала первозданная сила. Та, что редко показывалась даже среди своих.       Последние капли терпения таяли. Его глаза потемнели, прорезанные хищным сиянием демонической сущности, и вся фигура стала напряжённой, словно готовой в любую секунду рвануть вперёд. Всё, чего Минхо хотел сейчас это отправить Сынмина туда же, куда был временно низвергнут Асмодей. Или хотя бы сбить с него спесь, стерев с лица эту дерзкую, самодовольную усмешку.       Ким почувствовал этот порыв сразу — жажду уничтожения, гнев, готовый сорваться с места. Не желая делать лишних телодвижений, он поднял руки вверх, показывая ладони в жесте притворного смирения.       — Расслабься, — сказал Маммон легко, будто игра продолжалась по его правилам. — Это всего лишь дружеская шутка. Как и твоя дружеская шутка над Асмодеем… не так ли?       Оковы на мгновение дрогнули, реагируя на напряжение демонов, а Хенджин, уже едва различимый в человеческом облике, с жадным вниманием наблюдал за происходящим. Он видел, как раскалённая ярость Минхо превращалась в сталь — и в эту сталь можно было удариться насмерть.       — Что ты здесь забыл? — безразлично спросил Люцифер. Его голос не возвышался, но в этой тишине каждая нота звучала, как приговор. Эти внезапные появления Маммона уже начинали действовать ему на нервы. Слишком легко тот прорывался туда, куда другим не дозволено, слишком часто возникал там, где не должен был быть. Хо терпел многое, но такие «игры» он воспринимал не как развлечение, а как посягательство и крайнее неуважение.       — Как что? — с наигранным недоумением протянул Ким, игриво разведя руками. — Я пришёл за Асмодеем.       Маммон сказал это легко, почти насмешливо, но на этот раз его тон резко изменился. Впервые за долгое время он позволил себе серьёзность — не ту притворную, а настоящую.       — Слушай, Люцифер, — тон демона стал низким и жёстким, — я поддерживаю твою позицию. Да, поступок Асмодея был… неправильный. Опрометчивый. Он поставил всех нас под удар. Но это же Пустошь.       — И что с того? — сухо спросил Люцифер, складывая руки на груди. В его движении не было спешки, лишь выверенная, сдержанная угроза. Потом он прикрыл глаза и потер переносицу большим и указательным пальцем — усталый жест, будто для полного счастья ему не хватало только нравоучений от Сынмина.       — «И что с того?» — задался вопросом Ким. — А то, что даже если Асмодей виновен, это не даёт тебе права бросать его в самое ужасное место для демонов. Хотя бы не обговорив это с нами. Мы договаривались быть едиными, а ты решил всё сам. Как и всегда.       Маммон сделал шаг ближе, и золотые глаза остро сверкнули.       — Что ты будешь делать, когда Сатана обо всём узнает? — в голосе прозвучал вызов, будто он проверял, способен ли этот аргумент хоть на миг застать Люцифера врасплох.       Однако Минхо лишь усмехнулся уголком губ, и эта пронизывающая усмешка была страшнее любой злости.       — Так может, пойдёшь и сам ему всё расскажешь?       — Чего?.. — Сынмин даже не поверил своим ушам. Слова демона прозвучали слишком спокойно, слишком вызывающе.       — Ну давай же, — ледяной голос рассёк тишину, — беги и расскажи Сатане.       Люцифер сделал шаг вперёд и Пустошь содрогнулась. Серый мёртвый свет замерцал, словно сама реальность не выдержала этого движения. Волна невидимой силы прокатилась, заставив замереть пространство, и каждый из присутствующих — даже измождённый Хёнджин — ощутил мощь, скрытую под элегантным обликом Минхо.       — Идёшь? — спросил он, делая второй шаг. И снова дрожь прошлась вокруг, словно под землёй билось чёрное сердце.       Маммон замер. И почему именно сейчас, в этот самый миг, перед его глазами промелькнули все воспоминания их прошлых столкновений? Незапамятные времена, когда Семеро ещё не были единым целым. Когда они дрались друг с другом, строили козни, предавали, снова объединялись — враги и союзники одновременно. Подъёмы, падения, обманы, клятвы… всё это нахлынуло в один момент, и по спине Сынмина пробежал холодок.       Люцифер тем временем оказался рядом, плечо к плечу, и наклонился к самому уху Кима.       — То, что мы договорились считать Сатану решающим звеном… ещё ничего не значит, — его шёпот был таким ядовитым, что даже Асмодей, связанный путами Пустоши, вздрогнул в глубине своей сущности.       Лёгкое, почти дружеское похлопывание по плечу — и всё напряжение спрессовалось в одну фразу:       — Довольно. Испытания закончились. А значит, нас ждёт последний рубеж… тот, что может подарить нам свободу.       Слова прозвучали неожиданно меланхолично, словно в них сквозила не только угроза, но и усталость. Минхо махнул рукой, и цепи сорвались с Асмодея, рухнув в серую бездну. Тело демона обмякло, и он повалился на колени, жадно глотая неподвижный воздух, будто бы мог вобрать все свои силы обратно.       — Помоги ему прийти в себя, — бросил Люцифер застывшему Сынмину. — Встречаемся у Леви. Давненько я не был на его территории… в этом музее мусора и воспоминаний. Нам нужно обсудить итоги.       С этими словами фигура демона растаяла в темной дымке, оставив после себя тягучий отклик, который ещё долго висел в неподвижном пространстве Пустоши.       Маммон всё ещё стоял, словно окаменев от одного только малейшего проявления силы. Он не был самым слабым, отнюдь. Никто из них не был слабаком, однако периодически сила одного из Семерых возвышалась над остальными, и, по всей видимости, сейчас был выход Гордыни. Воздух вокруг хранил остатки силы Минхо — тяжёлое, почти удушающее послевкусие. Казалось, сама Пустошь пропиталась этим холодным величием, и даже после его исчезновения каждый вдох напоминал о том, кто только что здесь был. Выдернул демона из оцепенения хриплый звук. Асмодей, едва державшийся, протянул к нему когтистую руку, пальцы которой дрожали, а по коже уже окончательно расползалась тьма.       — Звиняй, Асмодей, — резко очухался Ким, и привычная усмешка тут же вернулась на его лицо. — Старый я уже, засыпаю стоя.       Он поднял ладонь и протянул её в сторону границы Пустоши. Из пальцев заструилась густая зелёная дымка, вьющаяся, как живая, и с тихим шипением скользнула к Хёнджину. Она обвила его фигуру и поддержала, словно чьи-то невидимые руки. Хван почувствовал, как чужая сила подпитывает его, тем самым удерживает на ногах. Он пошатнулся, но смог подняться и, тяжело дыша, сделал шаг к границе. Каждое движение сопровождала мучительная медлительность, но он продолжал идти, выбираясь из Пустоши благодаря воле Маммона.       Когда его нога коснулась поверхности по эту сторону, воздух вокруг взвился, а невидимые узы, ещё недавно державшие его в плену, исчезли без следа. Маммон подхватил тело демона, закинув его руку себе на шею и повёл в иную сторону от границы.       — Ты… как вообще? — спросил он, будто бы между делом.       Хван усмехнулся, чувствуя, как в тело медленно возвращается древняя сила, та самая, что по праву принадлежала ему и которую Пустошь пыталась вырвать, поглотить и стереть.       — Хах… жить буду. Ей меня так просто не сломить.       — Асмодей, я не про это. Я о том, что сделал Люцифер, вы же…       — Нормально, — перебил коротко демон.       Он и правда не ждал от Минхо большего, чем то, что было между ними. Никогда. Люцифер не обещал нежности или заботы, потому как это всё не для них, не для демонов. Любое другое существо, проведи оно столько ночей рядом с ним, вероятно, решило бы, что стало особенным, что теперь Гордыня в их власти, что он будет защищать, оберегать, сдувать пылинки, но это иллюзии для смертных. Демоны слишком древние, чтобы верить в такие сказки. И всё же… Каким бы подонком Хо не старался казаться… он не раз сохранял ему лицо.       Да, Люцифер выдернул Хёнджина из испытания, как щенка за шкирку. Да, поступил жёстко и унизительно. Но мог — и часто делал так раньше с другими низшими существами — превратить его в посмешище. Мог выставить его слабость перед смертным мальцом, растоптать, раздавить, ткнуть носом в ошибку ради общего урока. Но не сделал. Скорее всего, никто не поймёт, но это и было уважением.       Хван знал: каким бы холодным и отстранённым Минхо себя ни показывал, если бы что-то или кто-то угрожало хотя бы одному из демонов смертных грехов, тот не остался бы в стороне. Скорее всего, он был бы первым, кто уничтожил угрозу, не раздумывая. И от этой мысли Асмодей усмехнулся ещё раз — криво и горько. Каким бы отвратительным он ни хотел казаться, Люцифер был самым неправильным демоном смертных грехов.       — И не пытайся изображать сочувствие, Маммон, — усмехнулся Хёнджин, хрипло, с привычной насмешкой. — Тебе не идёт.       Ким не ответил сразу. Шутка будто скользнула мимо, но на самом деле вонзилась глубже, чем хотелось признать. Он шагал вперёд, таща на себе измученного Пустошью демона, а с каждым шагом его мысли становились всё тяжелее. Маммон вдруг поймал себя на том, что не знает их. Столько веков рядом и всё равно перед ним оставались лишь маски. Гордыня, гнев, уныние, похоть, чревоугодие, зависть… Они словно щиты, за которыми никто не показывает настоящего лица. Возможно, Люцифер и впрямь был только безразличным властителем, или же за этой выверенной осанкой пряталось нечто иное? Может, Сатану держала на цепи не сила воли, а тонкая трещина в самообладании, которую он прячет ото всех? Тогда его воистину можно считать самым уязвимым из Семерых? И почему Бель кажется всегда таким отстранённым? Может ли это быть не истина, а лишь усталость от существования? А Леви — верный цели до фанатизма или игрок, сыгравший роль слишком убедительно? Да и Вельзевул — равнодушен ли он к хаосу или всё же жаждет его больше всех? Даже Асмодей… неужели всё действительно сводилось к простой прихоти? Мог ли он на самом деле так просто подставить их ради сиюминутного удовольствия?              Но ведь и сам Маммон — что они знали о нём? Он умел быть игривым, насмешливым, он жил в золотом блеске, прятался за масками жадности и дерзости… Но хоть кто-то из них видел, каким он был на самом деле? Хоть раз? Видимо… они существуют слишком долго, чтобы быть искренними. Слишком много прожили, слишком много потеряли и предали. Всё, чего они смогли достичь вместе это союз. Не дружба, не братство, не любовь. Союз. Хрупкий на вид, но крепкий в основе, построенный на выгоде, на страхе, на балансе сил. И в этом вся их суть. Вечные, но не настоящие. Сильные, но одинокие.       Сынмин глубоко вдохнул и чуть усмехнулся сам себе. Может, Хёнджин и прав: сопереживание действительно ему не идёт. Потому что, если копнуть глубже, то ни один из них уже не знает, каково это.       — Тогда поспешим к Леви, ещё многое стоит обсудить, — сказал Ким, стараясь придать голосу деловой оттенок.              — Не-е-е-т, — протянул Асмодей, тяжело опираясь на его плечо. — Мне нужно вернуться к себе. Я не могу явиться к ним в таком виде. Не хочет подставлять Люцифера. Ну и дурак. Наверное.       Маммон шумно выдохнул. Уже и не рад был, что ввязался в эту канитель, дабы помочь. Стоп. Помочь? Слово резануло изнутри. Он сам себе не верил — помочь? Это было не в его стиле, не в его сути. Помощь всегда подразумевала бескорыстие. А бескорыстие — не про Маммона. Он был создан из жадности, из желания брать, а не отдавать. В каждом его движении, в каждом слове всегда скрывался расчёт: сделка, выгода, игра. Даже улыбка его — не просто улыбка, а завуалированное предложение или издёвка. И потому сам факт, что сейчас он тащит Асмодея прочь от Пустоши, выглядел нелепо, почти противоестественно. В памяти всплыло то первое мгновение, когда Ким явился на свет в облике Алчности. Тогда он ещё не осознавал, что значит быть демоном. Он помнил странную пустоту, в которой впервые раскрыл глаза и то, как его влекло к людям. Как пробовал жить среди них: смешно, нелепо, как будто носил чужую маску. И какое-то время ему даже казалось, что это возможно — разделять их радости, жадно хватать жизнь, как они хватают хлеб или золото. Но со временем пришло понимание, что он не один из них. И никогда им не будет.       Эта память обожгла, и на губах скользнула сухая усмешка. Демон отмахнулся от мысли, как стряхнул бы с себя пыль веков. Наверное, это всё старость, а слишком долгое существование ломает привычные границы. Вот и мерещится, что в тебе ещё теплится что-то… от людей. Чушь.       — Какая же ты всё-таки заноза, — пробормотал Сынмин вслух, вздыхая.       — Что поделать, — почти в унисон, тоже со вздохом, ответил Асмодей.       Маммон покосился на него и чуть улыбнулся сам себе. Ким принял тот факт, что так и не знает, какими его «собратья» являются на самом деле. Но одно демон знал наверняка: эта короткая, спокойная реакция Хвана на безобидное оскорбление звучала громче любых слов благодарности.       — Тебе придётся щедро оплатить мои услуги, Асмодей.

***

      Феликс открыл глаза и на мгновение не понял, где находится. Потолок над ним казался чужим, словно за ночь всё в мире изменилось. Его дыхание было сбивчивым, сердце стучало громче обычного, будто он всё ещё бежал, всё ещё сражался, всё ещё проходил через тьму испытаний.       Он рывком сел на постели. Комната была та же, что и прежде: знакомые стены, тяжёлые портьеры, мягкий свет рассвета, пробивавшийся сквозь щель между занавесями. Но ощущение реальности трещало. Испытания закончились.       Эта мысль ударила его, как ледяная вода. Он нащупал пальцами край простыни, будто пытался удержаться за что-то материальное. Семь недель… семь демонов… семь раз, когда он был на грани… Но он выжил. Принц прошёл все испытания.       — Чёрт… — Ли прошептал почти беззвучно, наклоняясь вперёд и закрывая лицо ладонями.       Ему казалось, что тело всё ещё горит от огня, холода, боли, прикосновений — всего того, что принц пережил. И вместе с этим, внутри росло странное, непереносимое чувство пустоты. Словно теперь, когда всё позади, стало страшнее, чем было в самом аду. Его Высочество опустил ноги на холодный пол, провёл рукой по лицу, заставляя себя выровнять дыхание. Первое утро восьмой недели. Первое утро, когда он уже не прежний Ли Феликс.       Оторвавшись хоть немного от вязких, сонных мыслей, принц направился в ванную и остановился у раковины. Лёд воды обжёг лицо, и Ликс задержал ладони чуть дольше, чем было нужно, будто хотел смыть не только усталость, но и саму память о прошедших семи неделях. То же лицо смотрело из зеркала, но оно уже не принадлежало тому, кто однажды отправился на первое испытание: в заострившихся чертах и потемневшем взгляде отражались зрелость и глубина, выкованные болью и опытом.       Ли вытер лицо полотенцем, накинул свежую белую рубашку с воротом на завязках, туго затянул тесёмки и сверху натянул тёмный жилет. Простая одежда вдруг ощутилась как доспех, возвращающий ему хоть какое-то чувство собранности. Волосы принц пригладил ладонью, вздохнул глубоко и вернулся к дивану, опускаясь в задумчивой усталости. Казалось, тело держит форму, но внутри зияла пустота, оставленная всем, что он пережил.       В этот миг дверь бесшумно приоткрылась, и шаги Жасмин мягко прозвучали в тишине комнаты. Она застала его не в постели и не в хаосе утреннего пробуждения, а собранным внешне, но слишком явственно надломленным изнутри.       — Ваше Высочество… доброе утро. Вы уже проснулись? — её голос был мягким, с лёгкой улыбкой, почти праздничным.       Феликс сидел, сцепив пальцы перед собой, и, подняв на неё усталый взгляд, коротко кивнул. В тот момент он почувствовал странное облегчение, словно перед ним оказался именно тот человек, которому он мог доверить всё пережитое. Эта мысль зажгла в нём порыв наконец-то сказать вслух, поделиться тем, что давило все семь недель. Но вместе с этим в груди тут же возникло тяжёлое сопротивление. Горло сжало, слова не рождались. Как вообще поведать о том, что происходило с ним? Как объяснить то, что выходит за пределы привычного мира для обычного человека? Чужие глаза могли увидеть в этом безумие.       Парень провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стряхнуть с себя сомнения, и, коротким жестом, пригласил её сесть рядом. Некоторое время Ли молчал, а после всё же начал говорить. Речь текла неровно, будто он сам прокладывал дорогу сквозь собственные страхи: Феликс рассказывал о том, как жил в постоянном напряжении, как его лишали сил и воли, как сталкивали лицом к лицу с тем, что он сам не хотел в себе видеть. Он говорил о чужих словах и взглядах, о грани между жизнью и смертью, которую ему приходилось перешагивать снова и снова. Не называя имён и не вдаваясь в подробности, принц говорил так, что в каждом слове звучало одно: эти семь недель выжгли его дотла.       Жасмин слушала, не перебивая. Когда его голос стих, служанка явно выглядела растерянной, но Феликс видел: это была не та растерянность, что рождается от странных слов. В её лице читалось что-то иное, чужое, словно его признание задело струну, которую она давно старалась не трогать. Ли заметил это и всё же промолчал. Нечто глубоко внутри не давало ему задать вопросы, взросшие на собственных наблюдениях. Возможно, это не то, чем ей хотелось бы поделиться, а может принцу и вовсе показалось.       По окончании исповеди Феликса, тишина повисла между ними тяжёлым пологом. Жасмин сидела рядом, и в её глазах застыло выражение, которое невозможно было сразу прочитать. Но затем её губы дрогнули, и она протянула руку, осторожно коснувшись ладони юного наследника.       — Спасибо… — голос служанки был сдавленным, в нём звучали и облегчение, и боль. — Спасибо, что доверились мне.       Она улыбнулась сквозь слёзы, и в этом выражении было что-то безмерно трогательное: не просто гордость за принца, а человеческая радость за мальчика, которого она всегда поддерживала всем сердцем, которому поправляла воротник перед уроками, которому тайком приносила сладости, когда он прятался от суровых взглядов отца.       — Вы даже не представляете, сколько это значит для меня, — добавила она, едва заметно сжав его руку. — Я всегда знала, что вы сильнее, чем сами думаете. Но… слышать всё это от вас…       Феликс молчал, но позволил ей держать его ладонь. На короткий миг все королевские титулы и тяжесть будущей власти исчезли. Остались только он и она, как тогда, когда он был ребёнком, а она стала ему едва ли не старшей сестрой или тётей, которых у него никогда не было. И лишь когда слёзы покатились свободнее, Жасмин спохватилась, смахнула их тыльной стороной ладони и поспешно поднялась.       — Ах, простите, Ваше Высочество! — сказала она неловко, пытаясь вернуть себе привычную собранность. — Я ведь совсем забыла… Роуэн просил меня разбудить вас. Его Величество ждёт встречи.       Феликс уловил по выражению её лица, что этот разговор не был окончательным. Жасмин наверняка вернётся к нему, когда наберётся смелости или сочтёт момент подходящим. Но он предпочёл промолчать. Лишь поднялся и кивнул, соглашаясь идти к отцу. На пороге Ли замер и, не оборачиваясь, сказал:       — И, Жасмин… никому не говори о том, что я тебе поведал.       