Fear of

Чонгук заснул около моей кровати, прямо на полу. Это же жутко неудобно, и я не понимаю, почему он терпит нахождение в таких условиях и даже не просит постелить ему что-нибудь на твердой поверхности. Я в свое время тоже спал на полу и могу сказать, что это неудобно, а потом болит шея и спина. Я удивленно вытягиваю шею, чтобы на него посмотреть, и слышу, как тихо приоткрывается дверь. Мама. — Чонгук заснул прямо у тебя, — проговаривает и открывает дверь шире. — Пойдешь завтракать? Я уже приготовила блинчики с джемом. Киваю в знак согласия, и мама уходит. Боже, что мне делать с Чонгуком? Он хороший парень, отзывчивый, и я был бы не против видеть его рядом с собой хоть каждый день… Разумеется, есть моменты, которые меня тревожат, но они стали незначительными вчерашней ночью, когда Чонгук так искренне объяснялся в своих чувствах. Что касательно меня, у меня тоже есть чувства к Чонгуку. Если бы это было не так, я бы не впустил его к себе в спальню, не стал бы слушать и уж точно подпускать к себе. Какая причина может быть, чтобы подпустить к себе человека, которого ты опасаешься или который тебе неприятен? Дурные мысли, однозначно. Нужно бы собираться на работу, тем более скоро прозвенит будильник, надо его побыстрее отключить, чтобы не тревожить сон одного человека. Я обязательно буду думать о происходящем и пока буду завтракать, и пока буду идти на работу. Что-то в Чонгуке меня цепляет, и мне не хочется терять эту связующую. Я нравлюсь Чонгуку, он же так сказал вчера? Я до сих пор не могу в это поверить, от одной мысли об этом на лицо лезет улыбка и поднимается настроение. Чонгук, Чонгук, Чонгук, что же с тобой делать? Я отключаю будильник, укрываю человечка одеялом, чуть заглядываясь на его черты, беру офисную одежду и выхожу из комнаты. Я надеюсь, у Чонгука не сильно будет болеть спина, когда он проснется. Слава богу я чистоплотный, и Чонгук спит на чистом, вчера вымытом полу. Меня и радует, и в то же самое время злит, что я думаю о Чонгуке без остановки. Почему конкретный человек для меня сейчас кажется сосредоточением целой вселенной? Я, должно быть, схожу с ума. На работе я весь день провожу, погрузившись в рутинное заполнение бумаг — это одна из немногих работ, на которую меня взяли по моему образованию и состоянию здоровья. Я заканчиваю свои дела раньше положенного, и у меня остается немного времени. Решаю написать Чонгуку текст о его нахождении здесь и о своих чувствах. Пишу, что не против его общества, и он мне симпатичен. Не так много пишу и не такой красивый текст, потому что это отнимает много времени. Лучше сказать немного и видеть перед собой близкого человека, видеть его реакцию — для меня это лучший ответ. Со стороны Чонгука ко мне привязанность и симпатия уже есть, поэтому мне не так боязно показывать свой текст. Чонгук вообще человек спокойный, неконфликтный, и мне даже трудно представить, чтобы он кричал или ругался. Хочется поскорее к нему вернуться — суждение, не характерное для моего обычного хода мыслей, меня пугает. Мне прежде не хотелось возвращаться к кому-либо, кроме как к моей маме. Я сегодня же дам Чонгуку книгу про язык жестов. Я уверен в том, что Чонгук не тот человек, который отступает перед трудностями, и у него получится выучить язык жестов в кратчайшие сроки. Очень хочу его увидеть, даже руки чешутся, пока я подхожу все ближе к дому. А это вообще нормально так беспокойно реагировать на особого для тебя человека? Я поднимаюсь по лестнице, захожу домой — здесь тихо, как всегда. Мама, наверное, после