Ювелирная работа

Маска, которую он надевает, похожа и не похожа на маску Белого Бедствия одновременно. От Скорби и Радости ее отделяет только одно отличие — ни скорби, ни радости на ее лице не изображено. Только широко распахнутые глаза-провалы. Он не актёр этой пьесы, и никогда в ней не был. Он зритель. Горная порода над его головой гулко гудит. Тунлу шепчет ему — Владыка Шэньу бодрствует, но так и задумано. Прошло достаточно времени, чтобы наследный принц достаточно восстановился, и теперь можно развлечь его не только разнообразием блюд и свитками с незамысловатыми легендами. Сегодня Цзинь Сичэ предложит разделить трапезу. В конце концов, слова Мэя Няньцина глубоко западали ему в разум — Его Высочеству была бы полезна компания кого-то, кто не участвовал в трагедии последних тысячелетий, но глубоко понимает ситуацию. Маска Зрителя похожа и не похожа на маску Скорби и Радости, и Цзинь Сичэ знает — это как минимум избавит его от необходимости показывать собственное лицо, как максимум… жест очень неоднозначный и обязывающий. Ему придётся держать марку так высоко, как это возможно, чтобы оправдать немо заявленное. Пиала в его руке до краев полна рисом, овощами и запечённой птицей. Когда каменные лабиринты ведут его к верхним подземельям, вдруг отступает и ступор, и легкая тревога. Он провёл так много лет, развиваясь и медитируя в добровольном заточении, наращивая и духовные силы, и собственные убеждения, что сейчас… да, показаться перед Владыкой ему не стыдно, и даже не страшно до одури. Нет ни обвинения в том, что произошло с народом Уюна, ни разочарования в дальнейших бедствиях, что творил Бай Усянь, ни осуждения, ни злости — исключительно принятие. Ошибки, даже стоившие человеческой жизни, просто ещё одна ступень в пути. Цзинь Сичэ знает это. Цзинь Сичэ это видел, и не раз. Обожженные пальцы свободной руки ведут по тёплому камню. Гора дышит, шумит, никогда не утихает — и сейчас он слышит в этом гулком эхе чужие шаги по подземельям. Когда он доходит до мест заточения, он останавливается перед сложной кованой решеткой, отделяющей сеть темницы Небесного Владыки от остальных подземелий, и некоторое время молчит. Напротив него, сидящий за низким, не отличающимся убранством чайным столом, высится Владыка Шэньу. Белые простые одежды, собранный высокий хвост, не отличающийся изысканностью и роскошью — сейчас он вовсе не похож на то, что мельком видел Цзинь Сичэ в своих путешествиях, и что изображали смертные на статуях и в театральных сценках. А ещё он действительно бодрствует — смотрит внимательно, цепко, и держит полную золотым чаем чашу в руке. При взгляде на него Цзинь Сичэ все еще едва ли может дышать. Две тысячи лет легкой скорби и сдержанной любви сошлись в одной точке. — Ваше Высочество, — говорит он, склоняясь в приветствии. Голос его Бога звучит так же, как Цзинь Сичэ и помнил, только в разы более устало. — А я все думал, когда же увижу, кого они мне подослали, — однако когда до него доходит смысл слов, Цзинь Сичэ хмурится — даром что под маской этого не видно. — Кто-… Цзюнь У качает головой, и взгляд у него печальный — точно очередная выходка его неразумного ребёнка только и огорчает его. Цзинь Сичэ чувствует, что знает ответ, но доказывать прямо сейчас, что он не тот, кем его восприняли, все равно, что подтвердить это. Поэтому он не продолжает вопрос. Вместо этого он подходит ближе, склоняется и ставит на пол пиалу рядом с пустой, подготовленной для того, чтобы ее забрали, как забирали последние несколько месяцев. — Ваш… отдых проходит спокойно? — спрашивает Цзинь Сичэ, и пустая пиала скрывается у него в рукаве. — Есть что-то, чего Вы желаете, или что-то, что Вам нужно? Я мог бы принести это для Вас. Взгляд Владыки откровенно скучающий, но он поднимается, чтобы забрать принесенное ему блюдо. Он ниже Цзинь Сичэ, но крепче и грациознее. Сколько бы Цзинь Сичэ не проводил времени за тренировками, никогда его шаг не будет таким легким и в то же время достойным. Но он откровенно любуется принцем, и маска помогает ему в этом. — Мне нужен покой, — спокойно отвечает Цзюнь У, не заинтересованный в госте от слова совсем, и собирается было продолжить. — Я не очень понимаю концепцию, которую представляет себе Саньлэ, и смысл твоего присутствия здесь в целом, если они уже оставили здесь советника, поэтому постарайся не-… Договорить он не успевает, Цзинь Сичэ перебивает его вкрадчивым и твёрдым: — Быть может, мне нужно принести Его Высочеству нэши? Я давно искал аналог уюнским белым грушам из королевских садов, и, пусть их холодной сладости ни один более сорт не достигает, эти нэши, что так популярны сейчас в смертных императорских садах, очень неплохи, — и голос его звучит ровно и уважительно. Он не может этого знать. Кем бы он ни был прислан, он не может знать этого, потому что услышать такое от советника Няньцина было бы удивительным, — вот так память у старика, — но закономерным. А вот от присланного Саньлэ слуги — совершенно невозможно. Цзюнь У не брал в рот груши две тысячи лет с самых первых очагов недовольства в Уюне. Цзинь Сичэ тоже бы не знал, не доведись однажды ему присутствовать на одном из фестивалей во дворце. Наблюдающий из-под ресниц за юным принцем, он заметил, как тот украдкой ест за столом не фрукты с тарелок, а принесенную с собой белую, почти прозрачную грушу. Цзюнь У, поднявший было пиалу и собравшийся вернуться за столик, замирает и вцепляется взглядом в человека в маске. Его ответ звучит ровно, все ещё без нотки заинтересованности, но в нем чувствуется сталь, что делает его звучащим практически как приказ — весь равнодушный холод отошёл на второй план, то, что было льдом, обернулось сталью. — Кто ты? Назовись своим именем, — говорит он, и Цзинь Сичэ прикрывает глаза. — Мое имя Канарейка, Ваше Высочество, и я обещаю сделать все возможное, чтобы Ваше пребывание здесь прошло для Вас легче, чем могло бы, — он чувствует — ему следует уйти, но не может себе отказать, просто невыносимо видеть былую жесткость Божества Войны в ранее равнодушных, но безмятежных глазах принца. — Мне нужно будет несколько дней, но позже я вернусь к Вам с нэши. Вам стоит их попробовать.