Gut fühlen

— Это издевательство, — недовольно шипит Гилберт, рвано вдыхая воздух в момент, когда затягивается шнуровка бюстье. Ему привычнее её развязывать, чтобы снять эту ужасную и давящую на грудь вещь. А над бюстье ведь ещё должно быть и что-то по типу ночной рубашки. Наверняка у этого есть более красивое и наверняка французское название, но он это называет так, как видит. — А можно не так сильно затягивать? — хрипит он под несуществующий хруст неготовых к такому рёбер. — Нельзя. Терпи, — отвечает Франциск под тихое хихиканье сидящего на кровати Антонио, держащего очередную ткань — наверняка юбку или очередное тоненькое платьице — в руках. — Не буду больше с вами на спор играть, извращенцы. — Ты сам предложил переодевания в женщину и поход на бал, — пожимает плечами испанец под громкое «бля», когда Франция затягивает бюстье на максимально приемлемую узость, завязывая кучу нитей в один тугой узел. — И сам же сказал, что это будет очень весело. Так что мы посмеёмся. — К тому же там любимая тобой персона будет, — соглашается с другом Бонфуа. — О, нет. Никаких балов с Брагинским, — Гилберт поворачивается, пытаясь нормально вдохнуть, но попытка проваливается на полувдохе. Больше в груди воздуха не помещается и это ощущается... неприятно. Но голова не кружится и в обморок ему, как некоторым девушкам, падать не хочется. Как минимум пока что. — Снимайте с меня это, в следующий раз схожу. — Не будь таким трусишкой. Он тебя не узнает. И никто другой тоже. Антонио подобрал хороший парик, а в свете свечей никто не увидит твой цвет глаз, — это ни разу не успокаивает. Потому что если на балу есть Иван, то вполне логично, что он там не один. И вполне логично, что единственным, кого он мог пригласить под видом дружеского предложения — это Людвиг. И вот уже он Гила узнает. Ему даже видеть брата не нужно, чуйка подскажет. Парик, полумрак и какое-то крайне извращённого цвета платье тут не помогут. — Теперь надень это, — Франция протягивает Гилберту тонкую ночнушку, которую приходится надеть прямо поверх недо-корсета. Хотя, корсет предлагали. Длиной по бёдра. На немой вопрос в глазах Испания отвечает ему пожиманием плеч, обозначающим «сам не знаю зачем, но не спорю». У них получалось своеобразное хаотическое трио, которое владело самыми разными целями, желаниями и умениями, которые редко сходились. Объединяла в основном любовь к разного рода пакостям, алкоголю и сексу с красивыми людьми без последствий. Секс сексом, редкие оргии — Франциска, не всего трио — в порядке вещей, но вот лечится от гуляющей по Европе заразы было нечем. Приходилось полагаться на чутьё Страны и новоявленную контрацепцию, которую привезли с востока. — Кстати, Франц, — задаёт вопрос Гилберт, когда его просят сесть и надеть чулки, которые на всякий случай приходится подвязать льняными лентами, чтобы не скользили и не упали. — А откуда ты знаешь, как всё это надевать? — Чтобы уметь раздеть даму быстро, нужно понять, как быстро её одевали. И помочь ей после одеться, чтобы потом тебя не избил её грубый и вспыльчивый муж, — отвечает Франциск, открывая огромный шкаф и вытаскивая оттуда платья, чтобы затем убрать их на место. Зачем, для чего и почему — остаётся без внятного озвучивания. — Полезный навык, особенно когда дама красива, как роза, но бедна до жалости, — В итоге он кидает Антонио два платья разных цветов и пару перчаток из тонкой кожи, бурча под нос что-то про «плохой вкус и пачкающуюся от вина ткань». Думать о том, что в любом случае одно из платьев окажется на нём пруссу не хочется, но он молчит, пусть и кривит губы. Хочется, чтобы мода стала попроще. Потому что уже около десяти минут прошло, а он чувствует себя манекеном, а не человеком. — Претензии есть или я могу продолжить? — Сколько ещё? — Если не будешь ныть, то ещё