работы еще в магазин зашла: обычно в это время она бывает дома. А что насчет Чонгука? Он точно дома, я уверен. Так и есть, я вижу его на кухне, он сидит за столом и работает на ноутбуке. Слава богу он никуда не ушел, я переживал насчет этого. Чонгук выглядит сосредоточенным сейчас, он поднимает на меня взгляд, когда я прохожу на кухню. — Привет. Ты голоден? Я могу разогреть тебе еду. Он не дожидается моего ответа и встает, открывает холодильник. Я в свою очередь подхожу к нему поближе и коротко сжимаю его руку, выражая благодарность. Мне становится интересно, что он делает в ноутбуке, поэтому я сажусь за стол и рассматриваю сложные и большие графики, смоделированные в приложении. Я ничего не трогаю, чтобы не испортить. Через минуту Чонгук ставит передо мной порцию макарон с котлетой и желает приятного аппетита. Я думаю о том, что у Чонгука хорошие знания, раз он чертит столь сложные вещи. Нужно бы поговорить с ним, что-то мне подсказывает, что все пройдет хорошо. — Как твой день, Тэхен? Я вот все здесь был, работал, о тебе думал, — он кусает нижнюю губу, отведя взгляд. Непривычно говорить Тэхену об этом. И он все еще не получил чужой ответ про взаимность либо невзаимность. — Через пятнадцать минут я уйду на встречу с другом, вернусь ночью. Я слушаю его, потом спрашиваю взглядом, можно ли взять его ноутбук, и Чонгук кивает. Тогда я нахожу в ноутбуке заметки и пишу аккуратный текст: «Ты можешь лечь на мою кровать, тебе не стоит спать на полу, это неудобно. Я не буду против. И еще я хочу показать тебе кое-что». Я возвращаюсь через две минуты и кладу перед ним книгу по обучению языку жестов и сверху на нее кладу листочек со старательно написанным признанием в ответной симпатии. Чонгук проходится взглядом по первым строчкам, понимает, о чем текст. Его чувства взаимны? Вау, Чонгук чувствует, как его настроение резко приподнялось. Он вкладывает недочитанный текст в книгу, берет книгу в руку и говорит о том, что почитает на прогулке. Я киваю и кусаю до боли нижнюю губу, отведя взгляд. Чувствую себя, как первоклашка сейчас, вдруг признания в любви вообще не так пишут… Вдруг Чонгуку не понравится? Его лицо сейчас не выразило никаких эмоций, он только мило улыбнулся мне, пообещал, что дочитает на прогулке и направился на выход из дома. Я буду его ждать. *** Этой ночью я сплю беспокойно, потому что знаю, что Чонгук скоро вернется. Час он пробудет на гулянке или больше, я не знаю, но засыпать совсем не хочется, хотя надо. Так как мой сон был слабый и поверхностный, то я проснулся от того, что в дверь тихонько постучали. Видимо, Чонгук не хотел нас тревожить трелью дверного звонка, поэтому ждал у двери. Я встаю бодро, как будто и не спал вовсе, поправляю ночную футболку, которая ото сна смялась и задралась, оголив живот. Свое гнездо на голове стараюсь тоже аккуратно прибрать, с полуприкрытыми глазами иду к двери. Пришел все-таки, я его очень ждал. Моя мама все также спит, у нее в последнее время очень крепкий сон, что меня удивляет. Смотрю в глазок на всякий случай, там Чонгук, который резко ерошит черные волосы, следом опуская голову. Я не могу понять его эмоций. Он чем-то опечален, расстроен? Мне становится беспокойно за этого молодого человека. Я открываю дверь, смотрю молчаливо, но тем не менее можно прочитать по выражению моего лица, что я в волнении. Я, к сожалению, не могу сказать это вслух, у меня нет голоса, он пропал после несчастного случая в детстве. Отсутствие голоса сделало меня неуверенным в себе, а порой слишком