Ответа принц не ждал. Сам прекрасно понимал, что это фраза была формальностью, и достаточно было того гробового молчания, что последовало за его словами.       Коридоры встретили Феликса холодом камня и тишиной, нарушаемой лишь эхом собственных шагов. Дворец был всё тот же — величественные своды, резные колонны, свет, льющийся сквозь витражи. Но парень ощущал его иначе. За семь недель стены будто потемнели, потолки стали выше, воздух тяжелее. Всё казалось чужим и в то же время родным, но теперь он смотрел на это не глазами юноши, а человека, на плечи которого легло полное осознание неизбежной ноши.       Раньше он мечтал о короне как о пропуске в мир за пределами дворца. Ему казалось, что власть подарит свободу — открыть портал, увидеть дальние земли, быть больше, чем просто наследником, замкнутым в узких рамках долга. Тогда его сердце жаждало приключений и новых горизонтов.       Теперь же те мечты казались детской забавой, вспыхнувшей и угасшей в пламени испытаний. За короткое время он прошёл путь, на который иной раз уходит целая жизнь. Каждый демон, каждая встреча и каждая ночь, проведённая на грани, выжгли в нём слабость, но взамен закалили ту самую силу, о существовании которой он прежде даже не подозревал.       Шагая к покоям отца, Феликс чувствовал, что уже не может позволить себе быть мальчишкой. С сегодняшнего дня он обязан был стать тем, из-за кого тысячи людей в этом государстве спят спокойно. Он должен был принять ответственность, что уготована ему с рождения, и отодвинуть в сторону свои мечты о свободе.       Впереди его ждал отец, король Джихо. Но впервые Ли ощущал, что между ними уже не только разница в возрасте и власти, а что-то иное — смена поколений, шаг к тому, что вскоре их пути разойдутся навсегда.       Ли остановился у массивной двери в покои отца, и стража без промедления распахнула створы, пропуская его внутрь. В комнате витал запах лекарственных трав, смешанный с густым ароматом смолы от горящих в камине поленьев. Лекарь как раз складывал в суму баночки и склянки с отварами, аккуратно расставляя их, будто каждая была драгоценностью. Его движения были быстрыми, отточенными, без лишних эмоций: он сделал своё дело и готовился уйти.       Роуэн, верный десница короля, стоял неподалёку. Высокий и широкоплечий, он скорее напоминал непоколебимую скалу, чем человека. Даже его молчание казалось щитом, которым он заслонял монарха от ветров мира. Суровый и сдержанный, он был воплощением надёжности, и присутствие его всегда внушало уверенность, что рядом с этим человеком ничто не угрожает. Для юного наследника Роуэн оставался почти тенью, ведь он всегда находился рядом с отцом и редко пересекался с принцем. Он возникал там, где был нужен королю, словно часть его собственной воли, и исчезал, не оставляя следов. Загадочный и неуловимый, десница вызывал у Феликса уважение, смешанное с холодной отчуждённостью, будто между ними всегда лежала непреодолимая грань.       — Оставьте нас, — тихо сказал Джихо, сидевший у ложа. Голос его был усталым, но в нём сохранялась властная твёрдость, которой Ли боялся с детства.       Лекарь кивнул и, не задавая вопросов, направился к двери. Роуэн же на мгновение застыл. В его лице промелькнула тень, едва заметная нотка сожаления, почти нежелание оставить короля одного. Но эта эмоция исчезла так же быстро, как появилась. Он вновь стал непоколебимым, склонился в почтительном поклоне и вышел вслед за лекарем.       Теперь в покоях остались только двое — отец и сын. Когда дверь закрылась за лекарем и Роуэном, тишина стала особенно густой. Она обволакивала стены и ложилась тяжёлым грузом на плечи. Король сидел в кресле у кровати, а его фигура, некогда величественная и полная силы, казалась достаточно утомлённой, но взгляд оставался ясным и властным.       — Подойди, Феликс, — сказал Джихо.       Принц шагнул ближе, заметив, как всё-таки сильно изменился отец. Казалось, ещё вчера тому было лучше, но видимо король умело старался не показывать своё истинное состояние, дабы не доставить сложностей в испытаниях сына. Лицо Его Величества осунулось, а руки дрожали, хотя он пытался скрыть это, держась с прежним достоинством. Как давно ты себя так чувствуешь? Ответом на все вопросы всегда было лишь одно: «всё в порядке».       — Я рад, что ты здесь, — произнёс Джихо, не давая сыну заблудиться в собственных размышлениях. — Семь недель… семь долгих недель, и я видел, как ты менялся с каждым днём. Теперь всё подходит к тому, что должно было случиться, — он сделал паузу и посмотрел младшему прямо в глаза. — Коронация уже близко. Скоро корона окажется на твоей голове. Ты готов, Феликс?       Грудь всё ещё сжимало тяжёлое чувство. Слова застревали внутри, не находя выхода. Он приоткрыл губы, но тут же сомкнул их, и лишь спустя миг смог выговорить:       — Я… должен быть готов.       — Это всё, что нужно. Быть готовым не по желанию, а потому что нет иного пути. Я тоже когда-то мечтал о свободе. Но корона — не свобода, сын. Это ноша, которую мы носим ради тех, кто верит в нас, — он замолчал и, тяжело опёрся о подлокотники кресла, будто хотел встать, но тут же снова осел на месте. Взгляд стал заметно мягче. — Сегодня я вижу перед собой не мальчика, а наследника. Это всё, что я мог пожелать перед уходом.       Феликс сжал кулаки, почувствовав, как сердце дрогнуло от этих слов. Ему хотелось возразить, сказать, что отец не уходит, что он ещё здесь… но он промолчал. Ли стоял перед отцом и видел в нём совсем не того человека, каким привык его знать. Король всегда был для него неподвижной осью мира: строгим, властным, сильным до той меры, что рядом с ним всё казалось нерушимым. Но сейчас, сидевший в кресле мужчина будто съёжился, стал меньше, хрупче, и от этого сердце Ликса сжималось ещё сильнее.       Каждый вдох отца был тяжёлым, как если бы сам воздух отказывался слушаться. Руки — те самые руки, что держали поводья на охоте и поднимали меч в зале тренировок — дрожали. Даже голос, всё ещё властный, звучал с натугой, словно за каждым словом стояла борьба. Феликс не хотел признавать очевидное. Он гнал от себя мысль, что отец уходит, что время, которое всегда казалось бесконечным, оказалось хрупким и смертным. В груди всё поднималось протестом: нет, это не так, не сейчас. Но вместе с тем, разум ясно видел: конец неизбежен.       Он вновь вспомнил, как мальчишкой боялся отцовского взгляда, строгого и безжалостного. А теперь ловил себя на том, что готов был бы сделать всё, лишь бы снова увидеть этот взгляд — живой, полный силы, а не утомлённый и померкший. Мир рушился не в битвах и бурях, а здесь, в тишине. В этой комнате, где великий король, его отец, казался уставшим человеком, которому стало тяжело держать собственную корону.       И это ломало Феликса. Внутри него боролись два чувства — жгучее отрицание, желание отвернуться, не принимать реальность, и тихое, горькое понимание, что теперь всё зависит от него. Та самая корона, о которой он когда-то мечтал как о ключе к свободе, вскоре станет для него неразрывной цепью. Ли ощутил, как меняется даже его дыхание. Оно становилось глубже, невыносимей, словно он вбирал не только воздух, но и груз всего, что его ожидало.       Отцовский образ, некогда незыблемый, потускнел. Перед ним оставался лишь монарх. И с каждой крупицей власти, переходящей к Феликсу, уходила частица Джихо. В тот миг Ли понял: он теряет отца, но получает судьбу. И никакого выбора тут уже не было.       Принц смотрел на короля, и мысль о матери неотступно всплывала в сознании. Испытание с Люцифером оставило слишком много вопросов — Алора, её тайные связи, намёк, что ответы знает Ян. Всё это пульсировало внутри, словно открытая рана. Феликс знал, что в замке ничто не происходило без ведома Джихо. Если кто и мог пролить свет на эти загадки, то только его отец.       Но почему-то в этот момент, глядя на Его Величество — усталого, поблекшего, с надломом в голосе, — Феликс не испытывал ни малейшего желания докапываться до тайн. Казалось, стоит лишь задать вопрос и от тяжести воспоминаний отец надломится, сломается окончательно.       Внутри Феликса бушевала буря. Любопытство жгло, тянуло, разрывая душу. Но рядом с этим в нём поднималось нечто новое, чуждое ему раньше — бережность. Странное чувство, которое он не знал до сих пор. Желание защитить отца не мечом и не словом, а молчанием. И именно это молчание оказалось самым тяжёлым. Больно было глотать свои вопросы. Больно осознавать, что часть правды о его матери ускользает, умирает вместе с отцом. Но ещё сильнее было чувство, что он не имеет права сейчас рвать ту тонкую нить сил, за которую Джихо всё ещё держался.       От этой мысли сердце горело. Феликс словно впервые осознал, что отец не только король, но и человек, смертный и уязвимый. И ничего не было мучительнее, чем смотреть, как рушится тот, кого ты привык считать непоколебимым.       В глазах предательски защипало, и принц резко отвернулся, чтобы не показать слабости. Но внутри всё клокотало от горечи, бессилия и понимания, что конец действительно близок. Джихо уловил этот жест, и в его взгляде промелькнула боль — не физическая, а иная, куда глубже. Он поднял руку, позвал Феликса ближе.       — Сын… подойди.       Ли шагнул и остановился рядом с креслом. Старший долго собирался с силами, словно искал слова, которые невозможно подобрать легко. Его пальцы дрожали, но голос, хоть и хриплый, звучал твёрдо:       — Вчера я обещал порадовать тебя хорошей новостью. И я сдержу слово. Но прежде хочу сказать кое-что иное. Мы уже касались этой темы, но теперь я должен донести свою мысль более ясно, — он на миг закрыл глаза, глубоко вдохнул и продолжил. — Я был королём. И быть может, не самым плохим. Я сберёг мир, защитил королевство, исполнил долг перед народом. Но как отец… я оказался ничтожен.       От подобных высказываний Феликс вздрогнул, но не перебил.       — Я всегда был слишком суров к тебе, — говорил Джихо, и каждое слово давалось ему тяжелее, чем любые политические решения. — Я заставлял тебя быть сильным, учил не показывать слабости, требовал большего, чем ты мог вынести. Я думал, что делаю это ради твоего будущего. Но я не видел… мальчика, которому был нужен отец. Я не был рядом, когда ты искал поддержку. Я не обнимал тебя, когда ты плакал. Я был королём, а не отцом.       Он поднял взгляд, и в этих глазах, усталых и больных, было столько искренности, что Ликс почувствовал, как грудь стиснула невидимая рука.       — Прости меня, Феликс. За то, что я был для тебя лишь монархом, а не родным человеком. Прости за то, что оставил тебя одного, когда тебе нужна была семья.       Голос его дрогнул, но он удержался. В этом раскаянии не было слабости — напротив, оно стало силой. Признанием человека, который всю жизнь нёс на себе корону и теперь впервые позволил себе быть просто отцом. Однако Феликс не выдержал. Колени подогнулись сами, и он опустился к мужчине, прижался к его рукам, к этой дрожащей, но всё ещё крепкой ладони. Слёзы навернулись сами, и парень больше не пытался их скрыть.       — Нет… — выдохнул Ликс, захлёбываясь от боли, — вы не были плохим отцом. Вы были моим отцом… единственным. И я никогда не перестану гордиться этим.       В покоях воцарилась тишина, нарушаемая только их дыханием. В этот миг между ними не стояло ни короны, ни престола — только отец и сын, наконец-то сказавшие друг другу то, что молчало в их сердцах всю жизнь.       Ли, сжимая отцовскую руку, вдруг ясно почувствовал, как мало людей по-настоящему осталось рядом с ним. Мир, полный лиц, шумных залов и придворных голосов, на самом деле был пугающе пуст. Сейчас у него было только двое — отец и Жасмин. Джихо, чьё дыхание становилось всё тяжелее с каждым днём, и женщина, что столько лет была ему второй семьёй. И совсем скоро останется лишь она. Эта мысль ударила в грудь такой силой, что перехватило дыхание.       Ни отца. Ни матери. Алора давно покинула этот мир, и теперь, глядя на уставшие глаза Джихо, Феликс впервые по-настоящему понял, что скоро он лишится и последнего. Тогда он останется один — в этом огромном замке, в этом королевстве, в мире, где на его плечи ляжет вся тяжесть власти. Одиночество подкрадывалось к нему тихо, как тень. Оно было не в далеком будущем, а уже рядом, и Ли чувствовал его холодное дыхание. Горло саднило и парень склонился ниже и крепче прижал отцовскую ладонь к себе. Детская, отчаянная часть души молила, чтобы время остановилось, чтобы эти мгновения не кончались. Но он знал: они уходят, и удержать их он не сможет.       Джихо долго смотрел на сына, и в его глазах мелькнула такая нежность, какой Феликс не видел никогда. Король поднял ладонь — слабую, но полную тепла — и провёл ею по светлым волосам сына, приглаживая пряди, как когда-то, когда тот был маленьким мальчиком.       — Я всегда любил тебя, Феликс, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Даже тогда, когда не умел этого показывать. Даже тогда, когда казалось, что во мне остался только король.       Слёзы жгли глаза, и Ликс позволил им течь свободно, не пряча слабости. В ту минуту король исчез. Остался только отец, который, может быть, впервые за всю жизнь нашёл в себе силы сказать сыну самое важное.       Тишина между ними длилась долго. Феликс всё ещё стоял на коленях у кресла, сжимая руку отца, и в этой руке он чувствовал хрупкое тепло, которое страшно было отпустить. Джихо смотрел на него с вымученной нежностью, и казалось, что время остановилось. Но первым молчание нарушил всё же старший. Он глубже вдохнул, собрался с силами, и его голос прозвучал вновь:       — Что до хорошей новости, то… Ты знаешь о договорённостях с императором Зеркальных озёр, — начал Джихо, делая паузу, будто каждое слово рвалось с усилием. — О той свадьбе, что была уготована тебе с его дочерью. Я долго убеждал себя, что этот союз — ради мира, ради выгоды королевства. Но… я ошибался.       Он отвёл взгляд, и в этом жесте было больше признания, чем в словах.       — Я вижу, каким ты стал. И теперь знаю: я не имею права связывать твою жизнь узами, которых ты не желаешь. Посему я решил отменить эту свадьбу, Феликс. Ты свободен от этого договора.       Эти слова прозвучали так просто, но для Ли они будто разорвали невидимые оковы. В груди стало легче, но вместе с этим ещё горше: он понимал, что отец дарит ему свободу уже на исходе своего пути. Ликс слушал слова короля и на миг не поверил — слишком давно мысль о браке с дочерью императора жгла его, как приговор, и теперь эти кандалы вдруг рухнули. В груди разлилось облегчение, лёгкость, такой вздох, какого он не делал уже много лет. Казалось, принц снова стал свободным — хотя бы на шаг, хотя бы в этом.       Однако радость продлилась всего мгновение. Она быстро сменилась другим, куда более тяжёлым чувством. Феликс понимал, что отец говорит это сейчас не случайно. Это не торжественное решение короля. Это прощальный дар. Джихо словно освобождал его от того, что сам некогда возложил на его плечи, зная, что времени осталось мало. И от этого в груди стало горько, почти невыносимо. Облегчение и боль слились в один ком, и Ли почувствовал, как предательские слёзы вновь наворачиваются на глаза. Он не знал, благодарить ли судьбу за свободу или проклинать её за то, что она пришла такой ценой.       Король с усилием откинулся на спинку кресла, будто собирался с духом. Его взгляд оставался тяжёлым, но в нём больше не было королевской надменности, только честность.       — Феликс, — сказал он после короткой паузы, — я слишком долго распоряжался твоей жизнью, словно она была частью трона, а не твоей собственной судьбой. Я решал, чем тебе заниматься, с кем общаться, кого ты должен любить, а кого — нет. Всё ради государства, ради мира… но, признаюсь, я ошибался. Ты стал мужчиной, — продолжал Джихо, — и теперь я признаю твое право самому решать, чьё сердце станет рядом с твоим. Никто не будет навязан тебе. Ни я, ни совет, ни чужие правители. Только ты.       Старший произнёс эти слова твёрдо, без пафоса, но в них слышался груз признания, к которому он шёл всю жизнь. Феликс замер. Ему показалось, что под весом слов он коленями сможет проломить пол, и только подрагивающие пальцы выдавали, насколько сильно его потрясло услышанное. Голос прозвучал глухо, почти сдавленно:       — Благодарю вас… отец…       Вероятно, Джихо ясно ощущал, что его дни подходят к закату. Он чувствовал это в каждом вздохе, в тяжести тела, в усталости, что не отпускала даже после отдыха. И потому не мог позволить себе связать сына узами чужой воли. На плечи Феликса и так вскоре ляжет всё бремя ответственности за государство и скорбь, которой он не избежит. Он потеряет отца, продолжит тосковать по матери и всё это придётся нести одному.       Зная сердечность сына, Джихо понимал: Феликс будет горевать не только за ним, но и за Алорой. Он всегда хранил её в себе — как тень и свет одновременно, — и эта боль лишь усилится. В такой час рядом с ним должен быть не чужой человек, навязанный договором, а тот, кого он сам впустит в сердце, кому доверится в своей уязвимости.       Да, быть может, с дочерью императора Зеркальных озёр всё сложилось бы иначе. Возможно, могла вспыхнуть та же любовь, что когда-то связала Джихо с Алорой — внезапная, всепоглощающая, дарующая силы. Но никто не даст гарантии, что так случится. А значит, спешить с этим союзом было бы преступлением против самого Феликса. Он должен сам решать, кого полюбит и кому позволит быть рядом в трудную минуту. Это право Джихо обязан был оставить сыну. Потому что впереди его ждала корона и бесконечное одиночество власти.       Король ещё некоторое время смотрел на младшего, крепко державшего его руку. В усталых глазах вспыхнул мягкий свет. Он чуть наклонился вперёд, голос прозвучал едва слышно:       — Всё будет хорошо, мой мальчик. Ты справишься. У тебя хватит силы и сердца, чтобы вести за собой людей. А я… я всегда буду рядом с тобой.       Он говорил так просто, будто речь шла не о прощании, а о вечной связи, сильнее смерти и власти. Феликс застыл, затаив дыхание. Эти слова врезались в него глубже любой клятвы или наставления. И пока он ощущал тёплую ладонь отца в своей руке, ему действительно казалось, что всё будет так, как сказал Джихо.       Они ещё долго сидели в покоях короля. Впервые за всю их жизнь разговаривали не как монарх и наследник, а как отец и сын — по душам. Джихо делился историями, воспоминаниями, тем, что всегда скрывал за холодной маской власти. Он объяснял, как именно будет проходить коронация: какой путь пройдёт Феликс в тот день, какие слова прозвучат, что ему предстоит сделать перед лицом совета и народа. И добавил, что этот день станет особенным ежегодным праздником до конца его правления, символом начала новой эпохи.       Ли слушал его, вбирая каждое слово, и впервые за много лет чувствовал не гнёт упрёков, а тепло доверия. Радость от завершения испытаний теперь была связана не с короной, не с властью, не с долгожданной свободой за пределами дворца. Его счастье было в другом: наконец-то он получил то, чего ждал всю жизнь — любовь отца.       В ту ночь Феликс понял, что именно это и есть его самая большая победа.

