Ювелирная работа

Когда он впервые встречает Мэя Няньцина, он не сразу понимает, что зрение его не обманывает. Покинувший подземные убранства горных пределов впервые за долгие годы не только ради паломничества по храмам, Цзинь Сичэ совершенно не ожидает, что его ждёт столкновение с кем-то знакомым донельзя, пусть и одностороннее. Однако односторонний элемент знакомства весьма… спорный. — А вы, верно, Канарейка, вспоровшая золотое чрево? — окликает его звонкий, слишком живой для этих мест голос. Цзинь Сичэ, направляющийся к спускам в импровизированные шахты, замирает на полпути и оборачивается — резко, тихо. И смотрит на Советника наследного принца Уюна как на нечто, что совершенно точно не может находится здесь и сейчас. И… как давно? -… Неужели Цзинь Сичэ настолько невнимателен? Или горные пределы отказываются посвящать его некоторые из своих тайн? Прежде чем ответить на вопрос, он не сразу находится с ответом в принципе. Не уверен, что голос не подведёт его за столько лет молчания. — …Господин советник, — тихим, сухим голосом наконец-то находится он, и отвешивает церемониальный поклон — неловкий и торопливый. Цзинь Сичэ совершенно не знает, как вести себя сейчас. И откуда к нему только привязалась эта проклятая кличка… — Я… Цзинь Сичэ, торговец ювелирного дома-… И умолкает. Все вдруг кажется-… что за чушь он вообще несёт? Усталость двух тысячелетий вдруг наваливается на плечи разом, точно каменные гиганты кладут ладони. Цзинь Сичэ болезненно улыбается уголком губы, мнётся, совершенно не знает, что вообще можно сказать, да и нужно ли. Он совсем разучился говорить с людьми, и пока он корит себя за это, советник подходит к нему. И неожиданно качает головой. — В вашем ювелирном доме покупала украшения не только прислуга всей знати и королевской семьи, но и моя, — вдруг говорит он. Он идёт медленно, статно — точно и не остановились они в сером перевале, поросшем низкими кустарниками, изрытом валунами и грядами острых камней, а идут по дороге выстриженного сада. В его поступи читается возраст, и как бы Цзинь Сичэ не чувствовал себя временами старым, рядом с этим человеком он чувствует себя почти что желторотым юнцом. Кем-то, кому очень даже подходит прозвище «Канарейка, вспоровшая золотое чрево». — Вы не откажете мне, если я предложу вам немного пройтись? Вы ведь идёте к храму у восточных шахт? Цзинь Сичэ прикрывает глаза и кивает. — Я… Пытаюсь следить за порядком. Иногда. Большую часть времени я не покидаю подгорных пещер у самой Тунлу, поближе к теплу, так сказать, но когда покидаю, стараюсь проследить, чтобы все было… на стабильном уровне, — тихо говорит он и направляется следом за советником. Он не знает, что ещё можно сказать. Он очевиден — все его намерения читаемы излишне, и сейчас, встретившись с кем-то, кто знает, кто он, откуда вылез и кем пришёл в этот мир изначально, вдруг кажется… что это нелепо. Он не привык так себя ощущать. Но ощущает сполна. Мэй Няньцин безмятежно качает головой, смотрит мельком, и взгляд его спокойный. И отчего-то даже чудится в нем искра тихого довольства. — Я услышал о вас от торговцев, что проходили слишком близко и остановились на привале у Ущелья. Я заинтересовался, откуда у них такая смелость, и они сказали, что временами к ним на привал, если путь их пролегает тут, выходит не то демон, не то небожитель в золотых одеждах, и покупает у них мелочи за чистое золото и камни. Щедрый господин скупает у них благовония и травы, свечи и порох, ткани и инструменты, и платит совершенно несоразмерные суммы, а когда того, что он достает из карманов одежд, ему не хватает, он разбивает маленькой киркой камень, и в нем непременно оказывается увесистый самородок. Увидеть вас сейчас — посмотреть на исходный образ красивой легенды, — качает тот головой. Цзинь Сичэ собирается было выдохнуть, однако господин королевский советник не дает ему ответить, добавляя. — Да и мне давно хотелось посмотреть, кто столь преданно присматривает за храмами Его Высочества. Я не мог и подумать, что среди его последователей, урожденных в Уюне, найдётся кто-то… не изменивший точку зрения, — это советник говорит тише, и менее светским тоном, и явно не хочет, чтобы это прозвучало оглушительно, но для Цзинь Сичэ это практически пощёчина. Однако он думал над этим тысячелетия, и ответ находится неожиданно легко. Он говорит спокойно, и тон его, мягкий, беззаботный, не тронутый даже печалью, не отражает ни грамма того чистого, концентрированного «это наконец-то озвучено, о небеса!». — Его Высочество всегда достигал небывалых высот, и не перестал это делать и сейчас. Я слышал только искаженные до неузнаваемости слухи о произошедшем, но я знаю, что, сколько бы ошибок он не совершил, он останется достойнейшим и единственным божеством, которому я когда бы то ни было присягал на верность, — он переступает сухую трещину в земле и прячет руки в рукавах. Почему-то сейчас обожженные ладони хотелось спрятать. Слишком обнаживший намерение, он максимально закрывает тело. Советник слушает его внимательно. Некоторое время они идут молча — вдалеке, близ основания высокого хребта, виднеется крыша храма. — Возможно, все эти годы ему не хватало услышать что-то подобное от кого-то совершенно не вовлечённого. И останавливается. — Многие слухи сейчас о Его Высочестве имеют изрядную долю правды. Самые ужасающие слухи. Если вы пересечетесь с ним в недрах горы Тунлу… Постарайтесь помнить об этом, хорошо? Но и… не будьте излишне осторожным. Ему не помешает какая-то иная компания кроме меня. Цзинь Сичэ едва ли может дышать. Он склоняет голову — он слишком высок и достаточно стар, и седина тронула его волосы очень рано, что добавляло ему возраста, но все равно он сейчас выглядит скорее нерадивым дитя перед советником Няньцином. Есть ощущение, что тот не удивлён ни капли. И что ему про Цзинь Сичэ все понятно окончательно, пусть они общаются менее получаса. Возможно, так оно и есть, потому что Мэй Няньцин прощается не окончательно. — Иногда достаточно одного верующего, чтобы божество обрело гармонию, а иногда не хватит тысяч последователей, чтобы успокоить мятежную душу. Кто бы мог подумать, что-… Впрочем. Господин Цзинь, я живу в небольшой хижине на восточном склоне за пределами третьей гряды. Если вам будет одиноко, или вы захотите поговорить, приходите. Я могу вам рассказать не слухи. И… мы всегда можем сыграть партию-другую в карты. В конце концов, я давно уже не сановник.