пару минут. Mon ami, — француз обращается к Антонио, который сразу же встаёт, предлагая Пруссии самому выбрать, что он будет носить. — Последние слова перед финалом твоего превращения в леди будут? — Спасите, — просит воздух Гилберт и тычет пальцем в синее платье, чтобы после отстрадаться и натянуть его поверх всей конструкции, недовольно отдёргивая его край подальше от нарисованной бюстье псевдогруди. Франция удовлетворённо проводит ладонью по блестящему атласу, разминая складки и поправляя рукава длинной до локтя. Ему, видимо, страдания друга приносят удовольствие. Ну или же само платье, что звучит ещё хуже. — Артур знает, что тебе настолько нравятся женские платья? — Знает и пытается меня этим оскорбить. Увы, он слишком дёрганный, чтобы поймать его в подобную ловушку, — они все смеются от самой мысли, которая представляет им Артура в кружевах и шёлке. С его убивающим взглядом и нахмуренными бровями. Великолепная картина, но если уж такое и осуществлять, то им всем втроём придётся действовать. — Ну посмотрите, какая красавица. Грудь, правда, маловата, но скажем, что это возраст. — Пошёл ты, — мирно отвечает Гилберт, осторожно проходя к стоящему в углу комнаты зеркалу. Выглядит не так уж и плохо, но непривычно в любом случае. Глаза на сине-белой смеси выделялись красными точками, разве что, но в целом крахмально-белый цвет рюшечек и лежащих на виду нежно-голубых перчаток сочетался с тёмным и синим цветом платья. И несколько даже с неровно обстриженными белыми волосами, которые Гилберт гордо называл причёской. Франциск называл это гнездом злобной вороны, но вряд ли он понимал что-то в подростковом максимализме, приступы которого у Пруссии случались и были крайне привычны. А волосы всегда отрастут. За месяц. Может за два. — Теперь парик и обувь, — Франциск хрустит пальцами, и Гилберт это понимает по-своему. — Ах, j'ai presque oublié, ещё макияж. Он будет страдать. Страдания действительно приходят, когда Пруссию вынуждают надеть шёлковые туфли-балетки на небольшом каблуке. Если стоять в подобной обуви и подобном наряде у него получалось вполне прилично, то пройти, держа спину ровно и не сутулясь, не получалось вовсе. Проблему решали книгой со стоящим на ней стаканом, которую ставили Гилберту на голову и обещали продлить мучения до тех пор, пока он не пройдёт по комнате два круга без попытки упасть и убиться. Спустя полчаса у него это получилось. Не от большого умения или приспосабливаемости, а потому что ему не хотелось дольше страдать. Ноги с непривычки болели, ныла грудь он сильной давки и прусс откровенно считал себя грешником, обречённым на вечные муки. Никаких костров, драк по пояс в гнилой воде и попытки вкатить камень на крутую гору — каблуки, корсет и юбка, вот они, истинные страдания. — Открой глаза широко и постарайся не моргать, — просит Антонио после того, как нагло выкидывает куда-то в угол комнаты коробочку бриллиантина. — Зачем это? — с опаской интересуется Гилберт. — Для блеска глаз и широкого зрачка. Белладонну будем капать. — Не надо. Не хочу ослепнуть, как некоторые курицы, — его зрачки действительно расширяются, но не от концентрированного яда в глаза, а от страха за своё зрение. Да, он Страна. Да, он может вылечить слепоту и даже восстановить глаза целиком в случае чего, но ослепнуть всё равно не хочется. Никакая ящерица не отрывает себе хвост для красоты, только в случае опасности. — Давайте свой парик и я уеду от вас подальше. — Как хочешь. Только парик фиксируется шпильками, так что постарайся не вертеть головой. Очередной болезненный и печальный стон слетает с губ, в какой раз напоминая, что Гилберт больше никогда не будет спорить с этими жуликами, которые по совместительству являются его лучшими друзьями. Дружба-дружбой, но такие страдания можно терпеть раз в