***

      Над Лионесом вставал новый день. Город только просыпался, а звон колоколов с башен уже разносился над крышами и пробирал до дрожи. Их гул был не просто сигналом, а предвестием великого события. В воздухе стоял особый холодок, какой бывает на заре судьбоносных дней. Улицы постепенно наполнялись людьми: одни спешили занять места поближе к дворцу, другие несли корзины с цветами, а взволнованные дети тянули родителей за рукава, надеясь увидеть хотя бы часть праздника. Королевство жило дыханием ожидания, и эта волна уже накатывала на стены замка.       В покоях наследника всё было иначе. Там царила тишина, и даже скрип сапог по каменному полу казался слишком громким. Феликс стоял у окна, глядя вниз на толпу, и чувствовал, как их голоса сливаются в один поток, пробирающийся до самых высот. Сегодня он должен был стать тем, ради кого собрались эти люди.       Слуги действовали чётко, словно слаженный механизм. В комнате пахло свежим полотном и древесными маслами, которыми натирали панели. На столе лежал праздничный наряд: тёмный камзол, расшитый золотыми нитями, белая рубаха с завязками у воротника и плащ с вышитым фениксом. Всё это казалось Феликсу не просто одеждой, а доспехом, в котором ему предстояло вступить в новую жизнь.       Жасмин поправляла ворот и натягивала складки так, чтобы ткань ложилась идеально. Её движения были бережны, но в них сквозила дрожь — не от страха, а от осознания момента. Она почти не говорила, лишь однажды взглянула на будущее солнце Лионеса и едва заметно улыбнулась. Для неё он всё ещё оставался мальчиком, за которым она когда-то присматривала.       За окнами всё громче разносился шум толпы. Феликс чувствовал, как этот звук проникает сквозь стены и проверяет его сердце на прочность.       В тронном зале тем временем шла своя подготовка. По обе стороны прохода расставляли гвардейцев в сияющих латах, жрецы зажигали свечи у алтаря, слуги торопливо развешивали знамёна с золотым фениксом. Места для знати и послов постепенно заполнялись, и над всем витала торжественная, почти священная тишина.       Когда наряд будущего солнца Лионеса был облачён до последней складки и застёжки, в покои вошёл Роуэн. Он был спокоен, как всегда, но в его взгляде читалось уважение, то самое, которое заставляет воинов склонять головы не перед титулом, а перед человеком.       — Время, Ваше Высочество.       Феликс на это лишь коротко кивнул, после чего они плавно двинулись по коридорам замка. Грубые стены дворца, обычно безразличные, теперь казались настороженными, и каждый шаг будущего правителя находил отклик в их отчуждённом молчании. Сквозь массивные окна доносился шум королевства: рёв толпы, удары барабанов, хор голосов, зовущий имя принца. Всё это сливалось в единый поток, и сердце Ли билось в том же ритме.       Наконец, он остановился перед высокими створками тронного зала. На массивных дверях красовались гербы Лионеса, изображавшие золотое поле и огненного феникса с пурпурным сердцем. Сегодня этот символ должен был навеки переплестись с его судьбой.       Створки начали расходиться. Лучи света прорвались внутрь, и вой толпы за дверями стих, словно сам мир задержал дыхание. Тяжёлые двери распахивались медленно, и свет из зала ударил Феликсу в лицо — не сиянием свечей и витражей, а сотнями глаз, устремлённых прямо на него.       Он шагнул вперёд, и шёпот смолк. Сотни людей — знать, советники, послы из дальних земель — поднялись со своих мест. Ряды гвардейцев выпрямились, скрестив копья, и блеск их доспехов отразил огонь факелов. Вдоль алого ковра вспыхивали штандарты. На них фениксы будто оживали в переливах витражного света, и их пламя отражалось в камне пола, заполняя пространство дыханием огня.       Феликс ступал по красному ковру медленно и уверенно, чувствуя, как каждый шаг отзывается в груди тяжёлым ударом. Музыка, шелест одежд, движение зала — всё исчезло; он слышал только рокот в висках.       У трона его уже ждал отец. Джихо сидел прямо, сохраняя величественную осанку, и только глаза выдавали усталость, но в их глубине светилась гордость. Ликс остановился перед ним и впервые за долгие семь недель ясно ощутил, что всё, через что он прошёл, вело именно к этому мгновению.       С усилием, но не теряя достоинства, Джихо поднялся со своего места, и в этот миг тишина окончательно накрыла зал. Его шаг прозвучал тяжеловестно, однако взгляд старался оставаться твёрдым, и даже дыхание сотен людей будто оборвалось, уступая место напряжённому ожиданию.       — Народ Лионеса, — решительно начал отец, а его голос, разнёсшийся под сводами, звучал мощно и уверенно. — Я был вашим королём долгие годы. В тяжёлые времена мы удержали мир, в дни испытаний сохранили честь. Но королевство не держится на одном человеке. Оно живёт кровью и волей тех, кто идёт после нас, — Джихо медленно повернулся к сыну. — Сегодня я передаю трон своему наследнику, Феликсу. На ваших глазах он выдержал все испытания, что уготовила ему судьба, и тем самым доказал своё право стать вашим будущим королём. Не только потому, что в его жилах течёт кровь моего дома, но и потому, что в его сердце горит то же пламя, что и в сердце нашего феникса.       Джихо поднял руки с короной, и в тот же миг солнечный луч пробился сквозь витраж, упав на пурпурный камень герба над троном. По залу пронёсся едва слышный ропот, будто все присутствующие разом ощутили дыхание самого символа.       — Пусть этот день станет днём возрождения. Народ получит нового короля, Лионес — новую силу, а Феликс — доверие всего нашего мира.       Медленно, с той степенной величавостью, которую запомнит каждый, старший возложил корону на голову сына. Феликс поднялся с колен, и тяжесть венца легла на него не просто металлом и камнями — казалось, её вес врастает в кости и становится частью его судьбы. Когда парень вышел вперёд, голос его поднялся над тишиной и заполнил своды ясной, твёрдой силой:       — Я, Феликс из дома Ли, наследник крови Лионеса и сын его короля, принимаю корону, доверенную мне. Перед лицом высших сил, перед памятью предков и перед всем народом я клянусь хранить мир, защищать землю и оберегать тех, кто верит в меня. Я клянусь не искать славы для себя, а служить Лионесу, как служил мой отец. Пусть в моём сердце всегда горит пламя нашего феникса. Пусть этот день станет началом новой эпохи.       Зал ответил многоголосым шумом. Люди поднялись со своих мест, а за окнами, где толпа теснилась у стен дворца, прокатился рёв, словно сама столица приветствовала нового короля. Когда последние слова клятвы сорвались с губ Феликса, его взгляд на мгновение скользнул по толпе. И в этот миг сердце кольнуло, потому что среди сотен лиц он увидел тех, кого никто другой не заметил.       В тени колонны недвижимо возвышался Минхо, похожий на статую, но холодный свет его глаз выдавал живую силу. Чуть дальше, среди знати, Сынмин стоял в пол-оборота, опираясь на спинку кресла, и полюбившаяся улыбка скользнула по его губам. Уловив на себя взгляд нового солнца Лионеса, Ким лишь многозначительно кивнул в знак одобрения. Ты справился.       Хёнджин почти растворился в толпе, и усталая ирония на его устах лишь оттеняла глубину, что читалась во взгляде. Рядом с ним у дальней стены стоял Крис, от которого, как и всегда, исходило сдержанное пламя, ощутимое даже на расстоянии. В противоположном углу, под сиянием витражей, мелькнула тень Джисона, такая же равнодушная, будто чуждая всему происходящему, но его взор пронзал нового короля с той же силой, что и крики толпы. У самого входа, среди собравшихся, стоял Чанбин — бесстрастный, с тенью ухмылки, словно такой исход был ему известен с самого начала. Выше всех забрался, конечно же, Ян, который сидел на балконе, перебирая в пальцах цепочку, и его пристальное внимание неотрывно следило за каждым движением Феликса. Его было сложнее всех узнать, так как цвет его светлых волос, сейчас был темнее ночи.       И вот в следующее мгновение они исчезли в шуме зала, растворились среди сотен лиц так, будто их и не было вовсе. Однако Ли знал и был уверен, что точно видел их всех, а это значило лишь то, что им ещё предстоит встретиться после.       Тем временем Джихо сидел на троне и не отрывал взгляда от сына, и хотя в его облике ещё сохранялось величие монарха, глаза выражали то, чего никогда не видели ни советники, ни знать, ни народ, потому что именно в них, скрытых от чужих взглядов, теплились гордость и нежность, слишком редкие для того, кто всю жизнь жил в тяготе власти. Он медленно поднял руку и слегка кивнул, и этот жест, простой и, возможно, незаметный для других, оказался для Феликса яснее любых слов, потому что именно в этот миг он понял, что получил от отца благословение и окончательное подтверждение того, что прошёл свой путь до конца и оказался достойным продолжить его.       За окнами дворца раздался оглушительный хор звуков: толпы у стен замка взорвались криками, барабаны били в такт, трубы возвещали начало новой эпохи, а в воздух взлетали венки с лепестками, и улицы засияли в свете факелов, так что весь город казался охваченным пламенем феникса. Народ скандировал имя нового короля, и в этой какофонии звуков слышались слезы стариков, которые плакали от проживания ещё одной эпохи, смех детей, и восторг юношей и девушек, смотревших на королевский дом с надеждой. Для них это был праздник, день возрождения, день, когда история сворачивала на новый путь.       Но для самого Феликса всё происходящее имело иной смысл, потому что внутри тронного зала, среди гимнов и ликования, он ощущал только тишину. Корона тяжело лежала на его голове, и вместе с её весом он почувствовал то, что оставалось невидимым для толпы, а именно груз одиночества, который никто другой не мог разделить. Он смотрел на отца, гордого, но уставшего, и понимал, что это благословение может оказаться последним, а вместе с ним уйдет и исчезнет опора детства. Впереди его ждали годы правления, интриг и решений, а рядом уже не будет ни отца, ни матери.       Его клятва прозвучала для всех, но принадлежала лишь двоим — ему самому и человеку, который передал ему корону.              Когда трубы и хор подхватили празднование и их звуки унеслись дальше, к Феликсу устремились люди, среди которых были советники, знать и послы из дальних земель, и каждый спешил поздравить нового короля, стараясь оказаться первым, кто склонит перед ним голову. Ли отвечал им благодарными улыбками, принимал свитки с клятвами верности, кубки из драгоценных металлов, оружие и книги, и всё это напоминало бесконечную церемонию, в которой он чувствовал себя не живым человеком, а статуей, вокруг которой непрерывно кружились десятки голосов.       Роуэн оказался неподалёку и стоял неподвижным, словно каменная глыба, удерживая слишком настойчивых, а Жасмин показалась лишь однажды, когда протянула ему кубок с водой, и в ту короткую секунду их взгляды встретились, и этого мгновения оказалось достаточно, чтобы Ликс ощутил, что кто-то всё ещё видит в нём человека, а не только нового монарха.       А за окнами всё громче гудел город, потому что в честь коронации в Лионесе начинался праздник, и люди пели, размахивали знаменами, украшали улицы цветами и зеленью, бросали лепестки под ноги гвардейцам и играли на флейтах и барабанах, так что весь мир разделял рождение новой эпохи.       После приёма знати Феликса почти сразу проводили в зал совета, где его уже ждали свитки с договорами, клятвами верности и первыми государственными бумагами, требовавшими его подписи. Здесь воздух был совсем иным, чем в тронном зале, потому что не звучали гимны, не раздавались овации, а оставался лишь сухой запах чернил и пергамента. Ли сидел во главе стола, а советники подходили один за другим и раскладывали перед ним документы.       На удивление Роуэн находился рядом, наблюдал за порядком и иногда подсказывал коротким кивком, но ни разу не вмешался словом, будто бы хотел убедиться, насколько сам Ликс готов к новой роли. Совсем скоро ему предстоит самостоятельно выбрать себе помощника и правую руку, которая станет его десницей, и именно тогда он должен будет принимать решения уже без чьей-либо поддержки.       Принц… нет, уже король, впервые держал в руках перо не как наследник, а как человек, на которого возложена ответственность за государство, и каждая подпись отзывалась внутри тяжёлым камнем, потому что свитки закрепляли не его имя, а судьбу всего королевства. Пока он ставил подпись за подписью, Феликс постепенно осознавал, что коронация была лишь началом и что отныне каждый новый день станет испытанием, требующим от него сил и решимости.       Поставив последнюю подпись на документе, Ли откинулся на спинку кресла и почувствовал, как усталость обрушилась на него тяжёлым грузом. Голова гудела от однообразных речей советников и бесконечного шелеста свитков, и всё вокруг словно утратило краски, превращаясь в серый и весомый мир, где даже воздух казался вязким и неподвижным.       К вечеру дворец наполнился мягким золотым светом, и сквозь высокие окна ложились длинные тени, а шум города за стенами напоминал далёкое море, в котором смешивались смех и музыка, звон чаш и гул барабанов, потому что весь Лионес праздновал восхождение нового солнца Лионеса.       В покоях Феликса, напротив, царило молчание. Он снял плащ, расстегнул жилет и позволил себе впервые за день вдохнуть свободно. На столе лежали бумаги, переданные советом, рядом стоял кубок с водой, оставленный Жасмин, а на подоконнике догорала свеча, отбрасывая рыжие блики на каменные стены. Мысль о том, что вскоре ему предстоит переехать в новые покои, не приносила радости, потому что эта маленькая комната, пусть и одна из тысяч в королевском доме, всё же казалась ближе и роднее любых других помещений.       С каждой минутой в нём крепло ощущение, что народный праздник за окнами служит лишь ширмой и что всё, что произошло утром и днём, включая корону, клятвы и поздравления, было только прелюдией, а настоящее ожидало впереди.       Феликс подошёл к окну и долго всматривался в огни, что вспыхивали один за другим на площади. В далеке шумели тысячи голосов, и весь город, казалось, дышал его именем, но для него этот хор звучал слабо и отдалённо. Перед глазами вновь вставали семь силуэтов, мелькнувших в тронном зале и не отпускавших его взглядом, и парень понимал, что их тень не исчезнет. Встреча с ними не могла быть отложена или отменена, она была столь же неизбежна, как восход солнца.       Ли глубоко вдохнул, заставляя себя собрать расплывающиеся мысли в единое решение. Он поправил рубашку, провёл рукой по волосам и ощутил, как вместе с этими простыми движениями приходит некая уверенность. На мгновение пальцы коснулись короны, и Феликс снял её с головы, чувствуя, как тяжесть исчезает вместе с холодным металлом. Он поставил её на стол, и тишина вокруг сразу стала глубже, будто сама комната осознала, что здесь остался не монарх, а человек, готовый идти навстречу со своей судьбой.       Отвернувшись от окна, Ликс медленно направился к дверям. Он знал, что за пределами этой комнаты его ждёт не праздник и не покой, а встреча с теми, кто испытал его, сломал и закалил. Но именно туда парень и должен был идти, потому что путь, начавшийся семь недель назад, ещё не был завершён.       Тронный зал оказался пустым. Праздничный шум давно стих, двери закрыли, свечи догорали на высоких канделябрах, и алый ковёр, по которому днём принц шагал к короне, теперь тянулся бесконечной полосой пустоты.       Ли вошёл медленно, а его шаги отдавались гулким отзвуком под сводами. В воздухе ещё держался запах ладана и воска, слышался отголосок гимнов, но всё это было лишь тенью прошедшего дня. Теперь это был его зал, его трон и его одиночество.       Юный король поднял глаза, и помещение, ещё недавно казавшееся пустым, вдруг наполнилось их присутствием. Тени среди колонн сгущались, пока не обрели очертания, и сердце сжалось, потому что он узнал каждого из них.       Минхо казался не человеком, а самой сущностью власти. Его фигура стояла, словно высеченная из камня трона, и в этом застывшем величии было что-то неотвратимое, как судьба. От него веяло морозом, который гасил лишние мысли и заставлял замолкать даже сердце. Сынмин прислонился к колонне, а сама его поза выражала лёгкость, словно он находился не в королевском зале, а на собственной сцене, где игра никогда не кончается. Хван выглядел изнеможденным, но в этой усталости теплилось опасное пламя желания, готовое вспыхнуть в любую минуту. Чан возвышался над остальными и напоминал древнюю скалу, в глубине которой тлеет огонь, способный разорвать стены зала. Сони казался равнодушным, но его неподвижность скорее напоминала скрытую внимательность зверя, дремлющего с приоткрытым глазом. Чонин устроился на балюстраде, а его пальцы то и делали, что покручивали кольцо на руке и отмеряли время, которое тянулось мучительно медленно, но взгляд оставался настойчивым и глубоким, будто он видел Феликса насквозь. Чанбин не выделял себя движением, словно сливался с самой тьмой, и только блеск глаз выдавал живое и страшное присутствие.       Тишина тронного зала накрыла тяжёлой завесой. Семь фигур молчали, и Ли ощущал, как каждый их взор по-своему давит на него.       — Ну что ж, — безмолвие прорезал низкий и спокойный голос Сатаны, а его губы тронула мягкая, почти снисходительная улыбка. — Примите наши поздравления, Ваше Величество.       — Поздравляю, Феликс! — следом воскликнул Левиафан.       Его голос резко контрастировал с размеренной интонацией Чана. Он легко спрыгнул с балюстрады, где только что сидел, и в одно мгновение оказался рядом. Холодный камень пола даже не успел отразить его шаги. Демон взял руки Феликса в свои и улыбнулся искренне и открыто, так, что зал словно озарился светом.       Едва пальцы Леви сомкнулись на руках парня, рядом беззвучно проступил силуэт Чанбина, словно сама тень ожила и получила очертания. Его движения были плавны, как у охотника, который не спешит, потому что уверен в своей силе. Он легко отстранил Яна, убирая его руки почти ласковым жестом, и отчуждённая вежливость скользнула в его словах:       — Леви, где твои манеры? — слова Веля вышли негромкие, но от них воздух словно зазвенел натянутой струной. — Не стоит касаться солнца Лионеса столь бесцеремонно.       — Да тебе-то что! — мгновенно вспыхнул Левиафан.       Пока напряжение между ними сгущалось, к Ли бесшумно подошёл Джисон. Он словно плыл сквозь тишину, уносимый собственным сонным течением. Его улыбка была ленивой, но в ней теплилось странное умиротворение.       — Мои поздравления, Феликс, — произнёс он, беря его за руки. Это прикосновение оказалось неожиданно тёплым, будто в нём оставалась искра жизни, хотя сам по себе демон выглядел так, словно выгорание давно подчинило себе его тело.       — С тобой всё в порядке? Выглядишь измотанным, — тихо спросил Феликс, не сводя взгляда с утомлённого лица демона.       — Не обращай внимания. Просто кое-кто вытянул из меня почти все силы. Но… — его губы искривила тень ухмылки, — есть кое-что, что может помочь мне.              — Что? — вырвалось у Ли, слишком поспешно, почти с детской наивностью.       Демон наклонился так близко, что его дыхание коснулось кожи у самого уха:       — Думаю, поцелуй солнца Лионеса вернул бы мне силы.       От подобных высказываний Ли молниеносно вспыхнул, щёки залились жаром, а сердце предательски дрогнуло. Парень ещё не успел отстраниться, когда тишину расколол суровый голос Криса:       — Да что у вас здесь происходит?       Сатана, с той же снисходительной улыбкой, но уже с ледяными нотками в голосе, шагнул вперёд и схватил Сони за ворот рубахи, резко оттаскивая его назад.       — Ты ведь прекрасно знаешь, что тебя здесь все слышат, гадёныш.       И пока Ян препирался с Чанбином, а Хан привычно отшучивался от серьёзного тона Чана, взгляд Феликса скользнул к остальным. Первым его внимание привлёк Хёнджин, и когда их глаза встретились всего на одно короткое мгновение, в памяти вспыхнули картины недавнего испытания, где всё могло зайти куда дальше, чем следовало. Жар дыхания, близость и прикосновения всплыли так быстро, что Ликс поспешно отвернулся, ощущая, будто стыд обжёг его сильнее, чем само пламя.       Он перевёл взгляд на другую сторону зала, где стоял Минхо. В его облике не чувствовалось ни напряжения, ни раздражения, напротив, демон словно растворился в спокойствии, наблюдая за происходящим так, как зритель следит за игрой на театральной сцене. Лицо оставалось почти без лишних движений, но лёгкая улыбка всё же тронула губы, и в ней сквозила насмешливая уверенность. Казалось, он видел каждую деталь, понимал больше, чем показывал, и находил особое удовольствие в том, что солнце Лионеса не в силах выдержать его взгляда и внутренне корчится под этим безмолвным превосходством.       Только Сынмин оставался в стороне, не вступая в перебранку и не позволяя себе ни усмешки, ни колкости. Его взгляд был устремлён прямо на Феликса, мягкий и сосредоточенный, так словно в зале не существовало никого и ничего, кроме них двоих. В этих глазах не ощущалось ни привычной дерзости, ни насмешки, там было лишь тёплое и открытое чувство, настолько явное, что Ли не решался назвать его, ведь за этой простотой скрывалась опасность куда более страшная, чем за любым отрешенным презрением.       Феликс обвёл всех присутствующих глазами, и сердце его колотилось так сильно, что каждый новый удар будто отдавался в висках, а вместе с ним поднимались воспоминания, тянувшиеся одно за другим, не давая забыть прожитые испытания. Семь недель вплелись в его сознание так глубоко, что удерживать серьёзность перед ними становилось почти невозможным. Он должен был выглядеть королём, внушать уверенность, сохранять достоинство, но внутри всё ещё оставался тем самым Феликсом, которого они знали прежде, задолго до короны.       Парень шумно откашлялся, будто этим звуком стремился отогнать собственные сомнения, выровнял дыхание и заставил себя заговорить. Демоны умолкли, и их взгляды сошлись на нём, настороженные и внимательные.       — Думаю, нам есть о чём поговорить, — произнёс Ликс, стараясь придать голосу твёрдость, которая не всегда ощущалась внутри. — Но не здесь. Мы не можем знать, кто может оказаться свидетелем.       На мгновение пространство погрузилось в тягучую паузу. Один из демонов усмехнулся, другой обменялся коротким кивком с соседом, и напряжение, державшее всех в оцепенении, словно немного ослабло.       Ли развернулся и повёл демонов дальше, углубляясь в тронный зал. За резной дверью находилась небольшая комната, скрытая от посторонних глаз. Там, где не имели доступа даже ближайшие советники, располагалась комната для принятия решений — место, в котором правитель мог обсуждать самое сокровенное, не опасаясь ни чужих глаз, ни чужих ушей.       Комната для собраний была куда скромнее тронного зала. Каменные своды создавали ощущение тяжести и надёжности, они глушили даже малейший звук и будто намеренно хранили каждое слово в пределах своих стен. Здесь не было ни штандартов, ни витражей, пропускавших свет, не было и величия мрамора или золота, всё казалось строгим и почти суровым. Тишину нарушало лишь редкое потрескивание факелов, пламя которых бросало тёмные, неровные тени на стены, словно сами камни следили за тем, что будет сказано.       Феликс занял место во главе стола, откуда всё пространство открывалось его взгляду. Напротив, на широком диване расположились Ян, который растянулся в своей привычной свободе, закинув руки на спинку и демонстрируя полное отсутствие напряжения; Чанбин, сидевший чуть отстранённо, словно случайно оказался в этой компании и в любую минуту мог встать и уйти; и Джисон, почти развалившийся, лениво опустивший плечи и полуприкрывший глаза, так что казалось, будто ещё мгновение и сон полностью возьмёт его в свои объятия.       