Мин сине яратам

      На утро Лиза снова просыпается одна и спросонья щурится смешно, не понимая, было ли всё вчера произошедшее сном или всё-таки явью. Правда, через секунду осознаёт и забавно в одеяло кутается, понимая, что одежды на ней, в целом, практически не осталось.       Затем слышит какой-то шорох, звук крутящегося на зажигалке колёсика и тяжёлый выдох, а после с любопытством голову поворачивает. Мишель стоит возле окна — курит, конечно же, — и тут же оборачивается, почувствовав на себе внимательный взгляд.       Расплывается в улыбке:       — Доброе.       Мишель никогда не произносит фразы полностью: утром — «доброе»; вечером «спокойной».       Лиза бормочет вдруг, дополняя:       — Утро.       И улыбка Гаджиевой, кажется, становится ещё в сто раз шире.       Лиза отворачивается смущённо, пытаясь найти всё-таки свою майку, а когда находит, то надевает моментально, всё ещё непонятно чего стесняясь. После безуспешно пытается пригладить непослушные волосы и фыркает недовольно, когда в ответ на свои старания слышит лишь мягкий смех.       — Слушай, — Мишель стоит вполоборота, дым от каждой затяжки предусмотрительно выпуская в открытую форточку. — Тебе ничего не снилось ночью?       — Сегодня нет, — Лиза отрицательно мотает головой, поднимаясь с кровати. — А что?       — Ты бормотала что-то во сне… Я не разобрала что именно, правда, — Гаджиева чуть щурится, склоняя голову.       Лиза отводит взгляд, гипнотизируя старый линолеум, потом пожимает плечами:       — Не помню.       — Ладно, — Мишель кивает, выдыхая дым. — Захочешь — расскажешь.       Андрющенко почему-то чувствует резкий укол вины и, привычно шлёпая по полу босыми ногами, подходит ближе — а затем доверчиво обвивает Мишель руками за талию, подбородок на плечо помещая.       Мишель улыбается довольно, затягивается, затем бормочет:       — А что обычно снится?       — В смысле?       — Ты сказала, что сегодня ничего не снилось… А что обычно?       Лиза чуть усмехается:       — Вообще, море. Мне часто один и тот же сон снится, там знаешь, волны так красиво на берег заходят…       Мишель выдыхает дым снова, думая вдруг, что Андрющенко сама — как море.       А Лиза вдруг добивает:       — А потом резко порт на берегу и куча мёртвых чаек.       — Господи, блять, Лиза, — Гаджиева смеётся, но параллельно чувствует холодок, быстро пробегающий по позвоночнику.       Андрющенко молчит какое-то время, пытаясь сформулировать ускользающие от неё слова в одно предложение.       Затем беспомощно утыкается в плечо носом и бормочет еле слышно:       — Можно спросить?       Мишель докуривает, оборачивается; Лиза вдруг отступает на пару шагов назад, скрещивает руки на груди — закрывается неосознанно.       Гаджиева хмурится:       — Что не так?       — Это же… — Лиза выдыхает, заламывая пальцы. — Ну… ничего не значит, да?       Мишель недоумённо чешет переносицу, силясь понять, почему Андрющенко так быстро в своём поведении меняется: то шутит и ближе жмётся доверчиво, то, наоборот, отстраняется, задавая абсолютно нелогичные вопросы.       — Мы же вчера всё… — Мишель бормочет это даже раздражённо.       Натыкается на растерянный взгляд, выдыхает и аккуратно тянет руку, понимая, что терпение ей с этой странно-нелюдимой девочкой ещё ой как понадобится.       — Ли-и-из, — тянет, ладонь мягко на щёку помещая. — Чего ты?       Андрющенко даже зубы сжимает, сглатывая, но при этом всё равно неловко щекой к руке вечно холодной прижимается.       — Я не знаю… — шепчет Мишель вдруг. — Просто…       Лиза смотрит в ответ настороженно, даже слегка озлобленно будто.       — Я ещё вчера ведь тебе сказала, — Гаджиева шагает вперёд, лбом ко лбу наивно прижимаясь; Лиза вздрагивает и глаза прикрывает, выдыхая. — Всё… по-настоящему? Не знаю, как сказать правильно.       Лиза чуть криво улыбается, собирает остатки силы волы и, продираясь сквозь бешено выкрикивающие проклятия мысли, кивает.       Старается очень — но всё равно почему-то не верит.       И не зря, потому что Мишель вдруг чуть отстраняется и рукой по лицу проводит, глядя на Лизу слегка настороженно.       А после бормочет, слегка склонив голову:       — Только вот… Мне нужно тебе кое-что рассказать.

