Осколки перевернутого мира

«Они пришли. Они смотрели на него.

Они улыбались.

Они показали на него пальцем и увели с собой.»

Из воспоминаний Шпрехшталмейстера

Небо и земля поменялись местами. Странный, странный сон. Микаса заморгала, попыталась позвать, но ничего не вышло. Точно сон. Опять прикрыла глаза, но не прошло и секунды — распахнула вновь, окончательно осознавшись. Перед ней кирпичная обшарпанная стена с белыми стыками раствора, а вверху пыльный пол, внизу свет и крыша. Чтобы поднять руки понадобилось напрячься, но разнять их она не смогла, как не старалась. Запрокинув голову, Микаса разглядела веревку. Она связана! По телу пробежали мурашки, страх липкой рукой сжал горло. Что случилось? Она же засыпала там, дома, в своей комнате, и рядом был Леви! На глаза навернулись слёзы, Микаса шумно втянула воздух. Значит что-то случилось. Значит её всё-таки нашли… Что же с остальными? Что с Леви? С Маргариткой? С Акселем? Она ещё раз шмыгнула и насупилась — слезами горю не поможешь. А расплакавшись сейчас, она может вовсе задохнутся. Но так хотелось расплакаться! Микаса судорожно дышала, паника сковывала, дрожь пробирала до костей. Она вспомнила о дыхании, успокоилась, прикрыв глаза и досчитав до ста, как учил Аксель. Если что-то случилось (а явно что-то случилось!), то она должна помочь. Должна взять себя в руки! Немного успокоившись Микаса вспомнила про обманку, сразу почувствовала притуплённую жёсткость вплетенную в бинт предплечья. Память возвратилась волной, когда сердце замедлило стук. Теперь просто нужно применить то, чему её учили: задвигала руками, ослабляя тугую петлю жестокой верёвки, расслабилась, почувствовала суставы и проворно высвободила запястья. Руки выскользнули из пут. Микаса начала раскачиваться, длинные распущенные волосы мешали, пальцы цеплялись за спутанную паутину и больно дергали кожу головы. «Нужно засыпать с косичками», — подумала Микаса жмурясь в неудовольствии. Радовало хотя бы то, что край ночного платья привязали к щиколоткам и юбка не падала на лицо. К тому же Микасе совсем не хотелось светить исподним. Достаточно раскачавшись она ловко подтянулась и уцепилась за жердь, к которой были привязаны ноги. Вытащила сточенный в маленькое лезвие гвоздь и начала пилить толстые нити. Испарина натуги проступила на лбу, но Микаса стиснула зубы не собираясь отступать. Когда веревка начала поддаваться охотнее она услышала шаги за спиной. Невольно замерла, а потом раздались хлопки. Аплодисменты. — По десятибалльной шкале — восьмерка с половиной, — знакомый насмешливый голос. Микаса отпустила жердь и тут же вновь повисла на веревке. Увидела Акселя, только вверх тормашками. Скривилась и выругалась — не даром Маргаритка учила ее вживаться в роль дворового мальчишки. — Аксель! — рявкнула она, ощущая как вместе с кровью к голове приливает гнев, обида и раздражение. — Что? — невозмутимо отозвался он с довольной мордой — точно лис! — вальяжно опираясь о стену крупных ящиков. — Это первый экзамен. — Я чуть не… чуть не… — Микаса задыхалась, сжимая кулаки в приступе праведного возмущения. Договорить ей не дал треск веревки. Микаса поняла, что происходит слишком поздно, однако тело среагировало быстрее, она вывернулась кошкой и приземлилась на четвереньки. Медленно поднялась, взглянула на Акселя взглядом полной неприкрытой злости. Медленно двинулась к нему. — Ладно, повышаю до девятки, — хмыкнул Аксель, улыбка исчезла с его лица, сменилась настороженным выжиданием. Микаса молчала. Когда оказалась рядом разжала стиснутые кулаки. И… порывисто обняла его. Аксель услышал сдавленные всхлипы, перешедшие в громкие рыдания. Он аккуратно положил ладонь на ее плечо, загорелая кожа исчезла под водопадом черных смоляных волос. — Я думала, что вас всех убили, — слова не слушались, затухали и вспыхивали, но он смог разобрать. — Думала, что меня нашли. Думала, что все кончено. Думала, что снова потеряла семью. — Кто мог найти тебя, Микаса? — произнес он тихо и серьезно, прижимая девчонку к себе. Она снова всхлипнула, зарываясь в его одежду и еще долго он не мог выудить ни слова. Сел, взял ее на руки и, опустившись на один из ящиков посадил ее на колени. Микаса уткнулась ему в плечо, все еще мелкой дрожью по телу проходились затухающие рыдания. Он думал. И