Минхо выбрал место у стены неподалёку от стола, скрестив руки на груди и сохраняя безмятежную уверенность наблюдателя, которому нет нужды привлекать лишнее внимание. Хёнджин, напротив, устроился в другой стороне комнаты и пристально всматривался в пламя факела, будто только оно могло удержать его от рассеянности. Ким остался у двери, слегка опершись на косяк, и весь его облик напоминал хранителя выхода, чья роль была молчаливой, но значимой. Ближе всех к новопризначеному королю, у стены справа, стоял Крис. Его молчание было красноречивее любых слов, и даже в неподвижности чувствовалось напряжённое присутствие, которое нельзя было не заметить.       Повисла тишина, густая и ощутимая, и Феликс уже готов был нарушить её сам, когда это сделал Люцифер.       — Ну и дрожали же у вас коленки, Ваше Величество, — сказал он с мягкой усмешкой. — Прямо как во время нашей первой встречи.       Несколько голов повернулись в его сторону, на губах демонов скользнули улыбки, одни сдержали их, позволив себе лишь тень выражения, другие же более открыто выразили явное веселье. Лицо парня в тот же миг залилось краской, и на секунду он ощутил, как в груди поднимается привычное раздражение, то самое, что прежде заставляло его огрызаться, но теперь он подавил этот порыв, понимая, что это был бы поступок прежнего Феликса.       — Да… Это уж точно, — Ли выровнял дыхание и продолжил более уверенным тоном. — Но мы ведь собрались не мои коленки обсуждать.       — Вот именно, — спокойно поддержал Крис, глядя прямо на Минхо. — Поэтому не обижай наше юное солнце Лионеса.       Люцифер поднял руки в притворном жесте капитуляции, и на его губах заиграла ухмылка.       — Хорошо, хорошо, — протянул он, словно уступая в споре, но в глазах светилось разгулье, что уступало серьёзному разговору.       — Во-первых, — начал Феликс, собравшись с силами и стараясь держать голос ровным, — хоть вы и не нуждаетесь в этих словах, я всё же хочу поблагодарить вас за то, что сделали. Я понимаю, что всё это происходило не по вашей воле, и всё же мне кажется правильным сказать то… что я чувствую. Благодаря испытаниям, через которые мне пришлось пройти рядом с вами, я стал сильнее. И, вероятно, не сумел бы достичь подобного роста так быстро без вашей помощи, какой бы она ни была. Даже если ваш интерес был в том, чтобы увидеть моё поражение, а не победу, я всё равно скажу вам спасибо.       После его слов в комнате воцарилась тишина, и это была не та напряжённая пауза, что рождалась из насмешек или перепалок, а плотная и застывшая, полная неловкости, словно сами стены замерли вместе с присутствующими. Демоны не ожидали подобного и хотя их лица почти не выдавали изменений, в их взглядах отражалось удивление, куда более сильное, чем раздражение или привычная ирония.       В памяти Семерых оживали образы прошлых королей, которые после завершения испытаний не только не выражали благодарности, но и вовсе предпочитали больше никогда не видеть тех, кто испытывал их. Если же встреча становилась неизбежной, они ограничивались сухими распоряжениями и холодной сдержанностью, потому что были слишком уверены в себе и в том, что демоны связаны договором и не способны причинить вред королевской крови. Но могли ли демоны их в этом винить? Определённо нет.       И теперь, когда этот юный правитель, ещё недавно считавшийся мальчишкой, говорил искренние слова благодарности за то, что его подвергали боли и пыткам, за семь недель без отдыха и пощады, в его голосе не было ни капли иронии и даже не слышалось снисходительной вежливости, а только подлинное чувство, которое звучало непривычно и почти немыслимо. От этого слова́ короля прозвучали так, что даже демоны смертных грехов, привыкшие ко всему и видевшие любые проявления человеческих пороков, на миг лишились привычных масок и не нашли ответа.       Тишину нарушил Люцифер, и сделал он это так естественно, словно не мог больше сдерживать восторг, который рвался наружу. Его голова чуть качнулась назад, в глазах вспыхнуло озорное пламя, он прыснул от смеха и прикрыл рот тыльной стороной ладони, но даже этот жест не скрыл довольной усмешки, в которой читалось удовольствие от того, насколько по-человечески наивно прозвучали слова Феликса.       — Какой же он всё-таки уморительный.       Асмодей медленно провёл пальцами по пряди волос, покачал головой и посмотрел на парня так, будто тот удивил его сильнее, чем могло удивить любое испытание. Улыбка сквозила снисходительностью, а голос звучал мягко и даже немного игриво:       — Всё видали, но такое…       Левиафан подскочил с места с таким порывом, будто больше не мог сдерживать переполнявшую его энергию, и, распахнув руки, шагнул вперёд, словно действительно намеревался заключить Феликса в объятия, не заботясь о том, что подобный жест может показаться чрезмерным.       — Ах, Феликс, ну какой же ты! Дай я тебя обниму!       Вельзевул, сидевший рядом, не двинулся с места, но его рука молниеносно перехватила запястье Леви. В его взгляде мелькнуло раздражение, и, хоть он не повысил тон, голос разнёсся по комнате твёрдо:       — Да уймись ты уже.              — Отпусти меня, проголот!       Не обращая внимания на ворчливые голоса рядом, Бельфегор растянулся на диване так, будто сам воздух был для него подушкой, и, едва приоткрыв глаза, позволил губам изогнуться в ленивой улыбке. Его слова прозвучали тягуче и непринуждённо, словно в них не было ни малейших усилий, но именно это безразличие придавало им оттенок дерзости.       — Делайте что хотите, а я всё равно хочу его себе.       Ян дёрнулся так, будто фраза демона ударила сильнее, чем хватка Чанбина. Он тут же забыл, на кого сердился секунду назад, и, вырывая руку из чужих пальцев, уставился на Джисона так, будто тот сказал величайшую наглость.              — Что значит себе? Ишь чего удумал! Дыши в сторону, Бель!       Но Сони даже не удостоил его прямым ответом. Он чуть повернул голову в сторону Со, как будто всё остальное для него перестало существовать, и произнёс негромко, почти мурлыкающе:       — Вель, сделай так, чтобы с той стороны стало тише.       Все с интересом следили за перепалкой, и лишь Минхо выглядел так, будто происходящее его забавляло больше других. Он чуть наклонил голову, позволив лёгкой усмешке тронуть губы, и, встретившись взглядом с Феликсом, молвил неторопливо и с оттенком иронии:       — С ума сойти… И всё это из-за вас, Ваше Величество.       Ликс тихо усмехнулся и покачал головой, стараясь сохранить хотя бы видимость спокойствия.       — Я просто хотел поблагодарить всех… Из-за меня, скажешь тоже…       Парень прикрыл ладонью часть лица, словно пытаясь скрыть вспыхнувший румянец, но пальцы больше выдавали смущение, чем прятали его. Взгляд скользнул в сторону, и в этом движении читалась не только неловкость, но и какое-то тёплое, почти робкое чувство, которое он не решался выразить вслух. Его сердце забилось быстрее, и в этой неуверенной попытке спрятать эмоцию угадывалось больше откровенности, чем в любых словах.       На мгновение в зале все умолкли. Даже демоны смертных грехов растерялись от этой простой и до невозможности искренней реакции. Их взгляды застыли на Феликсе, и в них впервые не было ни иронии, ни привычного превосходства, только изумление.       После чего эта неловкая пауза словно треснула изнутри, все как один отвернулись друг от друга. Минхо первым едва заметно хмыкнул, прикрывая рот рукой, будто хотел скрыть непрошеный смешок, но в глазах его сверкнуло тепло, не свойственное холодной насмешке. Крис, стоявший до этого неподвижно, прикрыл лицо ладонью, провёл пальцами по волосам и сделал вид, что поправляет их, хотя всем было ясно, что это лишь попытка спрятать внезапное смущение. Асмодей, которому проще всего было бы высмеять происходящее, ощутил, как в груди предательски кольнула неловкость, и именно эта непривычная слабость вызвала в нём злость, из-за чего тот пробормотал с явным раздражением, за которым слишком явственно слышалась сбившаяся интонация:       — Проклятье, а можно не делать такое выражение лица? Мы уже всё поняли, ты благодарен и бла-бла-бла, давай ближе к делу.       Чонин шумно выдохнул, хлопнул себя по колену и, не в силах сдержаться, воскликнул:       — Да это невозможно! Этот мальчишка точно сведёт меня с ума!       Со сдержанно шикнул и попытался осадить его, но сам отвернулся, чтобы скрыть дрожь на губах, слишком похожую на улыбку. Даже Сони, всегда ленивый и безразличный, прикрыл глаза и спрятал в ладони лицо, на котором впервые за долгое время мелькнула тень подлинного умиления.              Ли осторожно поднял голову и обвёл демонов взглядом, стараясь уловить хоть какую-то логику в их странной реакции. На их лицах будто проступил лёгкий румянец, и в первое мгновение Феликс всерьёз подумал, что смутил их чем-то, но тут же покачал головой и отогнал нелепую мысль. Конечно же, это всего лишь свет факелов падает так, придавая каменным сводам тёплый оттенок, таким образом обманывая зрение. И всё же от странного ощущения, что в этой реакции скрывается что-то большее, он так и не смог избавиться.       Чувствуя, как затянулась пауза, Ликс неловко поправил прядь волос и заправил её за ухо, пока лихорадочно перебирал мысли, как бы разрядить обстановку. Он негромко выдохнул и с какой-то растерянной искренностью пробормотал:       — Простите, если я сказал что-то не так. Сегодня был очень сумбурный день и…       Стоявший неподалёку Чан, неторопливо шагнул ближе и положил ладонь на плечо юного правителя. В этом жесте не было ни давления, ни угрозы, только уверенность и спокойствие, от которых трудно было уклониться. Голос демона зазвучал низко и ровно, с той твёрдой простотой, которая всегда оставляла ощущение, что за словами скрывается куда большее:       — Всё в порядке, Ваше Величество. Просто демонов редко благодарят, поэтому мы… не ожидали.       — В самом деле? — переспросил Ликс, подняв взгляд, и только тогда заметил, что рука Криса всё ещё покоилась у него на плече.       Сам Чан стоял невозмутимо, будто и не собирался убирать руку, словно этот жест был для него совершенно естественным. Но в воздухе что-то изменилось: остальные, молча следившие за ними, обменялись взглядами, и в каждом из них читалось скрытое недовольство. Минхо отвёл глаза в сторону слишком уж нарочито смиренно, Чанбин прищурился и будто погрузился в раздумья, а Ян демонстративно шумно вдохнул. Хван с лёгкой усмешкой наклонил голову, но усмешка эта казалась скорее маской, чем настоящим весельем. Даже Сони, не поднимая головы с дивана, криво дёрнул уголком губ, давая понять, что заметил лишнее. Кажется, что Ли был единственным, кто всё ещё не понимал, почему простая благодарность и жест поддержки вызвали такую тяжёлую и недовольную атмосферу.       Феликс только собирался что-то ещё сказать, когда рядом с ним бесшумно возник Сынмин. Ни звука шагов, ни едва заметного движения, словно воздух сам сгустился и обрёл форму, и вот он уже стоял вплотную, улыбаясь мягко и спокойно, но эта мягкость казалась уж больно подозрительной.       Пальцы демона сомкнулись на руке Криса, всё ещё лежавшей на плече юного правителя, и в этой крепкой хватке чувствовалась нарочитая легкость, за которой скрывалась сила. Воздух дрогнул от внезапного напряжения, но улыбка Кима оставалась безупречно умиротворённой. Спустя миг он плавным, почти небрежным движением отвёл руку Чана в сторону и удержал её при себе, будто ставил точку в безмолвном споре.       — У тебя какие-то проблемы, Маммон? — спросил с той же беззаботной улыбкой Сатана.              — О нет, что ты, — невинно протянул тот, по-прежнему удерживая его взгляд. — Просто захотелось рассмотреть твоё кольцо поближе.       Напряженное молчание в комнате сменилось едва уловимым облегчением. Остальные переглянулись, и на их лицах мелькнули тени довольства, каждый по-своему, но слишком синхронно, чтобы это осталось незамеченным. Минхо позволил себе короткую улыбку уголками губ, Чонин довольно выдохнул, а Сони лениво зевнул, пряча улыбку в сгибе локтя. И только Хёнджин, криво усмехнувшись, нарушил эту неловкую передышку:       — Какая трогательная сцена. Ещё немного, и я подумаю, что вы собирались держаться за руки до конца вечера.       — Я тоже не хочу прерывать ваше рандеву́, но, может, личные вопросы стоит обсудить не в присутствии короля и уж точно не здесь? — с сухой иронией произнёс Со, после чего почти незаметно подмигнул Ликсу и продолжил спокойнее. — Вы же ещё хотели что-то сказать? Предлагаю обсудить все вопросы, а после объяснить Его Величеству тонкости ритуала для призыва.       — Вот же подлиза, — едва слышно для остальных, фыркнул и пробормотал Ян.       Ли глубоко вдохнул, позволяя себе несколько секунд тишины, чтобы окончательно справиться с нахлынувшими чувствами. Его ладонь скользнула по столешнице, взгляд прошёлся по лицам демонов, и в этом взгляде уже не было растерянности, только решимость.       — Да, у меня действительно есть ещё причина, по которой я собрал вас здесь. Но прежде чем я её озвучу, я хотел бы поговорить с вами. После всего произошедшего у меня осталось слишком много вопросов.              — Забавно, что ты думаешь, будто так легко получишь ответы на свои вопросы, — с издёвкой вымолвил Хван.       Феликс не успел ничего возразить, когда Маммон неспешно обошёл стол. Его шаги тонули в тишине, и казалось, что даже каменный пол не решался выдать его приближения. Через мгновение демон совершенно непринуждённо устроился на краю стола, однако вся его поза выдавала готовность. Он сидел чуть наклонившись вперёд, будто каждую секунду мог сорваться с места, встать между Ликсом и опасностью, таким образом принять первый удар на себя. Улыбка всё ещё оставалась, но глаза были направлены прямо на Асмодея, и в этом взгляде не было ничего случайного.       Вместе с тем губы Хвана дрогнули, в глазах мелькнуло что-то хищное, одновременно сдержанное, и выражение его лица заметно изменилось. Он щёлкнул пальцами, будто отгоняя собственное раздражение, и процедил уже куда спокойнее:       — Ну, спрашивай уже. Я хочу как можно скорее свалить из этого проклятого королевства.       — Я прекрасно осознаю, что не имею права задавать такие вопросы, — медленно вздохнул, собирая в себе силы, Ли. — Но другого пути узнать правду у меня нет. Я хочу знать, что произошло между вами и моим отцом.       Слова упали в тишину и разошлись по комнате гулким эхом. Никто не спешил отвечать. Кто-то нахмурился, кто-то переглянулся, кто-то отвернулся, будто стараясь скрыть реакцию. Молчание становилось тяжёлым и почти давящим. И только Люцифер склонил голову набок и позволил губам изогнуться в мягкой, но колкой усмешке:       — Так ты так и не спросил у папочки…       Фраза Люцифера задела Ли глубже, чем он готов был признать. В груди что-то болезненно сжалось, и на миг ему показалось, что раздражение готово вырваться наружу, но он заставил себя придушить этот порыв, сохраняя на лице прежнее спокойствие.       — Я же сказал, что у меня нет иного пути узнать правду.       Парень на секунду опустил глаза, скрывая вспыхнувшую боль, а затем снова посмотрел на демонов. Внутри он ясно понимал, почему не обратился к отцу. Последние события и без того измотали его, и тревожить вопросами значило бы возложить на него ещё одну непосильную тяжесть. Ли не хотел этого и выбрал другой путь, но держал эту мысль при себе. Король не должен оправдываться. Да и не стоит приносить радость новостью о плохом самочувствии Джихо. Для всех вокруг он обязан оставаться сильным.       Крис задумчиво провёл ладонью по подбородку, а его взгляд стал тяжёлым и сосредоточенным, словно он искал слова на дне собственной памяти. Когда наконец заговорил, в голосе звучала привычная рассудительность:       — Понимаете, Ваше Величество, это не та тема, к которой вы имеете хоть какое-то отношение, и если Джихо вам о ней не поведал, то и мы…       Фраза оборвалась на полуслове.       — Да что ты перед ним стелишься. Скажи прямо: тот солгал нам, и всё, — раздражительно выпалил Хван, скрестив руки на груди.       — Спасибо, Асмодей. Ты, как всегда, сдержан и благоразумен, — с улыбкой пропитаной агрессией, повёл Чан.       Вдруг в диалог неожиданно включился Джисон, который медленно потянулся, как будто только что проснулся, и приподнялся чуть выше, лениво проведя рукой по лицу:       — Был уговор с Джихо, благодаря которому он прошёл все испытания куда легче, чем должен был. Но он не сдержал своё слово. Не выполнил условия. На этом всё.       Феликс хотел было спросить, в чём заключалась суть договорённостей, но нечто внутри подсказывало, что ответа он не получит. Для демонов подобные соглашения были слишком личными, слишком глубоко вплетёнными в их сущность, чтобы раскрывать их чужим. Он вспомнил, как во время испытаний каждый из них время от времени обронил по слову, по намёку, по крошечному обрывку истины, и из этих мелких деталей в его памяти постепенно складывался мозаичный рисунок.       Что же мог пообещать Джихо, чтобы вызвать в них такую ярость за не выполнение? У них было одно главное желание — свобода. Если верить Чонину и Минхо, старый договор должен был потерять силу в тот миг, когда на престол взойдёт новое поколение без участия демонов. Тогда напрашивался страшный вывод: отец мог пообещать им свободу в обмен на облегчённые испытания. Но он всё равно призвал их. Ради меня. Потому что понимал, что его время близится к концу, и хотел, чтобы я успел окрепнуть и стать сильнее.       На мгновение, Ли закрыл глаза и в груди защемило так, будто сердце сжали холодные пальцы. Мысль о том, что собственное становление королём оплачивалось предательством, давила весомым грузом. В этой догадке было и горечь, и тоска, и странное чувство вины, от которого он не мог избавиться.       Вдруг в памяти всплыла ещё одна тема, слишком давно терзавшая Феликса молчанием. Он осторожно повернулся к Левиафану и спросил так, будто боялся спугнуть ответ:       — Ян, ты не расскажешь мне о том, как во всём этом замешана моя мама?       Слова короля слетели с уст мягко, но в комнате сразу стало невыносимо дышать. Демоны переглянулись и на всех легло одинаковое чувство неуютного напряжения. Леви задумчиво потер висок, нахмурился, словно решал, стоит ли вообще говорить, и медленно протянул:       — Алора, значит… хм, — на его губах появилась коварная, почти игривая улыбка, и в глазах сверкнула искра. — Возможно, я мог бы приоткрыть завесу тайны. Но только если ты заключишь сделку со мной.       Едва слова Чонина сорвались с губ, как в тишине раздался звонкий шлепок. Феликс моргнул, не сразу понимая, что произошло, а Ян, получивший подзатыльник, резко дёрнулся и обернулся с возмущением.       — Ты что, совсем страх потерял? — взвился он, вскинувшись на месте.       Чанбин сидел всё так же спокойно. Он отвернулся в сторону, сложил руки на груди и сделал вид, что наблюдает за огнём факела, будто к происходящему не имеет ни малейшего отношения.       — Эй, я с тобой разговариваю, урод!       Глядя на перепалку демонов, Феликс горько усмехнулся и понял, что никакой правды он просто так не получит. Возможно, так будет даже лучше. Ему и без того хватало сложностей, с которыми предстояло столкнуться, а значит, оставалось лишь принять действительность такой, какая она есть.       — Понятно… ладно, — тихо произнёс Ликс чуть помедлив. — Если уж была упомянута тема сделок, то…       Юный правитель медленно поднялся из-за стола. Движения его были размеренными, но в них ощущалась собранность. Подойдя к стене так, чтобы видеть всех сразу, он выпрямился и скользнул по ним взглядом.       — Пришло время озвучить главную причину, по которой я вас собрал.       Все демоны напряглись, едва Феликс произнёс эти слова. Их взоры одновременно обратились к нему, и в каждом сверкнула искра интереса. Молчание наполнилось ожиданием, будто сама комната затаила дыхание. Минхо чуть приподнял брови, на губах появилась та самая насмешливая улыбка:       — Да ладно… Неужели ты всё-таки решил заключить с кем-то из нас сделку?       — Тебя бы это порадовало, не так ли? — парирует выпад Ли, не скрывая усмешки.       — Не знаю как его, — мурлыкающе тянет Сони, — но меня так точно.       — Хах, впервые я рад тому, что не оправдаю чьих-то ожиданий, — едва слышно сказал Ликс. — Не скажу, что долго думал над этим, но почему-то, оглядываясь назад, ощущаю, будто этот выбор я сделал ещё в самом начале.       Парень обвёл глазами всех демонов, задерживаясь на каждом чуть дольше, чем нужно. Внутри что-то сжалось, словно сердце подсказывало, что вопросов у него ещё бесконечно много и уходить сейчас, обрывать эту нить, невыносимо тяжело. Ему хотелось остаться в этой комнате, среди них, слышать их голоса, ловить их взгляды, ощущать их рядом, как будто это было чем-то естественным.       Мысли терзали юного правителя, и не потому, что он питал особое влечение к тем, кто веками считался врагами его рода, отрицательными героями собственной истории. Боль была в другом. Он не мог вспомнить тот момент, когда эти чувства зародились, когда демоны перестали быть для него лишь испытанием и стали чем-то большим. Эта потеря нити мучила сильнее всего. Но, пожалуй, самое болезненное было осознание, что он не может выделить кого-то одного. В каждом из них было нечто, что стало ему близким, и слишком поздно Ли признал, что все они ему небезразличны. Эта мысль разрывала изнутри, потому что именно в момент, когда он это понял, время их связи подходило к концу.       — Знаете, я всегда думал, что вы для меня будете только испытанием, препятствием, которое нужно пройти и забыть. Но… вышло иначе. Всё, что произошло за эти недели, оставило во мне след, и я не могу притвориться, будто его нет. Наверное, именно поэтому я не чувствую в себе права просто встать и уйти, делая вид, что всё закончено, — Ли ещё раз оглядел демонов, и в его улыбке мелькнула печаль. — Я совру если скажу, что всё это было для меня лёгким. Вы ломали меня, проверяли на прочность, вытаскивали наружу то, чего я сам в себе не хотел видеть. Но… я не жалею. Потому что благодаря вам я стал тем, кем являюсь сейчас. Может быть, мне и не суждено понять до конца, в какой момент вы перестали быть врагами и стали… частью этого пути, но это случилось. И отрицать это я больше не могу.       Тут же Феликс почувствовал, что ещё немного и голос предательски дрогнет. Он не хотел, чтобы демоны запомнили его таким, поэтому ускорился, сохраняя улыбку, за которой скрывалась сдержанная боль.       — В знак своей благодарности я хочу сделать вам подарок. Нет смысла заключать сделки и навязывать вам своё присутствие до конца моего правления, нет смысла обременять вас исполнением моих желаний или учить меня призыву. Моё желание только одно: я хочу, чтобы вы были свободны. Поэтому я, Ли Феликс, правящее солнце Лионеса, даю слово, что следующее поколение дома Ли вырастет без вмешательства демонов смертных грехов. И с того момента договор, заключённый королём Джонатаном, будет считаться таким, что завершил своё действие.       Парень прикрыл глаза, словно собирая в себе силы, и его пальцы скользнули по светлой пряди, упавшей на лоб. Он заправил её за ухо и позволил себе короткий вдох, прежде чем снова поднять взгляд.              В это же время комната застыла в ожидании. Даже факелы казались потухшими и не решались потрескивать. Семь демонов молчали, и в их взглядах не осталось привычной насмешки и надменности. Там отражалось что-то иное, смятение и потрясение, чувства, которые они сами не решались назвать, словно каждый из них на мгновение оказался безоружным.       — Будьте счастливы.       Воспользывавшись тем, что данная новость всё ещё сковывала демонов, Феликс направился к выходу. Дверь распахнулась, пропуская его в тронный зал, и шаги отозвались под каменными сводами гремящим эхом. Он понимал, что сделал всё правильно.       Эти семеро, которых он так боялся вначале и к которым потом привязался сильнее, чем мог себе представить, наконец получили то, о чём мечтали веками. Они заслужили свободу. Даже если были далеки от совершенства, даже если несли в себе порок, они прожили слишком долгую жизнь в неволе, слишком часто слышали ложные обещания и слишком много раз обжигались на надежде. Сегодня всё изменилось. Он снял с них оковы и отпустил.       И всё же сердце сжималось так, что было трудно дышать. В каждом камне стен жил их голос. В сводах хранился их смех и гнев, их признания и тишина. Дворец, который за это время стал клеткой, теперь отзывался призраками воспоминаний. Каждая тень напоминала о них, и чем дальше Феликс уходил, тем сильнее ноги подкашивались. Слёзы текли без остановки, и Ли даже не пытался их сдержать. Он просто считал шаги, потому что только счёт помогал не сорваться. Раз. Два. Три. Если остановиться, если перестать держать этот ритм, то он вернётся. Он бросится обратно, распахнёт двери и скажет всё, что накопилось. Скажет, как они мучили его, и как в то же время спасали, как он ненавидел их и как благодарил судьбу за то, что смог узнать. Ликс признается, что не забыл ни одного испытания, ни одной ночи, ни одного взгляда. Что все эти чувства навсегда останутся в нём.       Но шаги продолжали звучать. Ли не позволял себе останавливаться, хотя грудь разрывалась от боли. В этих слезах было всё сразу: и утрата, и привязанность, и бесконечная благодарность. Пусть сейчас Феликс уходил один, пусть внутри зияла пустота, он всё равно не мог пожалеть о том, что прожил эти дни рядом с ними. Потому что именно они показали ему мир иначе. Именно они дали ему испытать то, чего он никогда бы не узнал в одиночестве.       Феликс продолжал идти по коридору и ощущал, будто всё внутри рвётся на части. С каждой секундой становилось всё яснее, что такова доля тех, кто принимает решения ради других. Истинная тяжесть власти заключалась не в силе, а в умении выбирать то, что принесёт благо, даже если самому от этого становится невыносимо тошно.       На губах юного правителя появилась горькая улыбка. Он был рад хотя бы тому, что смог произнести перед ними несколько слов. Рад, что нашёл возможность поблагодарить, пусть и не так, как хотел. Рад, что они не увидели его сломленным. Последнее, что осталось в их памяти, было его спокойное лицо и стойкость в решении. Пусть сердце горело изнутри, он не позволил себе показать, насколько тяжело ему прощаться.       Ликс ясно осознавал, что больше не будет совместных воспоминаний. Не будет споров, не будет их смеха и редких мгновений искренности. Всё это останется позади, словно сон, к которому невозможно вернуться. Но именно в этом заключалась правильность выбора. Так было нужно не только им, но и ему самому.       Феликсу оставалось только одно — сдержать слово.       Каждый вдох обжигал грудь и рвался наружу обрывками, словно сам воздух сопротивлялся его шагам. Слёзы застилали глаза, и каменные стены вокруг дрожали размытыми тенями. Он упрямо продолжал считать шаги, потому что этот счёт был последним, что удерживало его от того, чтобы вернуться обратно. Раз. Два. Три. Цифры звучали в голове гулко и пусто, но без них он боялся сорваться.       Ли выбрал тёмные, скрытые коридоры, куда редко ступала нога стражи. Здесь можно было спрятаться от любопытных взглядов. Никто не должен был увидеть его в таком виде, с лицом, искажённым слезами, с руками, которые едва держали собственное тело от падения. Только в этих коридорах парень позволял себе идти почти вслепую, стирая мокрые следы со щёк ладонями, которые снова и снова срывались вниз.       Мысли одна за другой вонзались в сознание и разрывали его изнутри. Жизнь оказалась жестокой и несправедливой. Ради чего Феликс так старался, ради чего терпел, ради чего искал силы в себе, если всё сводилось к одному. Вскоре не станет отца, и вместе с ним исчезнет последняя связь с детством и семьёй. Демонов, к которым он привязался сильнее, чем к кому-либо ещё, он отпустил, потому что понимал, что они заслужили свободу. А в награду за всё это он получает пустоту.       Теперь его ждало только одиночество. Ли ясно видел его впереди, как бесконечный коридор, в котором нет света. Всё, что он пережил, все испытания и все жертвы вели его к одному. К трону, где не будет ни одного голоса рядом. К жизни, в которой никто уже не ответит на его слова. К власти, за которой не скрывалось ничего, кроме тишины.       Слёзы падали на каменный пол и оставляли влажные следы, и казалось, что сам дворец плачет вместе с ним. Феликс шагал всё дальше, и с каждым ударом сердца становилось очевидно, что его жизнь отныне будет наполнена не величием и славой, а тягучим одиночеством, которое будет грызть изнутри каждую ночь и каждый день. И всё же он продолжал идти, потому что слово было дано и пути назад уже не существовало.       Ли почти дошёл до выхода, тяжело дыша и уже ощущая, как ночной воздух готов коснуться его лица, когда вдруг чья-то рука решительно дёрнула парня назад. Он споткнулся, сбитый с ритма, и сердце ухнуло вниз, потому что никто не должен был увидеть его в таком виде.       — Да остановись ты уже, — голос был резким, почти криком, и Феликс замер, не веря собственным ушам. Он медленно повернулся и, всматриваясь в полумрак, различил знакомые черты.       — Хёнджин?       — Собственной персоной. А теперь будь добр объяснить, что ты вытворяешь.       Только сейчас Ликс заметил, что рука Хёнджина всё ещё крепко держала его. Тёплая ладонь не отпускала, и эта ласка била прямо в сердце, слишком остро напоминая о том, что он теряет ради их же счастья.       В этот момент Ли оттолкнул руку демона, будто прикосновение было ядом, и шагнул назад, чтобы между ними образовалась дистанция. Голос юного правителя звучал глухо, как застывший в горле приговор:       — Я уже всё сказал. Больше нет необходимости видеться.       — Да вы блять все надо мной издеваетесь, — почти выкрикнул Хван, закрывая лицо ладонями. Пальцы медленно скользнули вверх, прочертив путь от глаз к волосам. Он провёл ими по голове, словно стирая остатки слабости, глубоко выдохнул и только после этого заговорил снова, уже ровнее, хотя в каждом слове всё равно ощущалась трещина.— Попробуем ещё раз. Ли Феликс. Ваше чёртово Величество. Объясните хотя бы мне, что происходит.       Молчание давило на грудь сильнее каменных сводов. Голова была опущена, и взгляд намеренно прятался в тени, потому что одно неверное пересечение глаз могло вернуть все те чувства, от которых Ли пытался убежать. На запястье до сих пор жило чужое тепло, оставшееся от сжатой руки, и оно жгло, будто клеймо. Собрав в себе последние крупицы уверенности, Ликс выдавил сквозь тягостное дыхание:       — Повторяю, я уже всё сказал и…       Фраза оборвалась. Перед ним вспыхнуло пламя, рваное, почти живое, осветившее коридор алыми отблесками. На мгновение тело Асмодея словно оказалось в огне, и тут же тьма сомкнулась, поглотив вспышку. Демон шагнул ближе, уперевшись рукой в стену, преграждая выход. Камень за его плечом трещал от жара, и коридор будто стал теснее, не оставив простора для побега.       — Ваше Величество, — интонация была низкой и опасной, словно предупреждение, но в ней слышался не только гнев, а что-то отчаянное, — вы же видите, что я не в состоянии сохранять спокойствие. Думаю, вашего благородства хватит, чтобы снизойти ко мне для нормального разговора. Иначе, боюсь, к концу моего терпения я случайно разнесу здесь всё к чертям.       Слова словно упирались в невидимую преграду, оборачиваясь в тишину, в которой застревало дыхание. Внутри всё кричало, но Феликс упрямо хранил молчание, потому что боялся снова показаться слабым. Любое признание, любая эмоция могла разрушить ту иллюзию стойкости, за которую он цеплялся из последних сил.       Асмодей выдохнул резко, словно и его терпение лопнуло. Он опустил голову и тяжело уткнулся переносицей в плечо Феликса. Горячее дыхание скользнуло по коже, и в этих нескольких секундах было больше правды, чем в десятках слов.       — Проклятье, — прошептал он глухо, и голос дрогнул, словно тот едва держался, — что ж за дни такие пошли. Что не день, то пытка.       Тело демона на мгновение обмякло, и казалось, будто сам Хван устал бороться. Но уже в следующий миг он снова собрался, распрямился и нашёл в себе силы вернуть прежнее самообладание. Две сильные ладони обхватили лицо Феликса, заставляя его поднять голову. Пальцы крепко держали, не оставляя возможности отвернуться. Взгляд Хёнджина врезался прямо в глаза юного короля, и в нём было слишком много всего: гнев, разбитость, отчаяние и что-то такое, от чего сердце предательски сжалось.       — Ну и что это было? — голос Асмодея звенел колкой усмешкой. — Что это за представление? Если это шутка, то мы все оценили. Молодец.       Феликс не нашёл в себе сил ответить сразу. Горло перехватило, и он отстранился, словно любое соприкосновение взглядов грозило сломать его остатки стойкости. В груди давило так, что становилось трудно дышать, и единственным спасением было смотреть в сторону, туда, где пустота коридора не требовала ответа.       — Никакая это не шутка. Я ведь сказал, что вы свободны.       — Это мы уже слышали, — в голосе Асмодея проявлялась язвительность, за которой скрывалось изнеможение. — Но с чего вдруг такая щедрость? Решил начать своё правление с добрых дел? Или это порыв благородства? Хочешь, чтобы мы восхищались тобой?       Юный правитель будто остолбенел от этих слов. Сердце болезненно ударилось о рёбра, а разум не сразу смог подобрать ответ. Казалось, что почва на мгновение ушла из-под ног.       — Чёрт, какой же ты всё-таки недалёкий… — прошептал Ли, после чего пальцы машинально коснулись лица, тёрли воспалённые глаза, покрасневшие от слёз, а солёная влага расплывалась по векам, оставляя жгучее чувство бессилия. — Я просто хотел поступить правильно. Потому что верю, что вы действительно заслужили свободы.       Снова. Снова эта искренняя, слишком человеческая, почти детская реакция. Она била прямо вглубь, вызывала у Хёнджина чувства, которых не должно было быть. Нутро протестовало, тьма внутри болезненно сжималась, словно от священного яда, и всё же от этого света невозможно было отвести взгляд. Ликс раздражал, он причинял дискомфорт, но отпускать его не хотелось. Пальцы по-прежнему держали чужое лицо, будто надеялись удержать вместе с этим прикосновением нечто большее, чем простую близость.       Неожиданно для себя демон ощутил, как странная тяжесть опускается на него самого, на того, кто привык быть выше любых законов и сильнее любых ограничений. И в этой тяжести рождалось одно-единственное желание: заключить этого смертного в объятия, прижать к себе так крепко, чтобы почувствовать хрупкость его костей, вобрать в себя всё его тепло и не отпускать. Что есть первоисточником этого порыва, Хван не знал и не пытался понять. Однако одно оставалось для него, как всегда, неизменным — действовать, если чего-то хочется.       Феликс не успел ни слова сказать, когда лоб упёрся в горячую грудь демона, а крепкие руки сомкнулись вокруг так туго, что вырваться не представлялось возможным. От неожиданности дыхание перехватило, сердце провалилось в бездну, и всё, что он смог ощутить в первые секунды — это жар чужого тела и неумолимую силу.              Голова кружилась от близости, от невозможности даже на шаг отступить. Собственные руки повисли бессильно, и Ли не знал, как реагировать. Сознание кричало, что нужно сопротивляться, но тело, погружённое в эти объятия, будто забыло, как двигаться. С каждой секундой охват становился всё ощутимее, и осознание этого пугало больше, чем любой приказ или угроза, потому что здесь не было слов — только желание и странное, непонятное притяжение.       Тёплая ладонь медленно скользнула по голове, запутавшись в светлых прядях, будто пытаясь успокоить или удержать, тем самым заставила юного правителя вздрогнуть. Сердце бешено заколотилось, и он выдохнул с надрывом, не в силах сдержать горечь.       — Ну и что ты, по-твоему, сейчас делаешь?       Асмодей напрягся, уголки губ дрогнули в раздражённой усмешке. Он отвернул голову, словно не желая встречаться взглядом, но руки не разжались, наоборот — сжали младшего ещё крепче.       — Проклятье… не спрашивай, — тихо бросил он, будто каждое слово стоило усилий.       Между ними осталось только молчание, но в нём чувствовалось больше близости, чем в долгом разговоре. Казалось, стены коридора стали свидетелями чего-то запретного, того, что сам демон не до конца понимал. Несколько мгновений он не говорил ни слова, и лишь тяжёлое дыхание выдавалo борьбу внутри. Потом, будто сдаваясь, Хван томно выдохнул и прижал Феликса к себе ещё сильнее. Его нос скользнул в волосы смертного, глаза сомкнулись, а голос прозвучал едва слышно:       — У меня были чертовски тяжёлые дни. Давай просто ещё немного постоим вот так.       Ли замер, поражённый тем, как плотно, но вместе с тем осторожно его удерживали. В этой силе, обволакивающей и непреклонной, было что-то странное и непривычное, слишком близкое к нежности. Горло сжалось, в глазах защипало, и в уголках век собрались предательские слёзы.       Почти неосознанно руки приподнялись и коснулись плеч демона. Движение было неуверенным, словно парень боялся нарушить этот хрупкий миг, но всё же он ответил на объятие. И тогда ощутил, что под ладонью в чужом теле билась не жизнь, а нечто иное. Там, где у человека билось бы сердце, у демона едва слышно пульсировала тьма. Она была беспокойной, взбешённой, словно яростно отторгала то мгновение, когда её коснулась простая человеческая искренность. Феликс затаил дыхание, потому что впервые ощутил: даже в бездне есть то, чего она боится. И этим чем-то оказался он сам.       Спустя несколько мгновений хватка Асмодея всё-таки ослабла. Он чуть отстранился, позволяя Ликсу вдохнуть глубже, но ладони всё ещё лежали на талии юного короля, не давая окончательно выскользнуть из этого круга.       — Как же всё-таки тяжело с вами, смертными, — произнёс демон с томным вздохом, будто слова сами сорвались прежде, чем он успел их обдумать.       — Уж кто бы говорил, — бросил в ответ Ли, когда напускное забвение рассеялось.       Их взгляды встретились, и в глазах демона промелькнуло что-то неожиданное для юного правителя. Не колкость, не привычная издёвка, а лёгкое, почти детское удивление. Затем демон тихо рассмеялся, впервые за всё время искренне и без тени угрозы.       — Видимо, ты ещё тот бесёнок, Феликс.       Слова прозвучали так непривычно мягко, что кровь бросилась в лицо, и щёки Ли предательски вспыхнули. Он хотел отвести взор, но не успел, потому как Хван уже отпускал его, разворачиваясь к темноте коридора.       — Тебе стоило остаться и поговорить с остальными, — произнёс Асмодей ровным тоном, будто только что не держал парня так близко, и в этих словах вновь появилась та холодная отчуждённость, которая казалась привычной маской демона.       — У меня не было причин больше оставаться.       Хёнджин усмехнулся краем губ и, не торопясь, полностью развернулся к коридору. Его шаги отдавались уверенным эхом, походка была вальяжной, словно эта сцена только что не имела значения.       — Ты такой врунишка, Феликс, — произнёс он лениво, не оборачиваясь, после чего рука легко махнула в воздухе в прощальном жесте. — Вам лучше сдержать обещание, Ваше Величество.       Эти слова повисли в коридоре, и через несколько мгновений силуэт демона растворился в темноте, оставляя после себя красную дымку.       После разговора с Хваном, Ликс всё равно ощущал странное напряжение, будто сама тьма дворца продолжала дышать ему в затылок. Воздух внутри казался плотным и душным, и посему парень решился всё-таки выйти наружу. Холод ночи встретил его резкой свежестью, и сердце немного успокоилось, но внутри всё равно бурлило. Не желая возвращаться в покои, он направился туда, где всегда находил утешение.       Тропа, знакомая с детства, вывела Ли в тихий угол, где ветер шелестел листвой, а запах цветов напоминал о прошлом, слишком далёком и слишком дорогом. Феликс уже чувствовал, как напряжение начинает спадать, но едва он ступил в сад, взгляд упал на силуэт, сидящий на лавочке.       Сатана сидел на старой садовой лавке, погружённый в молчаливое созерцание ночного неба. Его фигура чётко вырисовывалась в темноте, а взгляд был устремлён вверх, к звёздам, будто в этот миг для него не существовало ничего, кроме далёких огней.       Тут же юный правитель замер. Первым порывом было развернуться и уйти, пока демон не заметил его присутствия. В груди болезненно кольнуло, сердце подсказывало бегство, и он уже начал делать шаг назад. Но стоило ему обернуться в другую сторону, как пространство между ними будто исчезло.       В следующее мгновение Крис стоял прямо перед ним. Движение было таким внезапным, что казалось, будто он просто перенёсся сквозь воздух. В полумраке глаза демона мерцали ярким светом, а на губах играла тихая усмешка.       — Снова убегаешь?       Феликс отвёл лицо в сторону, пряча внезапное волнение. Он задержал внимание на клумбах сада, на ветвях, тянувшихся к небу, находя в них удобный предлог, лишь бы не столкнуться напрямую с присутствием демона.       — Что ты здесь делаешь… пришёл полюбоваться звёздами? — неуверенно спросил он, и в голосе прозвучало больше растерянности, чем нужной иронии.       — Я пришёл за тобой.       С этими словами мир вокруг утратил очертания, дыхание перехватило, и сердце сбилось с ритма, пропустив удар. Сад наполнился странной тишиной, будто бы даже цветы затаили дыхание, чтобы услышать ответ.       — Почему? Я же уже дал вам то, чего вы все так сильно хотели, — прошептал Ликс, опустив голову.       — Хах… — Сатана тихо выдохнул, провёл рукой по волосам, будто пытаясь собраться с мыслями, задержался на мгновение в раздумьях и только потом заговорил, выбирая слова. — Понимаешь, Феликс… мне самому тяжело об этом говорить, потому что я и сам не знаю, зачем пришёл. Слова благодарности пока излишни, ведь ты можешь изменить своё мнение так же, как это сделал Джихо. А значит, мы ещё не освободились…       — Но я не…       Ли не успел договорить, так как тёплая ладонь легла ему на затылок, и Чан резко притянул младшего к себе, заставив их лбы соприкоснуться. Вблизи дыхание демона ощущалось горячим и тягучим, а голос звучал низко, спокойно и вместе с тем пронзительно искренне.       — Я знаю, Феликс. Отчего-то знаю, что ты не изменишь своего решения. Что ты действительно сдержишь слово. Потому что в этом весь ты.       Демон на мгновение задержал эту близость, словно не хотел отпускать. Затем чуть отстранился, позволяя себе рассмотреть каждую линию лица юного правителя. Взгляд был лишён привычных черт и тёмной глубины, в нём жила усталость, смешанная с уважением и неожиданной, почти трогающей мягкостью.       — И так как именно я имею прямое отношение к договору с Джонатаном, а остальные демоны пребывают в негодовании по моей вине… Только я должен тебя благодарить. Но также, я заранее прошу принять мои извинения.       — За что?..       Сатана не дал словесного ответа, лишь задержал на нём пристальный взгляд, в котором отражалось куда больше, чем могли вместить любые речи. Тишина садa тянулась густой вуалью, и в этой неподвижности каждое движение приобретало особый вес. Постепенно расстояние между ними стало таять, и в какой-то миг Феликс ощутил, как чужое дыхание коснулось его кожи, а затем их губы соединились в поцелуе, в котором было и осторожное сомнение, и неукротимая сила, и признание того, что ни один из них не решался произнести вслух.       Сначала поцелуй был осторожным, почти неуверенным, словно Крис лишь испытывал границы и хотел убедиться, что Феликс не оттолкнёт его. Тёплое дыхание обожгло, а границы мира размылись, будто остались только они. Ритм сердца сорвался, сбившись в беспорядочные удары, голова закружилась, и то, что начиналось как хрупкое прикосновение, постепенно превратилось в жадное стремление удержать и не отпустить.       Ладонь, крепко сжимавшая его затылок, притянула Феликса ближе, и в этом движении ощущалась та яростная потребность, которую невозможно было скрыть. Поцелуй углубился, стал требовательным, жгучим и горьким, но вместе с тем в нём таилась странная сладость, рождённая из долгой сдерживаемой тоски и неосознанного желания, которому наконец дали вырваться наружу.       Пальцы, сжимавшие Ли, были крепкими и властными, но в этом прикосновении не ощущалось насилия, лишь безысходное стремление удержать то, что так легко могло исчезнуть. Феликс постепенно перестал сопротивляться, позволяя себе ответить на этот зов, и в тот же миг в груди разлился жар, от которого становилось одновременно невыносимо страшно и необъяснимо спокойно. Мир вокруг точно померк: исчезли сад и ночное небо, звёзды угасли в вышине, оставив лишь двоих, связанных силой, для которой не существовало имени, но которая ощущалась прочнее любых клятв.       Когда Сатана почувствовал, что эта близость начинает переходить ту грань, за которой не будет пути назад, он осторожно, почти бережно отстранился. На миг задержал своё внимание на чужом лице, вглядываясь в черты юного правителя так пристально, будто хотел вырезать их в своей памяти. Большой палец скользнул по щеке Ли и поймал слезу, медленно спускавшуюся вниз, а затем прозвучали слова, неслыханные ранее и оттого особенно тяжёлые:       — Спасибо тебе, Феликс.       Едва звук растаял в воздухе, фигура демона начала растворяться прямо в объятиях, оставляя после себя лишь багровый след дымки и зыбкое тепло, всё ещё державшееся в руках. Ли стоял неподвижно, пока последние отблески не исчезли, затем медленно опустил ладони, всё ещё помнившие жар демонического тела. Он провёл предплечьем по глазам, растирая влагу, и, едва слышно, почти сквозь зубы, выдохнул в пустоту:       — Ненавижу…       Ещё какое-то время Феликс блуждал по замковым дворам и улицам вокруг, будто пытался разогнать вихрь мыслей, не дававших ему покоя. На площади висели остаточные украшения после праздника: кое-где всё ещё мерцали фонари, ленточки трепетали на ветру, а лепестки цветов валялись на каменных плитах, напоминая о прошедшей радости, которая уже казалась чужой. Стражники, встречая его, мгновенно выпрямлялись, будто струны, и следили за каждым его шагом, но Ли отвечал лишь лёгким кивком, не желая задерживаться ни в чьих взглядах.       Обойдя весь королевский дом, юный правитель наконец позволил себе небольшую передышку. На аллее возле парадных ворот стояла каменная лавка, и он сел, чувствуя, как усталость становится отягощённее любого бремени. Перед глазами возвышались стены родного дома, строгие и тёмные, с башнями, уходящими в небо. Они казались вечными, словно хранителями памяти, которые переживут и его сомнения, и его правление.       Феликс запрокинул голову к звёздам. Небо раскинулось бескрайним куполом, где тысячи искр мерцали в безмолвии. Яркие огни казались равнодушными, но именно в этом безразличии было что-то утешительное: они светили так же, когда рождались короли и когда они умирали, когда велись войны и когда наступал мир. Их вечность делала человеческую жизнь крошечной, и всё же в этой малости заключался особый смысл. Ему казалось, что сами звёзды — это следы чьих-то давних выборов, тех, кто когда-то тоже шёл навстречу неизвестности.       