***

      Лиза сидит на краю кровати, снова заламывает пальцы болезненно и взгляд от пола не отрывает. Мишель слабо представляет, что с ней, такой переломанной, делать — и просто наблюдает молча, поясницей прижимаясь к подоконнику.       Андрющенко бормочет на выдохе:       — Давно вы… ну, вместе?       Мишель еле сдерживается от того, чтобы глаза ненароком не закатить, медленно подходит ближе, присаживается на корточки рядом с Лизой и терпеливо выдыхает, пытаясь правильные слова подобрать.       — Лиза, — говорит твёрдо, будто бы пытаясь таким образом в чувство привести. — Иногда спать с человеком — это не то же самое, что быть вместе.       Такая простая истина в голове Андрющенко укладываться никак не хочет, и она цедит слегка озлобленно:       — Тогда со мной тоже…       — Господи, — Мишель всё-таки не выдерживает. — Я много с кем сплю!       Тут же осекается, замолкает под растерянным взглядом тёмно-карих и головой чуть трясёт в разные стороны, пытаясь сосредоточиться.       — Ты не помогаешь, — криво усмехается Лиза.       — Слушай, — Гаджиева выдыхает тяжело, — Мы приехали вместе, да…       Лиза перебивает тут же:       — Блять, а я всё думала, почему голос в том сообщении был знакомым…       Мишель кивает:       — Да, мы были в клубе с остальными девчонками тоже… А потом ты объявилась, и Кристина пыталась меня отговорить, но у неё не получилось…       Андрющенко чуть улыбается даже; Мишель продолжает:       — Тогда мы договорились, что она поедет со мной, потому я даже не была здесь ни разу…       Лиза еле слышно бормочет:       — И вы…       — Да, пару раз. Если ты об этом, — Мишель даже усмехается, в который раз удивляясь этому неуместному смущению. — У неё здесь друзья, но квартира пустая… Остановились там.       У Лизы постепенно всё на свои места встаёт, и она выдыхает растерянно, слабо понимая, как на это вообще реагировать.       Затем вдруг спрашивает:       — А в тот вечер?       Гаджиева сразу понимает, о чём речь, кивает и бормочет:       — Я не собиралась приезжать…       Лиза от злости и ревности странной даже зубы сжимает.       — Но потом я перепила и, как обычно, сорвалась к тебе. Вот и всё.       — Пиздец, — резюмирует Андрющенко. — Почему сразу не рассказала?       — Я… — Мишель убирает с лица волосы, — не знаю… Испугалась? И, если честно, я вообще ни на что не надеялась: думала, что ты меня пошлёшь сразу, как только увидишь…       Видеть Гаджиеву настолько искренней непривычно — Лиза хмурится, чуть склоняя голову, и взглядом настороженно по лицу бегает вверх-вниз.       В итоге, придя к крайне странному умозаключению, бормочет неловко:       — Если ты хочешь, ты можешь, ну… Ещё с кем-то…       Мишель думает, что скоро с ума сойдёт; расплывается в улыбке и, чуть приблизившись, твёрдо проговаривает:       — Не хочу. Вопросы?       Лиза отрицательно мотает головой, сглатывая — а в следующую секунду бросает взгляд вправо, на приветливо загоревшийся от нового уведомления телефон. Щурится напряжённо и, протянув руку, смартфон быстро хватает, а после ещё какое-то время гипнотизирует новое сообщение.       Голосовое сообщение.       — Ты чего? — спрашивает Мишель, пытаясь в экран заглянуть.       Андрющенко дёргается, отстраняется, поднимается с кровати. Руки будто бы сами открывают диалог, включают запись — и комнату наполняет тягучий мужской голос.       — Лизонька… — раздается из почему-то шипящих телефонных динамиков.       — Какого… — Мишель хмурится и протягивает руку, в попытке забрать у Лизы телефон, но Андрющенко крепко ладонь сжимает и головой мотает упрямо.       — Не трогай, — говорит вдруг твёрдо и хрипло, не позволяя к себе прикоснуться.       Мишель пожимает плечами, поднимает руки и отступает на пару шагов назад, а Лиза замирает посреди комнаты, вслушиваясь в такой ненавистный голос.       — Ты подумала над тем, что я сказал?       Лиза обхватывает себя руками, пытаясь дрожь успокоить.       — Я прощаю тебя за всё, что ты сделала.              Лиза сглатывает, чувствуя, как по телу снова пробегается панический страх.       — Возвращайся. Никто не позаботится о тебе так, как я, и ты это знаешь.       