то, какая рисовалась картина, ему совершенно не нравилось. — Кто они? — спросил Аксель. От привычной легкомысленной беззаботности не осталось и следа. Микаса только дернула плечами, сильнее прижимаясь к нему, видя в нем защиту, чувствуя и зная, что большой пегой лис не бросит ее одну. Никогда, никогда не бросит. Несмотря на всю чушь, что слетала с легкомысленного языка. «И мне не рассказали, — подумал Аксель и горько усмехнулся, — впрочем, я сам не хотел забивать голову и отмахнулся от объяснений Горацио. Обещал же себе больше не привязываться к ученикам. И опять не выполнил обещание.» Он вздохнул хрипло и тяжело, поглаживая ее взъерошенные волосы. — Все хорошо, — произнесла Микаса, всхлипывая и утираясь, но плечи ее все еще ходили ходуном, — девятка, да? А кто-нибудь заслужил десятку? — Нет, — усмехнулся Аксель. — Десятку не заслужил даже я. Микаса невольно хохотнула, слабо, но весело. — И все-таки ты ужасненько противный. — Что есть — то есть, — хмыкнул Аксель, крепче обнимая Микасу и обдумывая, как делать дальше. Прошло время перед тем, как Микаса пришла в себя. Накинула поверх ночного платья обычную одежду, Аксель усадил ее перед собой и принялся заплетать волосы. Молчание между ними затянулось, задумчивое и виноватое. Микаса первая начала разговор. — А где ты научился так красиво заплетать косички? И такие необычные. В столице? Услышала добрый смешок. — Можно и так сказать. — Ну расскажи, — умоляюще протянула Микаса. — Ладно-ладно, — поддался Аксель. — Это не секрет. Микаса застыла, вся обратившись в слух. — В труппе. Для выступлений требовалось делать прически соответствующие образам, вот я и научился. Ради сестры. — У тебя есть сестра? — Была. Микаса тихо выдохнула, не сдержавшись. — И она была очень похожа на тебя. Только старше. Старшая сестра. — Похожа? — переспросила Микаса. — Внешне. На нее многие приходили посмотреть. Диковинка. Так ее звали. Вместо имени. Никому из нас не давали имен. — Но у тебя же есть имя, — отозвалась Микаса. — Аксель. Значит тебя назвала так мама. — Нет, малышка. Имя мне дала сестрица. А я — ей. Может когда-то у нас и были имена, но родители продали нас в труппу совсем мелкими. Мне было три или четыре года. Если когда-нибудь у меня и было имя, то я его не помню. А циркачи предпочитают простые клички. Микаса молчала, сердце ее сжалось от сочувствия, Аксель говорил это так просто, что становило зябко. — Как они могли вас продать? Он пожал плечами. — Не знаю. — Но зачем вас купили? — Чтобы воспитать новых циркачей. — Но почему? — с трудом выговорила Микаса. — Таких малышей?.. — Старше четырех лет — слишком поздно для начала обучения. Она затихла, а потом нашла смелость спросить: — Что случилось с твоей сестрой? — Трос оборвался. Она сломала шею, — не стал врать Аксель. — После этого труппа перестала приносить хорошую прибыль. В толпе инородных клеймят, а на цирковом манеже просят бис. Странно, правда? Она не ответила и после паузы Аксель добавил: — И вот, когда с нашего мейстера пришли выбивать долги, то как нельзя кстати заприметили хорошенького мальчишку. Его взяли в счет оплаты долга. — И что с ним стало? Она почувствовала, что на мгновение Аксель застыл с разделенной прядью ее волос в пальцах. — Умер. Он умер, — сказал он необычно глухо, сорвавшись на шепот. Микаса молчала не находя слов. Она еще плохо понимала многие вещи, но смерть есть смерть, и ее она знала в лицо. — Эй, ты чего раскисла, — он слабо растормошил ее за плечо. — Принимай работу. Аксель повернул ее к себе и небрежно одел мягкую шерстяную кепку. Микаса удивилась и тут же сняла ее, осматривая подарок. — Такую носят большинство беспризорных мальчишек. Тем более, в тени кепки будет труднее разглядеть твое лицо. Микаса растерла пальцами ткань, как бы пробуя на вкус. Ей понравилась эта вещица. — Да, я видела такие, — согласилась она. — И вроде не только на мальчишках. — Со свода пещеры всегда моросит, — хмыкнул Аксель. — А почему ты не носишь кепку? — Не хочу скрывать от мира мои чудесные волосы. Он провел пятерней по пегим волосам. Уголь и мел. Микаса хохотнула такому позерству. — Давай я тоже заплету тебе косичку! Можно? — оживилась она. — Только одну, — подмигнул ей Аксель и взял тонкую прядь пальцами, — вот здесь. Она с радостью принялась за работу.