Парень задержал дыхание, вглядываясь в тёмное полотно ночи, усыпанное драгоценными камнями, и только потом устало прикрыл глаза. Завтра его ждал первый день в роли соправителя, день, когда ему предстояло вести за собой людей, а он ещё и близко не сомкнул глаз. В груди сжимало, будто внутри застыла каменная плита, и будущее вырастало перед ним бесконечной стеной, обещавшей путь без малейшего отдыха.       Из-за всех этих размышлений, Ли уже начинал проваливаться в полусон, когда вдруг почувствовал резкий жар в груди, словно раскалённый уголь упал прямо с неба и прожёг его изнутри. Сначала Феликс машинально опустил взгляд на себя, будто хотел убедиться, что с ним всё в порядке и что странное жжение не оставило следа, но после, обратив свой взор вверх, он заметил на крыше замка тёмный силуэт, выделявшийся на фоне ночного неба.       На миг сердце содрогнулось от ужаса, и первая мысль подсказала парню худшее, что, возможно, это наёмные убийцы, каким-то образом пробравшиеся за стены. Тело напряглось, готовое уже позвать стражу, но внезапно силуэт неторопливо поднял руку и помахал ему, словно дразня и одновременно приветствуя.       Прежде чем Феликс успел понять, что происходит, фигура сорвалась вниз. Ночь вспыхнула ослепительным пурпурным светом, по крыше протянулась сияющая дорожка, будто сама темнота разорвалась и выпустила наружу пламя. Ленты света закружились в воздухе, рассыпались искрами, и в этом вихре медленно проявился знакомый образ.       Перед Ли возник со своей довольной улыбкой Леви. Словно шагнув прямо из сияния, он оказался так близко, что Ликс не успел ни вдохнуть, ни отступить. Ладони легли ему на плечи, холод и пламя соединились в этом прикосновении, а на лице демона мелькнула улыбка хищника.       — Попался!       Едва не лишившись чувств, дыхание Феликса сбилось, а сердце болезненно толкнулось в грудь. На миг он и вправду подумал, что сейчас рухнет прямо на землю, так сильно его потрясло внезапное появление с полудрёма. Ян слегка наклонил голову, не убирая ладоней с его плеч, посмотрел на парня с неким любопытством, словно ребёнок.       — Эй, ты как, в порядке?       — Издеваешься?       Ли приложил ладонь ко лбу, словно так мог унять волнение, вызванное внезапным приземлением Чонина. Тот нахмурился, убрал руки с чужих плеч и, небрежно опустившись на лавку рядом, продолжил уже более спокойно, почти бубня себе под нос:       — Нет, ну слушай… Ты ведь первый начал эту игру в догонялки. Чего теперь жалуешься?       — Да с чего вы все взяли, что я убегаю? Я просто…       — А разве это не так? — Ян посмотрел прямо на юного правителя, впервые за всё время по-настоящему серьёзно и пронзительно, будто пытался заглянуть глубже, добраться до самой сути. — Ты собрал нас вместе, наговорил какой-то чепухи и, даже не дав времени переварить услышанное, просто сбежал. По-моему, это было очень эгоистично. Я не осуждаю, только за. Но тогда не надо сейчас говорить, что ты ничего такого не сделал. Не стоит бояться показаться плохим в чьих-то глазах. Так можно всю жизнь потратить впустую.       Феликс открыл рот, желая возразить, но слова застыли на губах. В голосе Чонина прозвучала такая серьёзность, что она оказалась сильнее любых насмешек и заставила его смолкнуть. Мысли одна за другой захлестнули сознание. А вдруг он и вправду сбежал? Испугался того, что услышит от них, и ещё больше — того, что услышал внутри себя. Испугался, что, если останется, то уже не сумеет отпустить. Испугался, что одиночество, которое всё равно неминуемо, лишь отодвинется на время и потом вернётся с удвоенной болью. Эти мысли тянули вниз, будто камни, брошенные в глубину.              Тут же Леви толкнул плечом юного правителя — легко, небрежно, словно хотел остановить поток лишних раздумий. В этом жесте не было ни капли издевательств, только прямая простота, возвращающая в реальность.       — Ты лучше скажи мне… О свободе… Это правда? Ты всерьёз отпустишь нас и прервёшь этот чёртов порочный круг?       — Да. Я хочу, чтобы вы были свободны, — уверенно произнёс Феликс, кивнув. — Я не утверждаю сейчас, что буду великолепным правителем и что справлюсь со всем сам, но я надеюсь, что смогу воспитать следующее поколение и без вашего участия. Всё же… демонам не стоит тратить столько времени на обычных смертных. Или как вы там говорите?       Чонин внимательно слушал, не перебивая. Сначала вдумчивость в его взгляде оставалась неизменной, но затем он вдруг замер, осознав сказанное, и неожиданно рассмеялся. Смех был искренним и чистым, лишённым язв, будто прорвал внутреннее напряжение.       — Ах, проклятье, Феликс ты… невероятный.       Между ними повисла тишина, наполненная теплом и чем-то непривычным. Улыбки постепенно угасли, и на мгновение пространство будто стало тесным. Левиафан отвёл взгляд, но всё же заговорил:       — Знаешь… я впервые ощущаю такие смешанные чувства. С одной стороны мне машут свободой, а с другой — есть это странное ощущение, будто… если бы поводок был в твоих руках…              Сидевший рядом парень мгновенно вспыхнул, щеки предательски налились краской. Ликс резко поднял ладонь и, оттолкнув лицо Левиафана, словно выстраивая границу между ними, глухо пробормотал:       — Всё. Замолчи и не продолжай.       На его резкий жест Ян только беззаботно рассмеялся. Смех повис между ними, но вскоре стих, уступив место тишине. В эту паузу вмешался лишь ночной ветер, трепещущий светлые пряди Феликса и уносящий в темноту запах прелых листьев. Где-то далеко скрипнула створка ворот, и снова всё смолкло. Они молчали, но именно это молчание казалось насыщеннее любых разговоров.       — Слушай, Феликс… — всё же начал демон, слегка потирая затылок, словно подбирал слова. — Касаемо твоей матери. Я не говорю тебе о нашей сделке не столько потому, что это личное… сколько потому, что хочу оградить тебя от этой правды. Так будет лучше для всех.       — Если причина в этом, то это глупо, — голос младшего дрогнул, но в нём слышалось упрямство. — Почему ты решаешь за меня, от чего мне стоит быть в стороне и как для меня будет лучше?       Такой ответ, вынуждает Леви томно выдохнуть. Его всегда утомляли разговоры, которые становились слишком деловыми и погружали в ненужные размышления. Когда-то он сам был слишком серьёзным, но теперь хотел простоты, лёгкости и мимолётных чувств без лишнего груза.       И всё же рядом с юным правителем демон ощущал нечто странное, словно Феликс возвращал ему забытое ощущение тепла и непринуждённости. Но вместе с этим он видел, какой вес лёг на плечи парня, и это выбивало его из привычного равновесия. В такие минуты Леви вдруг ловил себя на желании облегчить его боль и подарить ему дыхание.       Это желание было непривычным и почти пугающим. Ведь он всегда только брал — никогда не отдавал ничего взамен.       Решившись прервать почти мучительную тишину, Ян протянул руку и осторожно взял Феликса за подбородок, притянув его ближе, так что теперь мог рассматривать лицо юноши без спешки, словно открывал в нём незримые узоры, которые прежде ускользали от внимания. И в этих глазах, всё ещё покрасневших от слёз, он подметил странную красоту — свет, окрашенный кровью, что, несмотря на все шипы, которые пытались сомкнуться вокруг и задушить его, продолжал гореть и не угасал.       — Эй, отпусти, — едва слышно выдохнул Ли, но демон не разжал пальцев и сохранил близость.       — Давай сделаем так. Я расскажу тебе всё, что произошло в прошлом, но не сейчас.       Эти слова сбили Феликса с толку настолько, что он на миг забыл, как опасно близко их дыхания смешивались, и, не отрывая взгляда от демона, только спросил шёпотом, в котором звучало больше тревоги, чем любопытства.       — Когда?..       — Это вторая причина, по которой я искал тебя, — ответил Чонин спокойным голосом, — но сперва нужно вернуть тебя домой.       Демон поднялся с лавки плавным движением и потянул юного правителя к себе, заключая в объятия, в которых неожиданно для двоих ощущалась сила и надёжность, способные вытеснить сомнение и страх, и, не обращая внимания на сдержанные возражения, больше похожие на упрямство, чем на сопротивление, Леви шагнул в тень и слился с ней, увлекая парня за собой.       Холодный воздух ночи обрушился на них, ветер пронёсся вокруг, и прежде чем юноша успел осознать движение, под его ногами вновь оказался каменный пол, а перед глазами открылся балкон, ведущий в один из залов дворца, где лунный свет серебрил перила, а прохлада напоминала о том, что утро ещё далеко.       Ощутив под ногами твёрдую почву, Феликс заметно качнулся, ведь если для демонов подобные перемещения были делом привычным и простым, то для человека это оборачивалось настоящим испытанием. Воздух ворвался в грудь слишком резко, лёгкие болезненно сжались, будто грозя разорваться изнутри, и он судорожно втянул прохладную ночь, пытаясь справиться с головокружением. Левиафан, заметив его состояние, без лишних слов поддержал Ли за талию, не давая пошатнуться.       — Ой, ты как? Забыл, что вы смертные… — с привычной небрежностью обронил демон, но, встретив хмурый взгляд Феликса, осёкся. — Молчу-молчу.       — Я в порядке, — выдохнул Ликс, стирая со лба каплю пота и всё ещё пытаясь отдышаться, — но больше не делай так без предупреждения… Что там у тебя за причина, по которой ты меня искал?              — Точно, — оживился Левиафан и сунул руку в карман своих штанов, после чего извлёк оттуда маленькую коробочку и протянул её Феликсу. — Это тебе.       Юный правитель на миг задержал взгляд на предмете в его ладони, словно проверяя, не скрывается ли в этой простоте подвох, а затем осторожно принял коробочку и раскрыл её. Внутри лежало кольцо, камень которого был точной копией того, что поблёскивал на руке самого демона.       — Это ещё как понимать?.. — с подозрением спросил Феликс и поднял глаза на Левиафана.       — Ну раз ты не захотел быть рядом со мной… — протянул Левиафан, забирая коробочку из рук Феликса, после чего достал кольцо и, легко перехватив ладонь юного правителя, надел его на тонкий палец. — Тогда позволь хотя бы мне остаться рядом с тобой.       С этими словами Ян наклонился и оставил лёгкий поцелуй на руке солнца Лионеса, больше похожий на печать, чем на проявление нежности. От этого простого прикосновения в теле Феликса будто вспыхнул огонь, сердце стремительно заколотилось, и каждое биение отзывалось болезненной сладостью. Щёки налились краской, в висках зашумела кровь, а мысли спутались в один сумбурный поток, где смущение переплеталось с тревогой, а вместе с ними пробивалось чувство радости и невыразимого облегчения. А впрочем, рядом с Чонином это было естественное состояние юного правителя. Ему хотелось оттолкнуть демона и вернуть привычную дистанцию, но ещё сильнее хотелось остаться в этой близости, потому что именно она пугала и тянула его больше всего.       — И что это значит? — спросил Ли, и хотя он старался говорить спокойно, голос прозвучал надломлено.       — Всё просто. Когда захочешь меня увидеть, просто позови, и я приду, где бы ты ни был. Раз уж мы не связаны больше узами испытаний, кольцо подскажет, где тебя искать. Разберись со своими делами тут, а потом зови на чай. Поболтаем о минувших днях.       — Вот оно как… Спасибо, Ян.       — Иди уже, — довольно улыбнулся Левиафан и лёгким движением подтолкнул его к выходу с балкона в зал, — иначе я не захочу тебя отпускать и точно унесу куда-нибудь.       Феликс только усмехнулся в ответ на эти слова, но послушался совета и направился в сторону своих покоев, стараясь не оглядываться.       Коридоры тянулись бесконечно, шаги отдавались в тишине, и именно в этот момент на юного правителя нахлынули мысли о прошедшем дне. Всё началось с коронации, где каждый взгляд был прикован к нему и где он чувствовал на себе тяжесть нового титула, словно чужая, ещё не обжитая мантия давила на плечи. Потом были бесконечные знакомства, лица, имена, улыбки, которые он должен был запоминать, словно вплетая себя в узор будущего двора. Были и прощания с демонами, странные и горькие, наполненные теми эмоциями, о которых он сам не решался думать вслух, ведь в них смешивались благодарность и усталость, боль и надежда. Каждая встреча оставляла свой отпечаток: где-то это было облегчение, где-то недосказанность, а где-то странное чувство тепла, которое страшнее всего было признать.       И вот сейчас, шагая по коридорам дворца, парень ощущал, что все эти эмоции переплетаются, как разноцветные нити, создавая плетение, в котором не было ни ясности, ни покоя, только противоречия. Изнурение наваливалось на плечи, но где-то глубоко внутри всё ещё теплилась искра — обещание того, что впереди ждёт не просто роль правителя, а нечто большее.       Феликс медленно вошёл в покои, где единственным источником света был холодный серебристый луч луны, пробившийся сквозь тяжёлые шторы и пролившийся на каменный пол тонкой дорожкой. Он не стал зажигать свечи, решив, что мрак подходит ему больше, чем колеблющееся пламя. Сняв с себя тяжёлую одежду прошедшего дня, Ликс ощутил, как вместе с ней спадало напряжение, после чего накинул лёгкую ночную рубашку, в которой тело наконец обрело долгожданную свободу. Уже собираясь лечь, он вдруг вспомнил о кольце на пальце, подаренном Леви. На мгновение Ли задержал взгляд на камне, поблескивающем в тусклом лунном свете, и тихо снял украшение. Держать при себе такую вещь казалось опасным, ведь мысль о том, что стоит только случайно вспомнить о демоне и он явится, вызывала тревогу. Лучше не рисковать.       С этой мыслью парень шагнул к кровати, дотронулся до покрывала, и в тот же миг почувствовал присутствие чего-то чужого. Не звук и не движение, а ровное дыхание, спокойное и ритмичное, слишком отчётливое, чтобы принадлежать ему самому. Спина тут же покрылась холодком, и лишь теперь Ликс разглядел расплывчатый силуэт на своей постели.       Глаза, привыкшие к темноте, очертили лицо Бельфегора. Демон спал тихо и невозмутимо, устроившись так, будто это было его законное место. Его дыхание звучало почти издевательски умиротворённо, а вся поза говорила о безмятежности, словно он был у себя дома, в полной безопасности. Для Феликса же это стало шоком, ведь больше всего он жаждал тишины и одиночества, а вместо этого оказался свидетелем того, что даже собственная спальня не принадлежит ему одному.       Однако Бель выглядел слишком сонным, чтобы вступать в дискуссию. Его взгляд на несколько секунд задержался на Феликсе, который сидел на краю кровати, после чего демон без особого усилия потянул парня ближе к себе.       — Ты уже пришёл... Давай спать, — еле слышно произнёс Хан, прижимая юношу к себе так, словно всё остальное не имело никакого значения.       — Что ты здесь делаешь, Сони? — шепотом спрашивает юный правитель, которого уже начинали утомлять эти неожиданности.       — Тебя ждал, — безмятежно мурлычет демон, прижимаясь нагим телом к Ли.       — Ты не хочешь кое-что обсудить? — шумно выдохнул Феликс, пытаясь сохранить твёрдость.       — Не очень.       — Но как же…       Бельфегор томно простонал, словно сама мысль о разговоре причиняла ему неимоверный дискомфорт. Он приоткрыл глаза, медленно облокотился на левую руку и, подперев голову, заговорил тоном недовольного зверька, которого разбудили слишком рано.       — О чём ты хочешь поговорить? Может о том разговоре со всеми? Зачем? Хочу ли я обсуждать слова, сказанные тобой в той комнате? Нет, в этом нет смысла. Ты ведь уже принял решение. Тогда тебя, вероятно, беспокоит причина моего здесь присутствия? Если верить твоим словам, это наша последняя возможность побыть вместе, и потому я здесь, — он на мгновение замолчал, смущённо отвёл взгляд и почти неохотно продолжил. — Почему я хочу быть здесь сегодня? Я не знаю. Думал об этом всё время, пока тебя не было, и так и не нашёл объяснения этому желанию. Просто хочу… Даже если ты никого не выбрал, и никаких сделок больше не будет я… Просто хочу провести эту ночь рядом с тобой. Ты против?       Феликс остановился, будто боясь спугнуть этот миг, и внутри всё перевернулось. Парень не стал возражать — да и что он мог сказать, когда Сони глядел на него с такой растерянной искренностью, не понимая собственных желаний. Хоть в глубине сознания и жила мысль, что правильнее всего сразу оттолкнуть, прижечь рану, чтобы потом не допустить заражения и не причинить себе большего зла, Ли не находил в себе сил поступить так. Перед ним лежал демон, смутившийся, неуверенный, слишком настоящий, и от этого внутри что-то болезненно сжималось и разрывалось одновременно.       Да, это могли быть всего лишь новые игры, иллюзии, привычные хитрости демонов, но даже если так, пусть. Сейчас Феликс хотел только одного — позволить себе расслабиться, и впервые за этот долгий, выматывающий путь он был безумно рад тому, что уснёт не в одиночестве, даже если не показывал это открыто. Сегодняшний день измотал его бесконечными испытаниями и прощаниями и лишь рядом с этим тихим дыханием, рядом с чужим теплом Ли впервые хотел позволить себе почувствовать облегчение.       Недолго думая, Феликс слегка качнул головой, давая понять, что не возражает предложению демона, и в тот же миг по щеке парня скатилась одинокая слеза. Сони лениво, но бережно смахнул её пальцами и прижал юного правителя к себе так крепко, будто хотел укрыть его от всего, что таило в себе будущее. В этом объятии было не только желание защитить от грядущих бурь, но и безмолвная клятва залечить каждую рану — и ту, что уже жгла сердце, и ту, что ещё предстояло получить. Казалось, Бель держал его так, словно хотел подарить силы наперёд, чтобы ни одна тень грядущего не смогла сломить.       — Я не знаю, почему ты принял такое решение, — тихо пробормотал Хан, зарываясь носом в чужую шею и утопая в объятиях, — но это подарило мне странное ощущение внутри, которого я не испытывал очень давно… Спасибо.       — Тебе спасибо, Сони, — едва слышно ответил Феликс, и голос его прозвучал беззаботно, будто вместе с этими словами спала вся накопившаяся за день тяжесть.       И в этой тихой близости, под равномерный ритм дыхания друг друга, они погрузились в сон, который спустя не мало времени оказался мирным и дарил ощущение покоя, словно ночь укрыла их своим мягким покрывалом, оберегая от всего, что осталось за дверью.       Утро встретило Феликса мягким холодным светом, пробившимся сквозь шторы. Он медленно открыл глаза и сразу почувствовал пустоту. Бельфегора рядом не было. Не осталось ни явных следов его присутствия, ни следов сна, разве что тепло, всё ещё сохранявшееся на простынях, будто демон ушёл всего несколько мгновений назад, перед самым пробуждением короля.       Юный правитель мог бы позволить себе погрузиться в размышления о смысле сказанного и случившегося вчера, искать в этом скрытые мотивы и терзать себя догадками, но не сегодня. Он знал, что слишком многое ждёт впереди, и слишком многое требует от него сил. Теперь начиналась новая жизнь, где он посвятит её на благо своего народа.

***

      Первые недели во дворце обрушились на Феликса ожидаемым вихрем перемен, ведь теперь его жизнь подчинялась новому распорядку, строгому и неумолимому, где каждый час был расписан заранее и отнимал силы быстрее, чем он успевал их восстанавливать. Утром юного правителя ждали заседания с приближёнными, потом встречи с купцами и послами, разбор жалоб простых жителей, обсуждения дел со стражей и военными, а к вечеру — советы вместе с королём и его окружением. Всё это казалось нескончаемым потоком событий, который невозможно было объять, и юный правитель всё чаще ловил себя на мысли, что не понимает, каким образом его отец долгие годы выдерживал подобный ритм. С каждым днём в нём росло восхищение Джихо, и чем внимательнее Феликс наблюдал за тем, как тот справляется с обязанностями, тем яснее осознавал, что корона, лежащая на его голове, пока что слишком тяжела.       К этому добавлялись и перемены в его быту, ведь ему выделили новые покои, значительно просторнее прежних. В этих залах было больше света и воздуха, стены украшали гобелены, а мебель казалась почти чрезмерной в своей вычурности. Феликс, привыкший к куда более скромному пространству, первое время чувствовал себя неуютно, словно оказался в доме, где всё принадлежит не ему, а его титулу. Лишь постепенно он начал воспринимать эти покои как часть своей новой роли, хотя внутри сохранял лёгкое недоумение от того, как меняется жизнь, стоит лишь переступить порог другой комнаты.       Помогало то, что рядом оставался отец, который не торопил его и не заставлял принимать решения, к которым Ли не был готов, а напротив направлял и мягко поддерживал, позволяя сыну привыкнуть к тяжести обязанностей. Неоценимым был и советник Роуэн, обладавший ясным умом и умением рассматривать каждую ситуацию с разных сторон, и именно он терпеливо объяснял, где требовалась осторожность, а где нужно было действовать решительно и быстро. Иногда его холодная рациональность казалась почти отталкивающей, но именно она удерживала равновесие рядом с горячностью Феликса, и постепенно юный правитель начал понимать, что без этого противовеса он мог бы слишком легко допустить непоправимые ошибки.       Народ тоже не оставался безмолвным свидетелем происходящего. Для одних появление молодой совласти стало знаком надежды и обновления, и они с любопытством следили за каждым шагом Феликса, будто видели в нём отражение будущего. Для других же он оставался неопытным мальчишкой, которому слишком рано доверили власть, и лишь поддержка Джихо удерживала их от открытого недовольства. Однако со временем даже скептики начали принимать новое положение вещей, ведь чем дольше они видели рядом короля и его сына, тем очевиднее становилось, что Ликс не просто наследник, а уже часть правления, пусть и ещё не полностью самостоятельная.       И хотя для юного правителя всё это оставалось тяжёлым испытанием, он постепенно учился справляться, делая ошибки, исправляя их и снова идя вперёд. С каждым днём Ли всё яснее чувствовал, что теперь его жизнь принадлежит не только ему, но и всему народу, ради которого он должен был стать сильнее.       К концу тёплого сезона здоровье Джихо ухудшилось настолько, что он почти не покидал свои покои и лишь изредка выходил на балкон, чтобы вдохнуть свежий воздух и взглянуть на сад, когда-то созданный его покойной женой.       Феликс же всё глубже врастал в новый ритм, который теперь определял всю его жизнь. Ответственность наваливалась на него весомой ношей, но Ли уже научился носить её без отчаяния, хотя усталость всё чаще находила его в тишине поздних вечеров.       Если вспомнить демонов смертных грехов, то с дня коронации Ликс больше не встречался с ними. И всё же он был благодарен за то, что ему удалось поговорить с некоторыми и произнести прощальные слова. Эти встречи, какими бы краткими они ни оказались, всё равно оставили чувство завершённости. Однако Люцифер, Маммон и Вельзевул после того разговора в комнате так и не появились. Они не искали встречи, и их отсутствие ощущалось, как обрыв нити — резкий, лишённый завершения и не дающий продолжения.       И всё же, даже без демонов рядом, Феликсу порой чудилось их присутствие. В полусне он ощущал лёгкое прикосновение, словно чьи-то пальцы скользили по его волосам. А в шумной городской толпе он иногда замечал знакомые силуэты, которые исчезали в тот же миг, будто их и не было. Но новых встреч так и не случалось. Мысли об этом приходили нечасто, лишь перед сном или в редкие минуты отдыха среди бесконечных обязанностей, ведь теперь его жизнь принадлежала не воспоминаниям, а королевству.