пару веков. В три, желательнее всего. Под конец пыток ему снаряжают экипаж и отправляют в маленькое приключение в одиночку. Появившись они втроём, все бы привычно поняли, что это то противное трио, которое портит большую часть "веселья". Появись только двое — тогда возникнут вопросы, особенно если с ними появится неизвестная никому девушка. И только если появится один, то вопросы будут, но их будет мало. Вопросов не будет вовсе, если они не придут. Простенько, но привычно. В случае, если Гилберт облажается, до Франции с Испанией дойдут слухи и они будут его мучить ещё и этим. Но Гилберт не планирует облажаться. Выходит из экипажа очень осторожно и даже без помощи, без неё же доходит до главного входа и показывает приглашение с ровной сургучной печатью, в которой его очень мило Франциск обозвал «Маркиза Байль». Немного так принизил привычный Гилберту титул эрцгерцога или более редкого великого герцога. Всё же, его Корона боялась возможных слухов, в конце концов, все эрцгерцоги — это будущие наследники. А он не наследник по праву крови. Он наследник по праву факта. Если что-то случится с наследниками, то он временно возьмёт на себя бразды правления. Что неприятно. Но титул вполне неплох. Если бы не его женская форма. — Леди Байль, прошу, — Гилберт сдерживает нервный смешок, проходя в малую залу и продумывая пакости на ходу. Тут, на этом балу в честь получения нового титула, никто не видел и не увидит эрцгерцога Пруссии, пфальцграфа Королевского дворца и обер-гофмейстера Его Императорского Величества, и это только то, что дал ему Император по дружеской предрасположенности. Куча слов, бумаг и вроде бы у него где-то был кусок собственной земли, до которой ему не было дела. Разве что он оставил там умного управляющего и наладил поставки денег туда на развитие и процветание. Едва Пруссия входит в залу, как в него упирается минимум десяток взглядов, пытающийся его проанализировать и понять, кто он такой. Точнее, она. Он же сейчас выглядит как женщина. Может, девушка лет двадцати. Груди-то нет. И небольшого выпирающего живота внизу таза тоже. И ничего вообще нет. Но дамам и господам об этом знать необязательно. По итогу к нему подходит мужчина в годах, который дружелюбно и в некоторой степени доброжелательно улыбается, слабо поклонившись. — Рад приветствовать вас на балу в мою честь, леди... — Байль, — подсказывает Гилберт, удерживая дурной язык от произношения окончания. Если он это скажет, то пойдут слухи, а слухи — это последнее, что ему нужно. — Рад...а познакомиться с вами, герр Шульц. Поздравляю вас с долгожданным повышением. — Приятно слышать такие слова от красивой девушки, — пруссу очень хочется сказать что-то в стиле «тебе пятьдесят, а мне двадцать, старый извращенец», но он молчит и улыбается. — Могу ли я вас пригласить на танец? «А вот это было не в планах», — он прикусывает щеку изнутри, оглядывая зал и находя острым взглядом стоящую в одном из углов парочку. Не узнать двухметровый шкаф у него не получилось бы при всём желании. Что ж, у него есть идея. — Прошу прощения, герр, — Гилберт чуть припадает вниз, склоняя голову и цепляя на лицо маску искреннего сожаления. — Но я уже обещала танец. — Ох. Могу ли я поинтересоваться, кому? «Тому двухметровому элементу фурнитуры, который сейчас крутится у моего младшего брата, который не против того, чтобы вокруг него вились русские псины». — Герру Брагинскому. Герр Шульц понимающе кивает и позволяет себе по-хозяйски довести прусса до самого Брагинского, чтобы потом исчезнуть в толпе танцующих. Едкая ухмылка наползает на губы, когда Пруссия подходит к голубкам достаточно близко, чтобы они обратили на него внимание. Но беседу о чём-то наверняка своём и очень слащавом перебивают лишь тогда, когда Гилберт начинает говорить. — Прошу прощения за