***

Леви скрывал лицо за капюшоном обтрепанного плаща. Действовать приходилось осторожно. Его знали. Очень хорошо знали. В этом имелись и плюсы, и минусы. Нужно было действовать так, чтобы не вызвать подозрений. Если причастные поймут, что он ищет заказчиков Микасы, то сложить оба факта не составит труда. Монополия на работорговлю была у Веселого квартала под протекторатом банковского клана, это знали все, но никто не смел произнести вслух. Все самые ценные экспонаты продавались с молотка в малом аукционном зале, остальные — в главном. От заказчика до исполнителя тянулась ниточка, которая легко могла оборваться в любом месте, ведь никто из заказчиков не связывался напрямую, всегда были посредники. В этом деле глупцов нет. Как нет лиц, нет имен, нет того, за что можно было бы зацепится. Но он будет пытаться до тех пор, пока не найдет точку отсчета. Очаг опасности, который никогда не даст Микасе жить спокойно, все время лесным пожаром преследуя по пятам. Он думал и мысли привели его к заключению, что заказчиков было двое, один из них платил за взрослую чистокровную азиатку, а второй надеялся на случай купить полукровку с молотка. Второй действовал рискованней, но умнее, отводя подозрения в изначальной заинтересованности. Но при этом, якобы «совпадении» интересов, Микасу ищут. И очень активно. Значит второй заказчик влиятельнее первого. А если заказчик один, и ему нужны обе, то зачем он скрыл, что девчонка представляет ценность и надеялся на случай? Или исполнители просто опередили военную полицию, с которой чудесным образов у них одновременно появилась потребность в азиатке? Чудеса. А вот шифр на бумажке — ключ к заказчику ее матери, а не ее самой. Но остается надежда, что это один и тот же человек, либо же он знает, кто заинтересован в Микасе. Одновременный заказ на азиаток, которые для большинства людей стали сказками, говорит о том, что они знали друг друга. Или им одновременно кто-то вложил эту мысль. Кто-то другой, пожелавший не марать руки. Леви умел вести расследования, в каком-то смысле — это его обязанность и предназначение, но никогда еще ему не доводилось искать преступника, когда сами поиски могут стать причиной опасности для жертвы. Для Микасы. Леви еще больше нахмурился. И вершить суд над теми, кто был настолько высокого положения, что мог приказывать полиции, ему тоже не приходилось. На фонарях еще не сменили цветные стекла. Раннее утро, почти ночь, поэтому на дорогах встречались в большинстве своем лишь тени — тряпичники, мусорщики, сборщики чистоты и костей. Кто-то тащил в тележке для ветоши человека, труп, возможно, в Яму, возможно, на перепродажу вверх, для нужд студентов-медиков или ученных-потрошителей, а при самом дурном раскладе в ближайшую забегаловку. Лучше в подземном городе воздерживаться от мяса. Никогда не знаешь, кем оно было прежде, чем оказаться у тебя на тарелке. Некоторые тени особенно проворные и быстрые, маленькие и шустрые — дети. Их называли крысами. Они подбирали то, на что не обратили внимания взрослые, проникали в самые потаенные щели и обладали острым слухом. Звонкая монета имеет власть пока наполняет твои карманы, но всем правит информация — она хранится в голове. Он остановил одного из юрких мальчишек. — Расскажи последние новости, — произнес Леви, между пальцев блеснула монета. Мальчишка улыбнулся хитро и с упоением поведал о последних событиях, толках, слухах, даже малых сплетнях. За это Леви накинул еще несколько медяков. Оборванец удивился и, понизив голос, шепнул. — Говорят, наверху видели черных людей. Они как призраки, непобедимые, быстрые и жуткие. Появляются из неоткуда, уходят в никуда. Черты — одним словом. Готовы утащить в преисподнюю любого, кто встанет на пути. Их прозвали Воронами и говорят в полслова, чтобы не услышали. Моя бабка причитает все время, мол, они вестники конца света. — Возможно этому свету не помешает наконец-то закончится, — невесело усмехнулся Леви и отпустил мальца. Ничего интересного, лишь то, что ему уже известно. Микасу ищут, но, естественно, не афишируют. Полиция, языки (доносчики), тени — невзначай без имен и ясных мотивов. Он двинулся дальше, к цели, к Веселому кварталу. Черт. Может зря он пытается копать? Просто держать Микасу всегда подле себя, в Цитадели. Переждать пока утихнет шум, а потом спокойно жить. Нет. Кого он обманывает? Ее будут искать пока не найдут или пока заказчик не умрет. Потому что игра уже началась. Потому что она была очень сильно кому-то нужна. Настолько сильно, что оказалась замешана полиция. Он чувствовал как невидимые тиски сжимаю и без того тесный подземный город. Утешало одно — здесь ее будут искать в последнюю очередь. Никто и не подумает, что девчонка может забраться так далеко от дома. Пока не думал. Внутри ворочалось неприятное предчувствие. Он почти отчетливо слышал шаги, следующие за ним шаг в шаг. Следы человека, который подобно бешенной собаке не отпустит укушенную руку. А предчувствие никогда его не подводило.