***

      Завершив свой тёплый сезон, Лионес засиял огнями Ночи Звёздного Дождя. Небо над площадью вспыхивало россыпью фейерверков, огненные искры, как сотни падающих звёзд, рассыпались над башнями и крышами, а люди, затаив дыхание, поднимали глаза ввысь и шептали свои желания. В домах мерцали свечи, и казалось, будто весь город превратился в живую картину из тысяч крошечных огоньков, что звали удачу и свет в жизни тех, кто верил в древнюю легенду. На один вечер корлевство погрузилось в тёплую иллюзию счастья, где каждый благодарил духов за защиту и надеялся на благосклонность грядущего времени.       Однако всего через несколько дней иллюзия рассыпалась, и Джихо не стало. Его уход нельзя было назвать неожиданностью, ведь народ давно замечал, как здоровье прежнего короля угасает, и понимал, что скорое восшествие сына на престол продиктовано не только заботой о будущем, но и тревогой за настоящее. Но даже осознавая неизбежность и видя, как тень смерти всё ближе склонялась над ним, никто так и не смог подготовиться к этой встрече.       Смерть Джихо стала ударом, который отозвался в каждом сердце. Король, чьё имя стало символом силы и опоры, ушёл, и вместе с ним словно закрылся целый пласт истории, привычный и родной. Над Лионесом потемнело небо, и дожди, будто отзываясь на людскую скорбь, пролились непрерывным потоком. Неделя траура окутала страну тяжёлым дыханием: улицы стихли, площадь опустела, лавки и рынки были закрыты, а звон траурных колоколов разносился над городом, смешиваясь с гулом небесных потоков.       Люди оплакивали не только короля, но и уход целой эпохи, а вместе с этим обращали свои взгляды на нового правителя, который теперь должен был нести груз не только власти, но и памяти.

***

      День похорон выдался мрачным и торжественным. Дожди не прекращались с самого утра, и над площадью висела тяжёлая серая завеса. Весь Лионес собрался у дворца, чтобы проститься с Джихо, и море чёрных одежд, склонившихся голов и зажжённых свечей в стеклянных лампах заполнило улицы. Люди стояли молча, и только звон колоколов, гулкий и протяжный, рассекал тишину, будто само время склоняло голову перед ушедшим.       Гроб, покрытый гербом королевства и усыпанный белыми лилиями — цветами его покойной жены, — вынесли на площадь, и весь народ опустился на колени. В этот миг Феликс впервые в полной мере ощутил, что значит быть наследником не только власти, но и памяти. Каждая слеза на лицах людей была не только о Джихо, но и о надежде, которая теперь возлагалась на него.       Когда тело опустили в усыпальницу королевской династии, дождь словно стал тише, будто само небо осознало, что прощание завершено. Но скорбь в сердцах людей ещё долго будет звучать эхом, превращаясь в тягостное молчание улиц и площадей.       После церемонии Феликс едва добрался до своих покоев. Влага промочила его до нитки, волосы липли к лицу, мокрая ткань тянула вниз, и единственное желание было остаться в тишине. Однако, открыв дверь и бросив утомлённый взгляд на кресло у выхода на балкон, Ликс замер. Там сидел Вельзевул, будто ждал его всё это время. Для юного правителя это стало вторым ударом за день.       — Мои соболезнования, Ваше Величество, — негромко произнёс демон, задержав взгляд на парне, с которого стекала дождевая вода.       — Спасибо, — выдавил из себя Феликс, ощущая, что разум не успевает за происходящим. — Ты зачем-то конкретным пришёл? Если нет, то прости, сегодня не лучший день для светских бесед.       Ли прошёл мимо, не решаясь вдаваться в разговор, и направился в ванную. Там, наконец, начал стаскивать с себя мокрую одежду, которая словно прилипла к телу. Служанок он заранее предупредил не беспокоить его в этот вечер, и сейчас был благодарен за эту предусмотрительность, ведь последнее, чего бы он хотел, это чтобы кто-то из них вошёл и увидел демона в королевских покоях.       Вель молча двинулся следом, его шаги были тихи и неторопливы, словно он опасался разрушить хрупкое равновесие. Демон остановился у дверного косяка и, облокотившись на него, погрузился в раздумья, пытаясь сложить в слова причину своего прихода. Мысли путались, и чем сильнее он пытался найти объяснение, тем яснее понимал, что самого чёткого ответа у него нет. Он знал лишь одно: весть о смерти короля быстро облетела все миры, и почему-то именно ему показалось правильным оказаться здесь, в этом дворце, в этот вечер. Конечно, нужно было ещё кое-что передать Феликсу, однако это можно было сделать и без встреч. Тогда почему?       Чанбин был на церемонии прощания вместе с другими, но решил не выходить из тени, предпочтя явиться в покои, где их встрече не помешает ничьё присутствие. Так было вернее, так было ближе к тому, что он хотел сказать.       Когда демон вышел из вязкой пелены размышлений, его взгляд упал на юного правителя. Тот стоял в ванной, по пояс раздетый, упершись руками в мрамор раковины, с опущенной головой, словно под тяжестью усталости, которая, наконец, пробила его броню. Капли воды стекали по его коже, одежда с трудом поддавалась движениям, и в этот момент Ликс выглядел не королём, а всего лишь человеком, слишком уставшим, чтобы бороться дальше.       — Феликс, я пришёл… — начал Вельзевул, но не успел договорить.       — Последние месяцы я только и жил с мыслью, что этот день вот-вот настанет, — перебил его Ликс, надломленным голосом, будто сдерживаемая боль наконец прорвалась наружу. — Я готовился к этому, я хотел встретить его достойно, быть сильным, таким, каким он всегда хотел меня видеть. Так почему же…       Парень поднял взгляд на своё отражение в зеркале. Глаза, покрасневшие от слёз, смотрели на него из тусклого стекла с тем отчаянием, которое он так старательно прятал от других. На миг он задержал этот взгляд, а затем медленно повернул голову в сторону демона.       — Почему же сейчас так паршиво на душе?       Вель стоял молча, и казалось, что время в комнате застыло вместе с его тенью на дверном косяке. Он не знал, что сказать, потому что любое слово звучало бы слишком слабо рядом с тем горем, которое обрушилось на юного правителя. Но когда Феликс поднял на него заплаканные глаза, в которых смешались усталость и отчаяние, что-то в демоне дрогнуло.       Не подбирая объяснений и не думая о том, насколько уместным это будет, Чанбин шагнул вперёд и обнял его. Его руки легли на плечи Феликса крепко и осторожно, словно боялись сломать тот шаткий баланс, что ещё удерживало его на ногах.       Ли вздрогнул, но не отстранился. Напротив, в этом неожиданном тепле было что-то пугающе нужное. На миг он позволил себе закрыть глаза и выдохнуть, словно сбросил часть тяжести, которая давила на него весь этот день.       Эти молчаливые объятия оказались именно тем, что было нужно Феликсу. Никаких слов, никаких объяснений — только чужое присутствие и крепкие руки, которые не давали ему утонуть в одиночестве. В такой день он не хотел быть один, и Со, сам того не объясняя, понял это лучше любых слов.       Они какое-то время стояли молча, слушая только шум дождя за окнами. После этого демон так же безмолвно достал из шкафа сухие полотенца и одежду, помог юному правителю привести себя в порядок, и даже вытер ему голову, тщательно и бережно, словно это было чем-то само собой разумеющимся. Вель прекрасно знал, что не сможет поддержать иначе, потому что смерть очередного короля для него была всего лишь ещё одной страницей в длинной летописи бесконечного существования. Чанбина не трогала сама потеря, но заплаканные глаза Феликса и его разбитое состояние приносили странный, непривычный дискомфорт, будто в его собственном мире тоже что-то пошло не так.       Ликс тоже ничего не говорил. Да и нечего было — в груди всё ещё звенело потрясение от утраты, к которой он готовился долго и сознательно, но, как оказалось, к этому нельзя быть готовым.       Когда юный правитель наконец вернул себе ясность, Со подошёл ближе, взял его за руку и вложил в ладонь небольшой бумажный конверт.       — У меня осталась одна незаконченная сделка, — произнёс тот негромко. — Если ты когда-нибудь изменишь своё решение, вскрой конверт.       Больше демон не сказал ни слова, словно сам понимал, что не имеет права на объяснения. Сделав несколько шагов к балкону, демон растворился в темно-синей дымке, оставив за собой только запах озона и ощущение присутствия, которое ещё долго не отпускало Феликса.       Парень всё рассматривал конверт, то переворачивая его в руках, то прислушиваясь к собственным мыслям, но так и не решился вскрыть. В конце концов он спрятал его в тумбочку у кровати, рядом с кольцом, подаренным Левиафаном. Оба предмета лежали рядом, чуждые и притягательные одновременно, как два немых напоминания о тех, кто приходил в его жизнь и уходил, оставляя за собой лишь след и вопрос, на который Ли не имел ответа.       Ощущение пустоты вечера навалилось с новой силой, и Феликс опустился в кресло у выхода на балкон. Он сидел неподвижно, устало откинувшись на спинку и глядя в окно, по которому струились длинные прозрачные нити дождя. Казалось, весь мир растворился в этом мерном стуке капель, и только он один остался здесь, среди каменных стен и тяжёлой тишины, что давила сильнее любых слов.       Тонкий стук в дверь нарушил затянувшееся молчание. Это была Жасмин, всё такая же верная юному королю служанка, но даже её заботливое присутствие сейчас казалось лишним. Ли, не оборачиваясь и не меняя взгляда, устремлённого на стекло, попросил женщину оставить его одного. Хотя бы сегодня.       И когда шаги удалились, в комнате растворились все звуки, и только дождь за окном продолжал свой монотонный диалог с приближающейся ночью, а он, солнце Лионеса, оставался наедине с этой тоской, от которой невозможно было укрыться.       Внезапно небо за окнами содрогнулось от раската грома, и в комнату вместе с резким порывом ветра ворвался запах сырости и прохладного мрака. Следом небеса рассекла молния, и её слепящий свет на краткое мгновение высветил за мокрым стеклом неясный силуэт, словно тень, вырванную из самой бури.              Феликс задержал дыхание, ощущая, как в груди поднимается волна тревоги, и пальцы сами потянулись к оружию. Со стола он схватил кинжал, холодный, будто вытесанный из мрамора ночи, и стиснул его так крепко, что суставы побелели, после чего рывком распахнул двери на балкон, впуская внутрь резкий порыв ветра и ледяные потоки дождя. Хлесткие капли ударили по лицу, мокрые волосы липли к вискам, а пространство вокруг дрожало от силы стихии. В этот момент новая вспышка молнии озарила всё пространство, превратив ночь в яркое, почти ослепительное полотно, и именно тогда его взгляд упал на фигуру, что стояла посреди каменных плит балкона, словно являлась частью этой грозы.       Перед ним был Маммон. Его силуэт казался сотканным из дождя и ветра, каждая черта лица, проступившая в слепящем свете, была так же резка и беспощадна, как раскалывающая небо молния. Мокрая ткань одежды прилипала к телу, в глазах отражался тот же яростный свет, что бушевал в небесах, и в этот миг Феликс ощутил, как всё внутри него застыло. Он не знал, чего ожидал увидеть в этой ночи, но точно не демона, который возник здесь так неожиданно, что сама реальность показалась ему на миг зыбкой и неустойчивой.       — Сынмин… — едва слышно вырвалось у Феликса, и рука, в которой он сжимал кинжал, медленно поехала вниз, будто лишившись силы. Лезвие скользнуло вдоль пальцев, и он почти выпустил оружие, но всё же удержал его в ладони, не в силах оторвать взгляд от фигуры, что стояла перед ним.       Демон не шевелился, позволив дождю стекать по плечам и лицу, и выглядел так, словно сам ливень был частью его сущности. Вспышки молний то и дело вырывали силуэт из темноты, освещали мокрую ткань, и делали его присутствие почти нереальным, как видение, рожденное стихией.       Их взгляды встретились, и в этом столкновении не было ни слов, ни движений, только молчание, которое тянулось мучительно долго. Феликс, впервые увидевший его с той самой ночи, когда взошёл на престол, ощущал, как внутри поднимается буря, не уступающая небесной. Сегодня, когда каждый миг давил его памятью о потере, когда он был вымотан бесконечными церемониями и собственным горем, появление Маммона проявилось ударом — неожиданным, сбивающим с ног и вместе с тем странно желанным.       Ли не мог до конца объяснить самому себе, что чувствует. В груди смешались растерянность и облегчение, тревога и то тепло, которое он боялся признать. Ким всегда оставлял после себя ощущение опасности, но сейчас, в этот израненный день, его присутствие казалось почти утешением, словно сама гроза принесла не разрушение, а возможность на миг не быть одному.       Юный король машинально потёр глаза, убирая воду, которая лилась по лицу, не понимая уже, что было дождём, а что слезами. Он хотел убедить себя, что видение растворится вместе с очередной вспышкой молнии, но когда свет снова озарил пространство, фигура осталась на месте. Демон стоял перед ним под сплошным водопадом с небес, неподвижный, словно часть этой ночи.       — Здравствуй, Феликс.       Голос демона прозвучал еле слышно, но в то же время невыносимо живо, и именно в этот момент что-то сломалось. Юный правитель услышал его вживую после стольких дней тишины, после того как они так и не простились, и в груди поднялась такая волна, что сдерживать её оказалось невозможно. Слёзы сами собой потекли по щекам, смешиваясь с дождём, и он уже не пытался их остановить.       Кинжал выскользнул из пальцев и с глухим звоном упал на мокрый камень, исчезнув в потоках воды. Феликс шагнул вперёд, и каждый новый шаг давался ему словно усилие против самого себя, но он не остановился. Сегодня, когда весь день был пропитан потерей, болью и одиночеством, Ли не мог больше позволить себе молчать. Он впервые решился пойти на встречу, впервые решился сократить ту пропасть, которая так долго разделяла их.       Под ледяным дождём Ликс подошёл к Сынмину и обнял его. Не осторожно и не сдержанно, а крепко и отчаянно, всем телом, всем своим несчастием и всеми своими силами. Он прижался к нему так, словно искал опоры, словно пытался удержать в этом объятии не только демона, но и самого себя, и ту часть, которая могла рухнуть под тяжестью прожитого дня.       Маммон прижимал к себе хрупкое человеческое тело и не сразу понял, что лишился слов, будто в горле образовался ком, не позволяющий произнести ни одного звука. Он не верил, что это происходит на самом деле, ведь Феликс никогда прежде не делал первого шага, никогда не позволял себе протянуть руки первым. И оттого это мгновение казалось неправдоподобным, смутным, словно ещё одна иллюзия, которую вот-вот смоет стихия.       На краткий миг в груди разлилось чувство, торжественное и острое, почти победоносное, будто Ким сумел одержать верх там, где остальные потерпели поражение. Но этот обманчивый огонь угас так же стремительно, как вспыхнул, и хлынувшее воспоминание вернуло его в реальность. Сегодня был день, когда Лионес лишился короля Джихо. Маммон вместе с Велем наблюдал за церемонией прощания, стоял высоко над толпой, там, куда не могли достать людские глаза, и видел, как хоронили почившего правителя. Он видел, как Феликс прошёл этот путь до конца, так и не дрогнув слезой, и как его фигура оставалась прямой и твёрдой, даже когда земля смыкалась над гробницей. Для всего народа он был образцом стойкости, примером того, что великая утрата не должна ломать, ведь, чтобы идти дальше, нужно сдержать боль и стать опорой друг для друга.       И теперь, когда этот же Феликс жался к его груди, дрожал под холодным дождём и позволял себе быть живым, а не совершенным образом, Маммон понял, что сам себя обманул. Он слишком многое надумал и, признаться, хотел разглядеть в этом жесте тайный смысл, признание, выбор, но в действительности всё оказалось проще и жёстче. Перед ним был человек, оставшийся один в мучительный день, и всё, что ему было нужно — это не быть в одиночестве. В этом порыве не было возвышенной драмы, только человеческая потребность прижаться к теплу, чтобы хоть немного унять боль, которая изнутри разъедала сильнее, чем дождь и холод.       Ким прикрыл глаза и вдохнул этот момент, позволяя воде стекать по лицу. Пусть это не победа и не признание, пусть это всего лишь слабость человека, но именно к нему Феликс сделал шаг этой ночью, и для него, демона, привыкшего брать и смеяться над чужими слабостями, этого оказалось достаточно, чтобы внутри дрогнуло то, что он давным-давно считал мёртвым.       — Ты всё-таки пришёл, — прошептал Феликс, уткнувшись лицом в чужое плечо, и, несмотря на шум непогоды, Ким услышал каждое слово, прошедшее сквозь него раскалённым железом.       Мир застыл. Сынмин, привыкший видеть себя несокрушимым, вдруг потерял всякое движение, словно сама молния ударила в грудь и выжгла из него всё, кроме этого мгновения. Простая фраза, короткая и безыскусная, не несла ни обвинения, ни просьбы, но в ней жила такая тоска и такое облегчение, что его демоническая сущность, веками закованная в холод и равнодушие, содрогнулась, будто пробудившись от сна. Ему показалось, будто буря бушевала не снаружи, а в нём самом, гром ударял под рёбрами, а молнии сверкали прямо за сомкнутыми веками.       Демона охватил мучительный парадокс, в нём смешались жгучее желание прижать сильнее, укрыть от всего мира, и страх перед возможной уязвимостью, перед тем, что чужой голос проник туда, куда не должен был проникнуть никто. Он не знал, что страшнее, услышать эти слова или признать, что они оказались необходимы ему не меньше, чем тому, кто их произнёс.       — Я не мог не прийти, — голос сорвался сам, низкий, непривычно мягкий, будто бы вырвался из самой глубины вопреки собственной воле.       Феликс ловил на себе отзвук слов Сынмина так, будто они врезались прямо в грудь и разливались по телу невыразимым светом. Он не мог объяснить, что заставило его шагнуть навстречу и обнять того, кого он столько дней избегал в мыслях, но в эту ночь, среди грохота небес и ледяных потоков воды, рядом с ним стало тише, чем в собственных покоях, где каждая тень напоминала о пустоте.       Тело пробирала дрожь, и Ли не различал её истоки. Возможно, это был страх от слишком близкого прикосновения, которое лишало равновесия. Возможно, виновато тепло демонического тела, обжигающее и непреклонное даже под хлестом ливня. А может, сама буря вливала в его кровь свою неукротимую силу. Феликс не знал ответа и не искал его — мысли спутывались, бились одна о другую и рассыпались, оставляя лишь смятение. Но одно становилось ясным, как вспышка молнии: здесь, в объятиях Сынмина, под ревущим небом, ему было легче, чем где-либо ещё. Он чувствовал, как тяжесть уходит, как исчезает удушливая пустота, и пусть Феликс не понимал ни причины, ни смысла, в этот миг он принимал облегчение так, словно оно было единственной истиной, подаренной этой ночью.       Юный король обрёл в себе ту редкую смелость, что приходит лишь на миг, и отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть на лицо демона вблизи. С ресниц и висков стекали тонкие нити воды, влажные пряди спадали на лоб и цеплялись за кожу, а бледное свечение молний вырывала из темноты его черты, делая их почти нереальными.       Ликс задержал взгляд, не в силах оторваться. Даже в таком виде, с мокрыми волосами и тяжёлой тканью, облепившей плечи, Маммон оставался прекрасен. Но это была не та красота, к которой привык человеческий взгляд, она и притягивала, и обжигала одновременно, словно пламя, к которому тянется рука, несмотря на страх. И Феликс не пытался объяснить себе этого восхищения. В присутствии демона ему казалось, что мир вокруг терял очертания, и всё исчезало, кроме одного — лица, слишком совершенного и слишком живого для того, чтобы им можно было насладиться без боли.       Парень не удержался и медленно протянул руку, чтобы убрать влажные пряди, прилипшие к чужому лицу. Его пальцы коснулись кожи едва заметно, осторожно, но этого оказалось достаточно, чтобы расстояние между ними исчезло. Ликс оказался так близко, что их дыхания смешались в холодном воздухе, нагретом их телами, и сердце забилось чаще, не позволяя отстраниться.       Взгляд юного короля невольно остановился на губах Сынмина, и в тот же миг он почувствовал, как неодолимая сила тянет его к ним, словно притяжение магнита. Тело откликалось быстрее мысли, и он не понимал, чего хочет больше — вдохнуть глубже или преодолеть последние сантиметры.       И тогда глаза демона вспыхнули. Лишь на мгновение, но в этом свете отразилась его первозданная сущность, та, что редко показывалась миру. Вспышка погасла так же быстро, как появилась, оставив лишь напряжение между ними.       — Ты весь дрожишь, — низким голосом произнёс Сынмин.       — Что? — Феликс моргнул, словно очнувшись от наваждения.       — Давай поговорим в другом месте.       — А, да… прости, — пробормотал Феликс, словно только сейчас осознал, как близко находился к чужому лицу.       