то, что перебиваю, — начинает он, сталкиваясь взглядом с младшим братом. Тот слабо улыбается, пряча улыбку за бокалом с вином. Как Гилберт и думал — одного взгляда было достаточно. — Герр Брагинский, могу ли я позволить себе такую дерзость и пригласить Вас на танец? — Иван на подобное предложение смотрит на Людвига, получая дозволительный кивок, и соглашается, ведя "пассию" к центру залы. Лишь на секунду Гилберт оборачивается, чтобы по губам брата прочитать: «Это. Должно. Продолжаться». Под «этим» он понимает весь маскарад с переодеваниями. Как будто прусс планировал заканчивать его раньше. О, нет. Хоть одну жизнь сегодня он должен испортить по полной. — Знаете, я очень долго мечтала увидеть Вас на балу, — произносит Гилберт под очередное па, привлекая к себе внимание. — О Вас говорят как о... Очень интересном человеке. Некоторые даже называют Вас любовником Императрицы. — Слухи, что могу сказать, — отвечает Брагинский. — Они всегда появляются, когда кто-то влиятельный попадается на глаза прислуге. — Не думаю, что герр Крауц настолько влиятельный, чтобы греть Вам постель, — почти вскользь бросает Пруссия, ощущая, как Иван на долю секунды замирает от удивления. И как незаметно для остальных перешептываются окружающие их пары. Ага, слух. Неожиданно, но немного приятно. — Или вы всё же предпочтёте себе ручного медведя, которого он Вам притащил. Хотя, полагаю, собаки лучше, — танец заканчивается и Гилберт приседает в книксене, заканчивая фразу, — потому что от Вас несёт псиной. И Пруссия быстро исчезает в толпе, пока Брагинский пытается осознать всё, что ему сказали. И он не успевает заметить, как между присутствующих уже расходятся слухи о том, что «русский великий князь предпочитает в постели не женщин, а медведей. Какая дикость!». Через пару часов эти слухи расползутся вне залы, а через пару дней об этом будут говорить в популярнейших салонах, слегка изменив мысль, но оставив основу. Потом, конечно, придётся всё исправлять и ждать, когда слухи затихнут без почвы для роста, но к тому моменту Ивану придётся пару раз объяснить правительнице, почему люди считают, что он спит с медведями. Ох, а если на это найдётся и пара карикатур, то это будет и вовсе великолепно. Раздумывая о картинах, где служанки находят Брагинского под одним одеялом с медведем, Гилберт не замечает препятствий перед собой и врезается в одну из девушек, которая тут же окидывает его взглядом, цепляясь за сменивших при свете пламени глазах. — У Вас интересные глаза... Это от природы? — кучка девушек окружает его, не давая шанса сбежать. — Э-эм... — мысли в голове двигаются быстро, стараясь подобрать максимально правдоподобный вариант. — Нет...т... Это специальное средство, которое использует мой знакомый врач из Берлина. Вы слышали что-нибудь о герре Эдельштайне? — О, говорят, что он очень прогрессивный учёный муж. — И очень даже привлекательный. «Ага, сколько красоты в синяках под глазами от недосыпа», — соглашается Гилберт. — Он предложил попробовать мне новое средство для красоты, которое меняет цвет глаз на тот, который вы хотите. Это так красиво, когда в свете свечей они меняют свой цвет! — голос едва не ломается на момент радостного восклицания. Девушки поочередно закидывают его вопросами о средстве, сколько стоит и из чего делается, но прусс отмахивается тем, что это сугубо личное и герр Эдельштайн сам собирает смесь на основе желания клиентки. Любой каприз за деньги. И девушки этим очень довольны, выясняя, где можно найти Родериха и в какое время он работает, чтобы заказать у него подобное чудо. Новая мода? Может быть. Скорее большой провал, когда они поймут, что это выдумка. Но это уже будет не проблема Пруссии. Когда девушки оставляют его одного ему кажется, будто из него высосали все соки. Но вместо того, чтобы