Лиза сжимает ладони в кулаки — ногти впиваются в бледную кожу, — думает: «только, блять, не произноси это».       — Мин, — характерная пауза, — сине, — снова, — яратам.       Ну конечно же.       У Андрющенко от этого голоса мерзкого всё внутри переворачивается. Голосовое наконец обрывается, а Лиза так и стоит на месте, не двигаясь даже. Спустя пару секунд чувствует, как Мишель, видимо в качестве поддержки, плечо её сжимает мягко — и срывается всё-таки, не сдержавшись.       — Не трогай, — повторяет снова, резко отдергивая руку; только фраза теперь эта звучит так, словно бы Лиза зверь загнанный.       Гаджиева ещё что-то сказать пытается, но Лиза этого уже не слышит: одним резким движением смахивает всё сначала с рядом стоящего серванта, а затем с подоконника, на выдохе кричит что-то чересчур громко, заставляя Мишель аккуратно отступить назад, в коридор, и зубы с силой сжимает, лишь бы только не позволить себе снова разреветься, словно бы ребёнку маленькому.       Эмоции всё равно берут верх, и Лиза упрямо слезы эти неуместные по щекам размазывает, а после прячет лицо в ладонях, отказываясь признаваться самой себе, что снова ему проиграла.       Лизе опять до безумия страшно, и ничего снова не помогает: она отнимает ладони от лица, жалобно обхватывает себя руками и медленно на пол оседает, привычно забиваясь в дальний угол комнаты. В голове всполохами мерцают воспоминания: от тянуще-приятных до невозможно мерзких — и Андрющенко снова хватает откинутый до этого в сторону телефон, дрожащими пальцами пытаясь заново включить это чёртово голосовое.       Только телефон тут же у неё из рук выскальзывает, и Лизе требуется ещё пара секунд на осознание того, что в квартире она, вообще-то, не одна. Мишель, хмурясь, смартфон блокирует и убирает его на подоконник, от греха подальше, а Лиза раздражённо что-то цедит сквозь зубы, неосознанно пытаясь задеть девушку побольнее.       Мишель улыбается только слегка, усаживается рядом терпеливо и спиной к стене прижимается. Лизу не трогает — смотрит исподлобья и не говорит ничего, безуспешно пытаясь понять, что вообще сейчас произошло. А затем вдруг, нахмурившись, аккуратно потирает ушибленную руку, и Андрющенко стыдливо жмурится, испытывая резкий приступ вины.       Бормочет шёпотом:       — Ты можешь уйти? Пожалуйста.       Мишель вдруг усмехается даже:       — Не дождёшься.       Лиза выдыхает тяжело, привычно заламывая пальцы — а Мишель вдруг руку тянет и аккуратно ладони касается, будто бы молча прося перестать. Андрющенко дёргается, словно бы обжёгшись; почему-то любые прикосновения резко становятся ей чертовски противны.       Они сидят молча какое-то время; Андрющенко всё ещё дрожит, периодически жмурясь, но странное ощущение того, что она не одна, всё равно слегка успокаивает. У Лизы внутри клокочет что-то страшное, так и не выплеснувшееся, и она настойчиво взгляд отводит, боясь, что может снова сорваться. Кусает свободную руку неосознанно, пытаясь в себя прийти, — но Мишель тут же цокает и тянет девушку за запястье; Лиза хмурится.       Комната вокруг них похожа на место преступления: вещи разбросаны, пепельница перевернута, а одна из любимых Лизиных кружек валяется в противоположном углу, уныло расколотая на две одинаковые части.       Спустя несколько минут невыносимого молчания Лиза всё-таки не выдерживает:       — Долго так сидеть будешь?       — Не знаю, — Мишель пожимает плечами. — А ты?       А после тянет руку и привычно-аккуратно волосы тёмные треплет; Лиза выдыхает, отгоняя от себя чувство дежавю. Гаджиева, чуть подвинувшись, забирает с пола пострадавшую пачку сигарет, а после, достав из кармана зажигалку, прикуривает.       Дым терпкий, с лёгким шоколадным оттенком — конечно, ведь другие Мишель не курит.       Лиза протягивает руку:       — Дай.       — Чего? — Мишель даже дым от неожиданности выдыхает, так и не успев сделать затяжку.       У Андрющенко, как обычно, руки дрожат; она упрямо отбирает у Мишель тлеющую сигарету, подносит к губам, затягивается слишком резко — и, господи, чертовски сильно кашляет, пытаясь от едкого дыма избавиться.       Мишель смеётся слишком сильно и глупо похлопывает Лизу по спине, забирая из рук сигарету.       — Угомонилась? — спрашивает с беззлобной улыбкой.       А Лиза, насупившись, словно маленький ребёнок, колени двумя руками беспомощно обхватывает и взгляд отводит. Она даже сама не знает путём, зачем это сделала — просто на секунду ей вдруг показалось, что станет легче.       Не стало.       Неуёмные эмоции вроде бы потихоньку отступают, и Андрющенко выдыхает устало, чувствуя резко обрушившийся на неё стыд за всё происходящее. Ей неловко, некомфортно, снова страшно, и, господи, она чертовски сильно жалеет, что Мишель слишком упрямая для того, чтобы просто сдаться.       Ей так сильно не хотелось, чтобы Мишель снова видела её такой: разбитой, переломанной и как попало наспех склеенной. Лиза хочет даже сорваться вдруг, накричать, прогнать Мишель и больше никогда с ней не связываться — но, если честно, просто физически не может этого сделать.       — Прости, — бормочет Андрющенко шёпотом. — Я…       — Не парься, — Мишель пожимает плечами.       Неозвученный вопрос повисает в воздухе; Лиза хмурится и думает, что она, наверное, должна внести какую-то ясность — иначе Мишель точно решит, что Андрющенко за пару месяцев после проекта успела окончательно съехать с катушек.       — Он мне всё ещё снится. До сих пор, — выдаёт вдруг Лиза, а Мишель даже чуть поворачивается, удивлённо глядя на девушку.       — Ты рассказывала об этом… ну, на проекте? — кивает Гаджиева.       Лиза даже глаза закатывает:       — Пришлось… Они ведь кого хочешь говорить заставят.       — Да уж, — Мишель усмехается. — Не помогло?       — Как видишь, — Андрющенко пожимает плечами. — Я списывалась с психологом, мы какое-то время говорили, но…       — Я поняла, — Мишель кивает, привычно волосы с лица откидывая. Затем смеётся: — Такой себе проект, скажи?       — Ага, — Лиза чуть криво улыбается. — Мне вообще, по-моему, только хуже стало…       Мишель чуть усмехается понимающе и взгляд опускает, а после во второй раз руку протягивает, едва-едва ладони касаясь. Андрющенко вздрагивает, сжимает зубы с силой, но, на удивление, позволяет — и Мишель мягко их пальцы переплетает, выдыхая.       — Это всё один и тот же сон? — спрашивает. — Ну, море, и этот твой…       Последние два слова звучат максимально брезгливо; Лиза даже смеётся.       — Нет, — бормочет. — Там, где море, его никогда нет.       Мишель расплывается в улыбке:       — Блин, как называется… Ну, знаешь, когда совпадение такое…       Гаджиева щёлкает пальцами, пытаясь вспомнить упорно ускользающее от неё слово.       — Символично, — смеётся Андрющенко.       И медленно-стыдливо поворачивает голову, позволяя себе наконец на Мишель посмотреть.

***

      — Почему Новосибирск? — спрашивает вдруг Мишель.       Они лежат на уже заправленной кровати, а Лиза, подняв вверх бледные руки, медленно водит пальцами по ладони, мыслями находясь, кажется, совсем в другом месте.       Андрющенко выдыхает и слегка жмурится, а после, улыбнувшись, загибает сначала указательный палец:       — Москва — дорого.       Следом загибает средний:       — Питер — банально.       — А Донецк? — перебивает Мишель.       Лиза смеётся и загибает безымянный палец:       — А Донецк далеко.       — Справедливо, — Мишель усмехается.       Девушки молчат какое-то время, а Лиза в ужасе думает о том, что же всё-таки будет дальше. Расставлять какие-то границы ей не хочется — ровно как и не хочется выбираться из этого города, который, кажется, опутал её своими ветрами и дворами одинокими.       Лизе постоянно страшно; и Лиза понятия не имеет, что это такое — отпускать. Лиза держится только, кажется, за счёт чуда божьего — или чёртового; только за счёт него не рассыпается на кусочки, которые, чёрт возьми, никак не склеиваются, сколько бы она ни старалась. У неё в голове — лес тёмный, прожорливый, и в эту атмосферу абсолютно не вписывается девушка с глазами карими и веснушками очаровательными — даже если они и нарисованные.       Андрющенко думает, что не имеет права лезть в это снова; что это, как минимум, по отношению к Мишель не честно, а как максимум, то и по отношению к себе самой тоже.       И, не сдержав рвущуюся наружу искренность, бормочет вдруг:       — Я тебя люблю.       — Что?       Мишель даже на кровати приподнимается, и глаза её от удивления расширяются настолько, что Лиза смеётся.       Поясняет:       — Нет, я имею в виду… «Мин сине яратам» — это значит «Я тебя люблю».       — По-татарски, — добавляет с умным видом, как будто бы это что-то изменит.       Гаджиева хмурится, пытаясь сопоставить новую информацию с уже имеющейся, а спустя пару секунд кивает.       — Я постоянно это повторяю, — бормочет Лиза растерянно. — Не знаю, почему, это просто… Успокаивает, что ли?       — А он тебя?..       Андрющенко тут же головой мотает:       — Нет, не любит. И никогда не любил, в общем-то.       Лиза заламывает пальцы и хочет поскорее разговор, который сама начала, закончить.       Мишель, кажется, этого не замечает:       — А ты?       Лиза улыбается чуть, выдыхая, и бормочет твёрдо:       — Нет. Давно уже, просто…       И замолкает, сама не зная, как описать своё нынешнее состояние. Ей упрямо хочется вернуться в прошлое и никогда с ним не связываться, и в Новосибирск холодный не переезжать опрометчиво, и даже на проект не идти: ведь единственное, что она за время съёмок для себя осознала, так это то, что у неё огромные проблемы с социальностью.       Андрющенко безумно сильно хочется задать один-единственный вопрос — вопрос, который, кажется, в их странной ситуации основополагающий.       И она, выдохнув, задаёт всё-таки:       — Так… Что дальше-то?       — В смысле? — Мишель хмурится, понимая, что потеряла нить разговора.       — Ну… — Лиза взгляд отводит стыдливо, выдыхает. — С нами.       — А, — Гаджиева усмехается и плечами пожимает. — Не знаю…       Лиза даже не успевает подумать о том, что эта фраза — определённо номинант на звание «худший ответ года», потому что Мишель вдруг ложится на бок и подпирает рукой голову, после бросает внимательный взгляд на девушку.       А затем вдруг спрашивает неожиданно:       — Хочешь, уедем?       Андрющенко даже глаза закатывает от этой дурацкой детской наивности:       — Куда это?       — Не знаю, — Мишель пожимает плечами.       У Мишель вообще всё всегда просто — даже слишком просто.       — Глупость, — фыркает Лиза.       У Лизы вообще всё всегда сложно — даже слишком сложно.       — Нет, серьёзно, — Гаджиева даже по-ребячески на кровати поднимается. — Можно в Москву, например, у меня там квартира…       Лиза удивлённо брови приподнимает, но молчит всё равно.       — Можно…       Андрющенко на кровати садится, придвигается ближе к Мишель и ладонь ей показательно на рот кладёт:       — Замолчи-и-и.       Мишель смеётся довольно, пытаясь ладонь укусить, — ничего не выходит, правда, но Лиза всё равно руку отдергивает.       Воспользовавшись положением, Мишель выдаёт вдруг:       — А можно на море… Хочешь?       Лиза замирает вдруг, глядя на девушку как-то совсем растерянно: так, будто бы в первый раз её увидела; так, будто бы Мишель сейчас снова спросит её имя, а после из ямы этой чёртовой вытащит, хотя Лиза, вообще-то, планировала до конца жизни в ней сидеть и никуда не рыпаться.       Широко улыбаясь, Мишель добавляет:       — Нет, ну а что? Не зря же оно тебе вечно снится, в конце концов… В этом должен быть какой-то смысл!

***

      Лиза быстро понимает, что никакого смысла в этом нет: что иногда море — это просто море, без всякой ванильной романтизации; а слова иногда — это просто слова, сказанные без какого-либо подтекста.       Ей всё так же снятся кошмары — даже несмотря на терапию, — периодически и он ей тоже снится: просто потому, что нельзя заглушить старую ноющую рану новыми и яркими эмоциями — как бы сильно этого ни хотелось.       Только вот Лиза, на удивление, наконец перестаёт бормотать такую ненавистную самой себе фразу перед сном, потому что мягкие касания вечно холодных рук теперь успокаивают её куда больше, чем до крайности лживое признание в любви.       Перестаёт болезненно заламывать пальцы во время серьёзных разговоров и кусать костяшки в глупой попытке заглушить собственные эмоции.       А ещё перестает постоянно в одиночку перечитывать уже затёртые до дыр классические романы.       Ведь теперь их можно читать вместе.