нерешительным, как сейчас. Я хочу обнять его, хочу спросить, прочитал ли он мое письмо и что он думает по поводу него, нравятся ли ему мои мысли, которые я там изложил. Мне важно услышать это из его уст, услышать его приятный и спокойный голос. — Привет, Тэ, — он улыбается дружелюбно, как и всегда при общении со мной. — Я тебя разбудил, да? Прости. Я мотаю головой, показывая торопливыми жестами, что все в порядке и что он меня не потревожил, и опускаю взгляд, когда между нами повисает тишина. Я не знаю, что мне стоит делать в отношении Чонгука, что не стоит, поэтому в смущении отхожу, освобождая проход, чтобы Чонгук зашел домой. — Могу я тебя коснуться? Все в рамках приличного, разумеется, — сразу же поясняет Чонгук и делает шаг ближе ко мне, в то время как мои щеки краснеют, когда я представляю себе эту картину. Мне бы хотелось, хоть я и чувствую смущение. — Ты не против моих касаний? «Да, конечно, я тоже этого хочу», — на языке жестов отвечает, кивая. Чонгук берет меня за руку, что было внезапно, ведь я не успел договорить. Он сжимает мою руку несильно, но ощутимо для того, чтобы я замер. Что он хочет сделать? Я не понимаю. Он опускает мою руку и крепко обнимает, что у меня даже спирает дыхание. Мне определенно нравится. Я чувствую, как он гладит меня по ребрам, которые у меня тонкие и легко чувствуются сквозь кожу, — видимо проверяет, насколько я худой. — У тебя ничего не болит? «Нет, не болит», — молчаливо отвечает. Мне очень не нравится, что приходится общаться не самым удобным для Чонгука образом, поэтому я начинаю нервничать и бегать глазами. Чонгук ведет меня в спальню, приобняв за талию, и просит пойти спать, видит, что я в смятении перед ним. Мне нужно время, чтобы разобраться в себе и в отношении к Чонгуку тоже. Меня целуют в макушку, просят ни о чем не думать и ложиться засыпать, обещают присоединиться позже. Целует меня в голову... Это мило на самом деле. Я потом ему ночью об этом скажу, на языке касаний, как и умею. Хочу, чтобы он поскорее вернулся — он ушел принимать душ, старается делать это тихо, чтобы не разбудить спящую маму. Спать с Чонгуком рядом волнительно. Он обнимает со спины, носом тычется мне в шею, и я не понимаю, откуда Чонгук берет смелость для столь близкого контакта — у меня вот нету ответной смелости, я стесняюсь даже представлять близость с Чонгуком, не то чтобы исполнять это наяву. Я хочу повернуться в кольце рук, и мне позволяют это сделать. Чонгук передо мной по обыкновению спокойный и, кажется, напряженный близостью. Ему нравится или наоборот не нравится? Чонгук плавно нависает надо мной, уперевшись по обе стороны от моей головы, и тяжело выдыхает, прикрывая глаза. — Прости, Тэ, — он делает паузу и смотрит в тревожные глаза перед собой. — Мне жаль, что мы познакомились при ужаснейших обстоятельствах, жаль, что у тебя проблема с голосом, из-за чего я не могу его слыiшать. Я очень хочу это, правда, — он кусает губу. — Завтра же начну учить язык жестов по твоей книжке и учить артикуляцию, чтобы читать по губам. Я замечаю, что ты иногда говоришь, когда махаешь руками. Хочу научиться читать по губам. Чонгук наклоняется ко мне ближе, и я не смею отвести от него взгляд и задерживаю невольно дыхание. Он хочет меня поцеловать, это и дураку понятно. Мне понятно. Я обнимаю его за шею, притягивая к себе, — проявляю инициативу в том немногом, в чем я могу. Почувствовав теплые губы на своих, я нервно улыбаюсь, что скорее похоже на безобразный изгиб губ, и целуюсь с Чонгуком размеренно и неторопливо. Мне нравится, Чонгук