Ювелирная работа

Тысячелетия назад у него руки пропахли дымом так сильно, что, кажется, этот запах до сих пор въелся в кожу. Нет, на деле никакого романтизма нет — Цзинь Сичэ просто любит готовить на открытом огне и не опасается подсовывать поленья в костерок голыми руками. Сейчас готовить приходится чаще — раньше он изо дня в день, из года в год делал это только для себя, теперь же у горы Тунлу есть ещё один житель ее недр. Цзинь Сичэ не понаслышке знает, как вкусная еда помогает разбавить сливающиеся в один день столетия. Ради одной похлебки супа приходится уходить за пределы горы, проверять сети, да и сам процесс приготовления за столетия отточен до мелочей. Реши Цзинь Сичэ покинуть горные пределы — он смог бы устроиться к любому смертному императору личным кухарем, и за блюдо его руки могли бы умирать люди, но он уже готовит для единственного владыки, которому когда бы то ни было присягал на верность. А большего и желать невозможно. Тысячелетия назад его пальцы были обожжены до кости, и украшения больше никогда не будут выходить такими, какими выходили раньше — цветок из серебра и камня был подобен цветку из росы и лепестков, золотая заколка в густые волосы была подобна солнечным лучам, обретшим форму и скрепляющим пряди. Такая тонкая работа больше никогда не выйдет из-под его руки. Но он вполне искупает это новыми навыками, о которых в смертной жизни и не грезил. Когда бульон из нежной птицы с овощами и травами готов, он наливает его в резные каменные пиалы и оставляет на низком столике. В его логове все серое и стылое. Обжитое, конечно же, он приверженец какого-никакого уюта, но такое старое, что, кажется, выцвело изнутри. Пещера эхом вторит каждому движению. День Цзинь Сичэ начинается с проверки сетей, после — методичном обходе каждого уцелевшего храма в окрестностях горы. В них он жжет старые благовония, купленные пару столетий назад у смертного торговца близ пределов горы в несметных количествах за золото и тусклые не огранённые камни, слушает гул горы и… не молится, нет, вовсе нет. Скорее, лишний раз позволяет себе помедитировать и убедиться, что его путь — правильный. Сомнения давно покинули Цзинь Сичэ. Он не раз покидал гору, — это чертово кладбище, этот мемориал забытого, — но каждый раз, как бы далеко не уходил, возвращался к ней и снова неустанно нёс свой пост. И, когда он вспоминал это, любовно перебирал не очень яркие, но стабильные воспоминания прошедших тысячелетий, он покидал последний храм в цепочке обхода. И шел готовить. Верно, Бай Усянь, — или Цзюнь У, или Владыка Шэньу, или-… да кто знает, как бы он позволил себя называть своему незримому слуге, доведись им поговорить — много чего перепробовал на посту Небесного Владыки. Однако Цзинь Сичэ все равно надеялся, что это хоть немного скрашивает заточение. И хоть немного помогает достигнуть того, за чем это заточение было устроено. Он всегда приходит в часы, когда горная порода подсказывает — Владыка в глубокой медитации. Оставляет каменную пиалу со сложным рисунком из цветов, вырезанную им со скуки в первое столетие, забирает такую же опустевшую, и тихо уходит, едва ли бросив взгляд на силуэт, сокрытый тенью. Быть может, однажды он совершит промашку, и однажды Цзюнь У застанет его за ежедневными хлопотами. Но пока горная порода служит ему вернее собственных глаз и слуха. И пока он может ещё немного сохранить собственную тайну.