***

После тренировки Аксель отвел девочку в Цитадель и отдал на поруки Нилу — он сидел в их крепости безвылазно, мастеря механизмы, которые сам Аксель считал странными, но не умолял их эффективности и любил посмотреть, как причудливо вращаются шестеренки. Но самое главное — Нилу можно было доверять. А он доверял далеко не всем вхожим в Цитадель. На улицах Серого квартала привычно воняло кислой капустой, сточными трубами и табачным дымом. Знать бы, кому взбрело в голову снизить цены на табак до четверти медяка. Тогда бы он задал умнику хорошую трепку. Едкий запах примешался к общей композиции, а дым уходит чертовски медленно и уже почти в каждом районе можно видеть тянущиеся по воздуху сероватые нити, лениво скользящие вверх. Из звуков: плеск воды, шаги и кашель, все в подземном городе так или иначе кашляли. От сырости, плесени, гнили, спертого воздуха. Теперь задыхающихся станет больше. Намного больше. Он остановился на линии Красного квартала и свернул в глухой переулок. Вошел в закрытую, но не запертую дверь. Обитые алым бархатом стены, свежие нарциссы в вазах и сладкий запах мускуса. Время открытия еще не пришло и в зале было пусто, только несколько девушек в атласных платьях сидели на мягком диване в углу за перехваченным золотой лентой балдахином и о чем-то перешептывались, в середине зала играл на фортепьяно пожилой мужчина, а с места стойки ему улыбнулась дородная женщина лет сорока с приятным лицом. Она облокотилась о стойку и полной грудью легла на руки. Аксель подмигнул ей. — Моя птичка здесь? — спросил он. — В своей комнате, — отозвалась она, понимающе улыбнувшись. Аксель поднялся по лестнице на самый верхний этаж. Бордель спал. А из комнаты Циранки доносился едва различимый смех бубна. Он мягко открыл дверь. Она сидела к нему спиной, время от времени ударяя ладонью по натянутой коже, извлекая чудесный звук и мурлыкала знакомый напев. Аксель бесшумно оказался рядом и наклонившись зарылся носом в очаровательную копну курчавых волос. Она нашла его рукой и прижала к себе сильнее, открывая смуглую шею. — Я чувствовала что ты придешь, — прошептала она. Аксель коснулся губами ее плеча и отстранился. — Мне нужна кое-какая информация, — произнес он и опустился на стул рабочего стола. — Слушаю, — улыбнулась Циранка губами цвета темного кармина, черные глаза блеснули озорством чертовки. — И повинуюсь. Аксель весело хохотнул и немного расслабился — его все еще терзали неспокойные мысли. — Ты знаешь кто ищет Микасу? Циранка нахмурилась, растеряв всю игривость. — Кто — не знаю. Только уверена — совсем не благодетели. Информацию влили, как молоко в муку, умело. Единственное что ясно — военная полиция замешена. Но оно и не удивительно, нить тянется наверх, я бы даже сказала, на самый верх. Туда, куда нам никогда не дотянутся. Она расправила ткань платья на коленях, еще больше темнея лицом. Аксель мягко подцепил ее подбородок и поднял опущенную в раздумьях голову. — Что тебя тревожит? Циранка нервно поджала губы, выдохнула и произнесла: — То, что в этом может играть не последнюю роль моя мать. — Ты говорила, она не заказывает девочек, а только покупает с молотка. — Да, но, — Циранка провела дрожащей ладонью по лицу, убирая кольца непослушных прядок, — кто знает. Это дело слишком странное, понимаешь? Грязно сработано. Даже для работорговцев. — Понимаю, — он ободряюще улыбнулся, мягко проводя большим пальцем по ее щеке. — Но Леви привел ее к нам. Он поступил правильно. За стеной Мария ее бы сразу нашли. Она кивнула, накрыв его ладонь своей. — Я так хочу, чтобы мама не была в этом замешана, святые Стены, как же я этого хочу. Она зажмурилась, будто от боли и подалась вперед. Аксель обнял ее. Циранка вжалась в его грудь и прислушалась к бьющемуся сердцу. Словно тихий метроном оно приносило покой даже в самый плохой день.