Ли осторожно высвободился из объятий демона и направился в покои. Ванная встретила его тихим плеском капель и мягкой теплотой полотенца. Он стянул промокшую одежду, накинул сухую рубаху и долго вытирал волосы, стараясь собрать себя воедино. В голове всё перемешалось, мысли цеплялись одна за другую, и ни одна не приносила ясности. Феликс не мог понять, что именно толкнуло его на этот жест, зачем он протянул руку к лицу Маммона и почему позволил себе поддаться этому притяжению. Всё происходившее казалось внезапным, чужим и нелепым, и он почти силой отбрасывал это чувство, не желая разбираться в нём.       Когда юный король вышел из ванной комнаты, Маммон стоял у окна, повернувшись к нему спиной. Он был совершенно сух, словно дождь и не коснулся его, и выглядел так, будто сошёл с портрета: каждая складка одежды лежала идеально, волосы были аккуратно уложены, а в осанке не ощущалось даже намёка на усталость. Ким смотрел на дождь за окном, и в этой неподвижности было что-то величественное и одновременно холодное, как будто сама буря за стеклом была лишь декорацией для его присутствия.       — Так… — неуверенно начал Феликс, чувствуя, как слова с трудом пробиваются сквозь ком в горле. — Что ты здесь делаешь?       Маммон ещё какое-то время стоял, не двигаясь, наблюдая за струями дождя за окном, а потом негромко произнёс:       — Считай, что мимо проходил. Я пришёл вместе с Велем.       — Он уже давно ушёл, — сухо ответил Феликс, скрестив руки на груди, словно хотел отгородиться не только от демона, но и от собственного смятения.       Ким медленно обернулся, сохраняя расслабленную позу и спокойный взгляд, но в каждом движении сквозило чем-то иным, ускользающим и трудноуловимым. Эта скрытая эмоция раздражала Ли сильнее, чем хотелось бы, потому что он не мог до конца понять, что происходит в голове демона.       — Почему ты пришёл только сейчас? — вырвалось у Феликса, и голос прозвучал резче, чем он сам ожидал. Вопрос сорвался прямо с сердца, внезапный и слишком честный, и только произнеся его, парень осознал, как сильно хотел услышать ответ. Ведь на самом деле именно он был тем, кто тогда ушёл, не попрощавшись.       Маммон выглядел иначе, лишённым привычной надменности и той ленивой самоуверенности, что издавна возвышала его над прочими. Сейчас он имел такой вид, словно с него сорвали эту маску, и это непонимание мучило, нервировало, будто Ликс стоял перед закрытой дверью и слышал за ней шёпот, но не мог различить ни слова.       — А чего ты ожидал? Испытания завершились. Ты взошёл на престол, сделал свой выбор, и мы приняли его, — тихо сказал Маммон.       Тут же Феликс ощутил, как внутри всё сжалось, ведь это оказались не те слова, которых он ждал, не то, что могло бы согреть, успокоить или придать смысл. Они прозвучали сухо, как камень, брошенный в воду, и оставили после себя только круги на поверхности. Внутри поднялась острая, обжигающая волна, но вместо того чтобы вырваться наружу криком, она застыла, превратилась в холодное напряжение, похожее на тонкую трещину в стекле, что медленно расходится, угрожая разломить всё целиком.       — Тогда зачем явился сюда? — голос Ли прозвучал ровно, но в нём ощущалась сдержанная боль. — Промокнуть под дождём ты мог в любом уголке королевства и даже в других мирах.       Феликс замолчал, всматриваясь в Сынмина, и каждый миг ожидания казался пыткой. Тишина тянулась, будто ночь сама задержала дыхание, и чем дольше демон молчал, тем сильнее становилось ощущение, что всё сказанное только отдаляет их.       — Если это всё, то можешь идти, — наконец произнёс король, и слова упали тяжело и бесповоротно, словно те самые каменные плиты, закрывающие усыпальницу.       Парень развернулся и медленно направился к выходу, и каждый шаг отзывался глухим эхом, становясь тяжелее, словно ноги тонули в невидимой тени. Рука уже протянулась к дверной ручке, но в ту же секунду чьи-то пальцы сомкнулись на его теле и остановили движение.       — Не уходи.       Маммон обнял его со спины, и в этом движении было нечто властное и резкое, но под поверхностью чувствовалась странная бережность, словно он держал не человека, а хрупкий осколок, готовый рассыпаться от малейшего прикосновения. Ликс застыл, дыхание сбилось, мелкая дрожь скользнула по коже. Неожиданность ударила сильнее любых слов и оставила его беззащитным.       — Знаешь, так непривычно, когда ты такой холодный… — голос Сынмина прозвучал на горячем выдохе, обжигающем и слишком близком, а каждое слово будто бы оставляло след на коже. Его голова скользнула вниз и опустилась на плечо Феликса, пряди волос задели шею, будто гроза, ещё не утихшая, вплела в это движение своё дыхание. — Навевает воспоминания о нашей первой встрече.       Ли тщетно пытался выбраться из кольца его рук, а когда понял, что силы уходят в пустоту, попробовал хотя бы обернуться, но Маммон лишь сильнее сжал его, не позволив и этого.       — Не оборачивайся.       — Почему?       Комнату накрыл тяжёлый полог безмолвия, и хотя за окнами бушевала буря, дождь барабанил по каменным плитам, а молнии рвали небо, всё это казалось далёким и нереальным. Мир сузился до одного дыхания у шеи, до жара тела за спиной и до крепкой хватки, в которой было больше власти, чем Ликс хотел признавать. Воздух между ними казался плотным и натянутым, будто невидимая струна дрожала, ожидая прикосновения.       — Такое ощущение, что если ты обернёшься, я не смогу сказать то, что хочу, — произнёс Маммон и сам удивился этим словам, словно они сорвались с уст против воли. Он никогда прежде не говорил подобного, и от этого собственный голос казался ему чужим.       — Что ты имеешь в виду? — неуверенно спросил Феликс, затаив дыхание.       Небо снова вспыхнуло, молния на миг осветила комнату, и в этой зыбкой тишине Маммон заговорил:       — Ты действительно хочешь отпустить всех демонов?       — Да, — ответ прозвучал сразу, без заминок и сомнений. Феликс даже не успел подумать, но в этих словах не было ни колебания, ни страха. Это было не просто желание, а обещание, данное самому себе и демонам. Он чувствовал его вес, как клятву, которую обязан сдержать.       — Хорошо, — только спустя несколько ударов сердца ответил Ким. Голос прозвучал глухо, и в этой глухоте было нечто твёрдое и безвозвратное, словно последнее слово, от которого нельзя отступить. Он разжал руки, выпуская Феликса, и мягко развернул его к себе, так что их взгляды встретились. После чего взял ладонь юного правителя в свою, и пальцы сомкнулись крепко, со строгой уверенностью, не оставляющей пространства для колебаний. — Тогда это действительно прощание.       Феликс вглядывался в лицо Сынмина, жадно ловя каждую черту, словно хотел запомнить его таким навсегда. Он видел, как в глазах гасла глубина, которую он только что заметил, как привычная ухмылка возвращалась на губы, а самообладание ложилось на него привычным панцирем. Словно всё сказанное и всё, что на миг пробилось сквозь эту оболочку, оказалось случайной трещиной, которую демон поспешно залатал. И именно это лишало Ли ответа на собственные чувства. Радоваться ли, что перед ним снова тот Маммон, каким он его знал всегда, сильный и уверенный, или горевать о том, что этот короткий миг откровенности исчез, будто его и не было.       Ли ведь не хотел их отпускать. Внутри него жила слабая, но настойчивая надежда, что демоны останутся рядом хотя бы ненадолго, что у него ещё будет возможность говорить с ними — даже если не о великом и страшном, а о простом и повседневном, как бывало иногда с каждым из них. Однако он дал слово, и оно было тяжелей любой цепи. И потому, даже когда сердце рвалось в обратную сторону, юный правитель понимал, что обязан сдержать обещание.       — Получается прощание, — произнёс Феликс, не сводя глаз с демона.       Именно в этот момент Ли больше всего хотел показать, что умеет держать себя в руках, что его сердце не дрожит, что он способен выглядеть стойким и непоколебимым даже перед лицом того, кто раз за разом выбивал из-под него почву. Он заставил себя отбросить всякую слабость, всякую растерянность, оставив только холодное принятие решений и ясность, какой должен обладать правитель.       Ким смотрел на него так же прямо, не позволяя взору скользнуть в сторону, и в этом взгляде было нечто неподъёмное, словно сама непогода остановилась, чтобы наблюдать за ними. Он поднял руку Феликса, ту самую, что всё ещё держал, медленно поднёс к своему лицу и задержался на мгновение, будто собирался с решимостью. Его губы плавно коснулись сначала костяшек пальцев, затем Сынмин поднял глаза, и в их глубине вспыхнуло то, что невозможно было прочесть до конца. Следующий поцелуй лёг на запястье, томный, чуть более долгий, словно последнее воспоминание, которое он оставлял после себя.       И лишь после этого демон отпустил руку солнца Лионеса. Последний взгляд — тёмный, загадочный, словно в нём заключался целый океан недосказанности.       — Ты со всем справишься, мой милый... король, — тихо произнёс Ким, и эти слова прозвучали так, будто принадлежали не демону, а самому миру.       В следующее мгновение его фигура растворилась, оставив в воздухе изумрудный след, напоминающий дымку драгоценного камня. Она колыхнулась в воздухе, как отголосок присутствия, и вскоре исчезла, будто сама ночь проглотила его обратно.       Феликс ещё долго стоял на месте, где только что растворился Маммон, слушая, как за окнами не утихает дождь. В груди всё ещё отзывались слова и прикосновения, и парень опустил взор на свою руку. Медленно, почти неосознанно, он провёл пальцами по тем местам, которых коснулись чужие губы. Кожа хранила память, слишком живую и слишком личную, и от этого становилось горько. Но, как бы ни тянуло сердце, он знал, что поступил правильно. Ли сдержит обещание, которое дал — и себе, и им.       Комната вдруг показалась ему душной, полной чужого эха, от которого хотелось уйти. Ликс покинул её, позволив шагам увести себя по длинным коридорам замка туда, где память была иной. Дверь в кабинет отца поддалась с тихим скрипом, и Феликс вошёл в помещение, словно переступил границу иного времени.       Здесь всё оставалось нетронутым, таким, каким было при жизни Джихо. Воздух был густ, с запахом старых книг и пергамента, с примесью древесной смолы от полированных шкафов. На массивном столе по-прежнему лежали бумаги, часть из них аккуратно сложенная, другая — небрежно оставленная, будто хозяин ненадолго вышел и вскоре вернётся к своим делам. Кресло у окна стояло развернуто к саду, и Феликсу показалось, что если закрыть глаза, он увидит, как отец сидит там, задумчиво глядя вдаль, иногда делая пометки на полях.       Ли подошёл ближе, коснулся рукой гладкой поверхности стола, и пальцы дрогнули. Тоска поднималась из глубины, удушающая, вязкая, и он вдруг понял, насколько сильно скучает. Скучает по отцу, по матери, по их голосам, по тем простым вещам, которые когда-то казались вечными. Теперь от них осталась только тишина.       Слёз давно не осталось, сердце выгорело дотла, и вместе с его пеплом будто бы исчезла сама возможность выражать эмоции. Внутри осталась лишь тяжесть, что словно камень лежал на груди и не позволял вдохнуть до конца. Ликс опустился на диван в углу кабинета, который так часто видел его отца, подложил руку под голову, улёгся боком и долго смотрел в темноту, где очертания знакомых вещей расплывались, превращаясь в тени воспоминаний.       Мысли приходили и уходили, путались и обрывались. Он вспоминал коронацию, разговоры, прощания, взгляды демонов, тень матери в саду, строгую фигуру отца за этим самым столом. Всё смешалось в одно неразборчивое целое, и Феликс не знал, что мучило его сейчас сильнее — тоска по тем, кого уже не вернуть, или пустота от тех, кого он сам решил отпустить.       Юный король провёл полночь в этом смятении, убаюканный шумом дождя за окнами. И лишь под утро, когда небеса начали светлеть, а капли на стекле стали редкими, Феликс незаметно для себя уснул, обессиленный не делами, а мыслями и воспоминаниями, что легли на него непосильным бременем.

***

      Шло время, и юный правитель всё чаще оставался один на один со своим троном. Теперь, когда рядом не было ни отца, ни демонов, он должен был сам справляться с тяжестью власти, и хотя первые дни казались почти невыносимыми, постепенно он начинал находить опору. Дела наваливались со всех сторон, новые лица и имена путались, ответственность давила так, что ночами Феликс засыпал прямо за бумагами, но помощь советников направляла его и учила держать себя в руках. И, вспоминая, как когда-то учился у отца, парень ловил себя на мысли, что с каждым днём решения становятся твёрже, шаги увереннее, а страхи менее заметными.       Но вместе с ощущением роста и опыта рядом неизменно стояло другое — исчезновение Роуэна. Бывший десница короля пропал сразу после смерти Джихо, и поиски не дали ничего: его не нашли ни в замке, ни в городе, ни за его пределами. Сначала это казалось нелепым недоразумением, но с течением дней становилось всё страшнее — словно память о нём сама по себе начала растворяться. Всё реже кто-то вспоминал его имя, советники переставали упоминать его дела, а даже те, кто был ближе всех, говорили о нём с таким сомнением, будто не до конца верили, что он существовал.       И всё же жизнь требовала продолжения, и место рядом с троном не могло оставаться пустым. Нового десницы Феликс пока не нашёл, но обязанности пришлось делить с тем, кому он доверял по-своему. Временным его заместителем стал один из маршалов — Дарион, человек прямой и твёрдый, когда-то тренировавший юного наследника. Он не знал всех тонкостей придворной игры, но как стратег был незаменим: умел видеть дальше и шире, чем многие, его решения в вопросах обороны были безупречны, а слова — честны и просты, без притворства и пустой риторики.       Так текли дни, и Феликс всё больше погружался в дела, в учёбу, в обязанность, которая теперь принадлежала только ему. Одиночество по-прежнему гнездилось в сердце, тоска не отпускала, но он шёл вперёд, потому что остановиться теперь значило предать всё, что было потеряно, и всё, что предстояло сохранить.       Накануне Дня Водных Светильников город дышал ожиданием. По улицам тянулись люди с корзинами, наполненными свечами и бумажными фонариками, мастера у речных берегов готовили лёгкие деревянные светильники, чтобы завтра пустить их по воде. Торговцы выкладывали жемчужные украшения и резные подвески, вдохновлённые фольклором далёкой родины Алоры, а у рек уже выстраивались ряды прилавков, где завтра разгорятся шумные ярмарки. В воздухе чувствовалась особая тишина, перемешанная с лёгкой суетой словно сам город знал, что скоро наступит вечер памяти, наполненный огнями и воспоминаниями.       Ли, позволив себе короткую паузу между делами, стоял на балконе дворца и смотрел на неторопливое движение вдалеке, где жил город. Взгляд был задумчивым и чуть отстранённым, и в нём отражалась не только подготовка к празднику, но и та глубина, что рождалась в сердце всякий раз, когда имя матери напоминало о себе. Во время утренней прогулки, Феликс видел, как загорались первые свечи на пробу, как дети смеялись, размахивая ещё не зажжёнными фонариками, и как взрослые переговаривались вполголоса, словно боялись нарушить священную тишину ожидания. И в этом дыхании города он чувствовал странное единение — с людьми, с памятью, с теми, кого уже не было рядом.       Юный король всё ещё стоял на балконе, наблюдая за оживлением своего королевства перед праздником, когда шаги за его спиной резко нарушили тишину. Он не сразу обернулся, но знакомая тяжёлая поступь не оставляла сомнений — это был Дарион. Тот вошёл без церемоний, и по выражению его лица сразу было понятно, что вести он принёс далеко не праздничные.       — Ваше Величество, — голос маршала прозвучал низко и твёрдо, хотя в нём сквозила тревога. — Прошу простить за спешность, но есть новости от разведки. Судя по данным, Император Зеркальных озёр собирается начать войну против Лионеса.       Слова обрушились, как удар молнии. На миг Феликс словно перестал чувствовать землю под ногами. В висках зашумело, сердце болезненно сжалось, будто пытаясь вытолкнуть эту весть наружу, а в груди поднялось напряжение, какое бывает в первые секунды падения во сне. Всё, что только что казалось важным — суета подготовки к празднику, тёплый свет фонариков внизу, спокойное дыхание города, — потеряло смысл в одно мгновение.       — Что?.. — вырвалось у него хриплым шёпотом, когда он наконец поднял глаза на Дариона.       И этот один-единственный вопрос отразил всё: неверие, потрясение, страх и ту тяжесть, которая свалилась на его плечи раньше, чем он успел привыкнуть к собственному трону. Король смотрел на Дариона и никак не мог поверить, что эти слова прозвучали именно сейчас. Внизу, за стенами дворца, в городе люди готовили светильники, чтобы пустить их по воде в память о той, кто подарила королевству годы мира, и сам воздух был наполнен тишиной и светлой скорбью. Но теперь эта тишина разбилась, словно хрупкое стекло.       Мысль о том, что именно в день памяти матери, женщины, связавшей два мира ради того, чтобы избежать войны, приходит весть о новой угрозе, была невыносимой. Алора всю жизнь старалась, чтобы её мир и Лионес жили в согласии, и народ чтил её за это. И теперь, когда по рекам должны были поплыть тысячи огней благодарности и надежды, её сыну сообщали, что королевство снова дрожит перед лицом войны.       Феликсу показалось, что само время сжалось в один болезненный миг. Он чувствовал, как между прошлым и будущим образовалась зияющая пропасть, и именно ему предстояло удержать Лионес на краю.       Дарион не сразу продолжил, будто давал Его Величеству время чтобы всё обдумать, но затем раскрыл свиток, принесённый разведкой. Плотная бумага дрожала в его руках от ветра и строчки казались выжженными огнём.       — Первые сведения пришли от наших людей в приграничных деревнях за пределами портала на нейтральных территориях. Шпионы донесли, что Император готовит передвижение войск, и воины планируют постепенно сосредотачиваться у Зеркальных озёр. Есть сведения о планах строительства лагерей и подготовке снабжения. Это не случайный манёвр и не охота. Это будет планомерная мобилизация.       Феликс сжал пальцы о перила так сильно, что костяшки побелели. Он хотел бы позволить себе хоть миг растерянности, но знал, что не имеет на это права. За его спиной стоял военный стратег, перед ним раскинулся весь Лионес, а завтра тысячи глаз будут ждать от него силы и решимости.       — Мотив?       — Всё указывает на отмену бракосочетания с дочерью Императора. По нашим данным, Империя давно пребывает в упадке, и похоже, правитель намерен бросить последние силы на то, чтобы удержать свои земли на плаву, даже если единственный путь, который он видит это захват.       Феликс нахмурился, слова Дариона всё ещё звучали в голове. Отмена брака — пустяк для одних, дипломатический шаг для других, но теперь он видел в этом узел, стянувший слишком многое. Империя, шаткая и голодная до власти, готова была рвануться за его счёт. В нём боролись разные чувства: досада от того, что причина оказалась столь мелочной, и тревога от понимания, что именно эта мелочь может обернуться катастрофой. Ему хотелось найти в происходящем логику, но всё казалось нелепым, абсурдным и вместе с тем неотвратимым. Уж точно не так он планировал начать своё правление. Эта война принесёт очень много проблем.       — Сколько у нас времени? — голос прозвучал тише, чем Ли хотел, но в нём всё же слышалась твёрдость.       Маршал кивнул, будто подтверждая его стойкость.       — Полагаю, несколь месяцев, может чуть больше. Но если мы начнём готовиться сейчас, у нас будет шанс встретить их достойно.       Юный правитель слушал слова Дариона, но краем глаза продолжал видеть движение. Город неспешно облачался в праздничное убранство: берега сверкали гирляндами фонарей, вода отражала мягкий свет будущего торжества, улицы наполнялись ароматами ладана и свежих цветов. Казалось, ничто не могло нарушить эту умиротворённую подготовку к дню памяти. И именно это зрелище било по сердцу сильнее всего: в то время как народ готовился благодарить Алору за её миротворческий дар, он, её сын, должен был готовить королевство к войне.       Горечь поднималась в груди, весомая и прожигающая, но вместе с ней рождалась и сила. В этом контрасте между хрупким светом фонариков и тёмной вестью о войне было его испытание, и Феликс знал, что не имеет права отступить.       Ли глубоко вдохнул, сжал ладонь в кулак и поднял глаза на Дариона.       — Мы начнём готовиться сейчас. Собери всех советников. Немедленно.       Дарион почтительно склонился и, не теряя ни мгновения, поспешил исполнить приказ. Феликс же медленно отступил от балкона, позволяя тяжёлым занавесям сомкнуться и отрезать его от праздничной картины за окном. В голове шумело, слова маршала тянулись тяжёлым эхом, но сквозь этот гул постепенно выкристаллизовалась одна-единственная мысль, простая и ясная, словно решение, которое уже нельзя было отменить. Кажется, мне снова нужно будет встретиться с ними.