аккуратен и терпелив. Правда, терпение у него скоро кончается, он действует более смело: касается щеки, шеи, груди, гладит нежно, хочет больше, чем ему сейчас позволено, — я это понимаю по тяжелому, возбужденному дыханию надо мной. Мне волнительно от близости с ним: и хочется, и колется. Я не могу толком объяснить ему, что я сейчас хочу, против ли я того, чтобы зайти дальше или нет. Это все можно и жестами сделать конечно, но ночью и в постели это не совсем удобно. Мне хочется плакать от этой грани непонимания между нами, которая иногда проявляет себя. А может это просто нервы от всех моих мыслей насчет Чонгука, насчет его приезда, насчет поцелуев? Очень даже может быть. Я стал более тревожным с момента изнасилования, мне с трудом дается заснуть, мне страшно, что во сне этот ад будет повторяться снова и снова. Я с опаской смотрю на людей и не могу выдерживать зрительный контакт с ними. Они меня пугают, даже если ничего не делают. Мне страшно, очень, но я стараюсь не показывать этого Чонгуку. И с этим человеком мне бывает тревожно и волнительно взаимодействовать, но он хороший, я без устали повторяю это самому себе. Я чувствую, что у меня сбивается дыхание и появляется комок в горле — чувство, что заплачу. Мне не хочется показывать Чонгуку свою уязвимость, но не получается, ведь Чонгук продолжает целовать меня, куда дотянется, и не собирается отлипать от меня. — Тебе нужен хороший сон, — выносит вердикт Чонгук, губами почувствовав на моем виске слезы. Сейчас уже темно, физически он не может увидеть. Не знает, по какой причине мальчик плачет, но ему хочется его успокоить, чтобы тот перестал волноваться, плакать. — Все хорошо, Тэ, слышишь? Мы поговорим завтра обязательно и послезавтра тоже, в любое время, когда ты захочешь. Только не плачь сейчас, прошу. Мое лицо заботливо целуют, и я не могу удержаться от беззвучных всхлипов. Для меня не было настолько печальным отсутствие голоса, ведь я привык жить с этим, но сейчас, когда Чонгук рядом, мое отношение поменялось. Меня это расстраивает, злит, унижает сейчас. Почему я не такой, как все? Почему у меня нет голоса, почему я могу только лишь глупыми жестами выражать свои чувства и намерения? Я толкаю Чонгука в грудь, чтобы тот наконец отлепился от меня, и сажусь на кровати, тяжело дыша. Мне нравится близость с ним, очень нравится, но сейчас мне нужно не это. Нужно полежать в тишине, подумать о своем, подумать о Чонгуке, конечно же, тоже. Почему я стал так много думать с тех пор, как Чонгук рядом со мной? Раньше я не ломал над этим голову: если нужно лечиться, я беспрекословно снимал одежду, если нужно находиться рядом с Чонгуком, это тоже не доставляло мне нескладных и неловких мыслей. Я торопливо ухожу в ванную, чтобы умыться от слез и соплей и через пару секунд слышу, что Чонгук идет за мной. Почему он за мной идет? Хочет утешить? Я чувствую себя неловко от этого — замираю, когда он со спины сжимает меня за бока и притягивает к себе, отчего я спиной врезаюсь в крепкую грудь. Я не могу не плакать от этого, ведь сильнее ощущаю собственную беспомощность. Чонгук такой живой, эмоциональный, разговорчивый, я по сравнению с ним совсем другой... — Давай поговорим, — горячо просит Чонгук, целуя в шею. — Пожалуйста, Тэ, прямо сейчас. Я хочу сейчас. Мотаю головой, показывая свое нежелание общаться, но Чонгука это не останавливает, он только сжимает меня настойчивее и поворачивает к себе. — Не хочу, чтобы ты из-за своих мыслей плакал. У тебя есть друзья, которые хорошо говорят на языке жестов?