напиться и найти красотку на пару десятков минут он лишь поправляет платье и перчатки, всё же забирая с небольшого столика бокал с вином и выпивая его залпом, стараясь не повредить слой косметики на губах. Воск в любом случае противен на вкус. Воск с красным вином и лёгкой смесью наступившего головокружения — ещё хуже, но Гилберт терпит. Как бы он не пытался отказаться от косметики, но его уговорили. Будь рядом Родерих, то он бы его как минимум сильно ударил, но его не было, чтобы нудеть привычное ему «свинец, ртуть, мышьяк, оксид брома...» и всё то, что обычно было в составе средств для красоты. Сейчас организм Страны пытался справиться с превышающим норму количеством свинца в организме, потому наверняка и проявлялись симптомы резкого отравления. И руки тряслись. Немного. — Я могу Вам чем-то помочь? — интересуется подошедший паренёк в костюме прислуги — возможно разносчик алкоголя или лёгких десертов. Гилберт осматривается вокруг, стараясь соединить картинки в глазах, которые встают на положенное им место спустя минуту нервного молчания. — Насколько ты хорош в ублажении мужчин? — прислуга краснеет от вопроса, потупив взгляд, но прусс замечает то, что он хотел увидеть. Опыт не пропьёшь, так что он всё ещё способен отличить парня, который не против женской компании, от любителя сугубо мужской. — Фрейлейн, я... — Тс-тс-тс, — перебивает его Гилберт, подходя ближе. — Где у вас тут комнаты, где меньше всего народа? Прислуги включительно. — На втором этаже, — отвечает прислуга, не понимая, как вопросы сходятся. — Н-но зачем вам—? — Пойдём, — прусс осторожно берёт его за руку, уводя в сторону лестницы. — К-куда... Вам нельзя... — Мне, как будущей родственнице семьи Брагинских можно! — достаточно громко произносит Гилберт, проходя мимо пары групп людей. Человек восемь от силы, но этого достаточно, чтобы использовать уже отработанную тактику. Веселее будет, когда уже пущенный слух смешается с новым, создав что-то невообразимое. Да простит его Людвиг. Он возвращается в залу спустя сорок минут, когда всё тождество подходит к своему концу, оставляя в каморке для метел разомлённого паренька, едва ли понявшего, что с ним сделали, но не сильно бывшего против подобного обращения. Если бы он сказал нет, то Гилберт просто не смог сделать ничего, что мог бы. Кредо и добропорядочность помешали. — Маркиза! — у двери на выход Пруссию опять ловит Шульц. — Вы уже уходите? — К моему сожалению. Мне немного поплохело, но так ведь бывает, когда приходишь на первый в своей жизни бал? — это вопрос, который остаётся без ответа. Хотя прусс всем телом чувствует, как Шульц хочет, чтобы он остался. Точнее, чтобы осталась маркиза Байль и желательно, чтобы она осталась в его спальне. Интересные извращенцы пошли в последнее время. Одно дело спать с молодыми девушками, будучи в возрасте их отцов, и совсем другое спать с переодетыми в молодых девушек мужчин, в возрасте отцов подобных извращенцев. Хотелось сказать это вслух. — Можете передать герру Брагинскому, что его невеста уехала? Шульц удивляется, но кивает, взглядом провожая Гилберта до дверей и не видя, как за пределами дома он откашливается, произнося уже точно своим голосом: — Больше никогда. Не только «больше никогда» имитации женского голоса, но и таких переодеваний, хотя, это было весело. Может быть, однажды, когда мода станет попроще и ничто не будет пытаться в одежде сломать ему рёбра, он приедет на бал. И снова постарается попортить кровь Брагинскому, потому что он больше ни для чего иного не годится. И да, нужно не забыть двух дураков, которые являются его друзьями, пригласить на такое выступление. Но сначала домой, сменить одежду на привычную ему и постараться не умереть от ощущения дискомфорта везде, где только можно. Потом можно и весточку Людвигу написать.