***

В мастерской пахло льняным маслом, деревом и металлом. Микаса сидела рядом и наблюдала, как Нил ловко мастерит. Знающие, строгие, уверенные и быстрые движения. Она могла бы смотреть за ним вечно, но Нил отвлекся, замер, обернулся к ней. На мягком лице светилась улыбка. Микаса зарделась, вспомнив, что неприлично так пристально глазеть. Он дал ей кусок наждачки и деревянную деталь, показал пример, несколько раз с силой проведя по дереву. Потом вздернул брови, как бы спрашивая. Микаса поняла. — Да, с радостью, — ответила она и взялась за работу. Нил остановил ее и провел в воздухе рукой, показывая острый угол, а после — мягкий. Микаса кивнула. Нил коснулся ее лба большим пальцем. Она улыбнулась. Он ее похвалил. Руки начали болеть, но Микаса не собиралась бросать работу. И только когда деталь стала удовлетворительно гладкой, показала ее Нилу. Он показал большой палец вверх. Микаса выдохнула с облегчением и довольством, а после спрыгнула со стула. — Пойду принесу чего-нибудь перекусить, — произнесла она и вышла, поймав одобрительный кивок. В кухне она нашла Деметру, та сидела на своем низком продолговатом стуле, склонившись над ведром с тонкими очистками картофельной кожицы. Руки ее недвижно сжимали полу очищенную картофелину. Микаса шагнула ближе. — Тетя Деметра, — произнесла Микаса мягко. На кухне всегда пахло приятно: жареным, вареным, печеным, теплым и мягким, как сама Деметра. Кухарка дрогнула и засуетилась, отирая лицо краем светлого фартука. Судорожный вздох невольно вырвался из ее груди. Она обернулась, все еще промачивая тканью уголки глаз. — Что случилось, цветочек? — на пухлых губах дрогнула улыбка. — Почему ты плакала? — спросила Микаса совершенно позабыв о еде. Сердце больно защемило, она шагнула ближе и обняла Деметру, щекой прижавшись к вспотевшему виску. — Неважно, — отмахнулась она, стараясь вернуть голосу былую беззаботность, ласково похлопав предплечье обнимающей руки. — Неважно, цветочек, не забивай голову. Годы берут свое — стала такой плаксой. Говорят, что чем дальше в годы, тем ближе к младенчеству. — Неправда, — насупилась Микаса, поглаживая мягкое плечо. — Расскажи, тетя, тебя кто-то обидел? — Нет, — вздохнула она с горькой усмешкой, помолчала, но добавила, погодя, — сегодня день, когда погиб мой младший сынок. Она шумно выдохнула, вновь промокнув глаза краем фартука. — Он был такой хороший, пухленький, здоровый. А потом… — она сглотнула, переминая пальцами ткань, — начал задыхаться, хрипел, весь пылал. Я ничего не смогла сделать. Бедный малыш Робби. Микаса внезапно поняла, что случилось. Это был круп, так эту болезнь называла мама. Пусть их жилища и сторонились, но все равно заглядывали, когда положение оказывалось безвыходным. Мама много знала, особенно о свойствах разных растений и о болезнях тоже. Сама Микаса не помнила, чтобы болела чем-то серьезным, а вот дети из соседнего поселения частенько. Когда жизни угрожала опасность все забывали о предвзятом отношении к «неправильному» лицу. Она помнила хрипы и сиплое дыхание, посиневшие детские губы и страх в больших глазах. Тогда мама спасла принесенную девочку лет четырех. Микаса помогала, приносила нужное, иногда застывая от страха. А вот мама всегда была решительной, стойкой, смелой. Даже тогда, когда на них напали бандиты она бросилась на них, защищая Микасу. А ведь всего этого могло бы не случится, знай папа, что за дверью не дядя Гриша. Что за дверью — смерть. Незнание убивает. Очень часто. Микаса вспышкой осознала эту простую истину. И сейчас ее жизнь завесила от того найдет Леви заказчика или нет. От знания, кто он, тот, повинный в ее горе. Но другая сторона монеты говорила — в равной степени исход зависит и от того, когда заказчик узнает, где она. Незнание тех, кто совершает злодеяния — милость судьбы, незнание тех, что спасает — проклятье. Деметра всхлипнула, приложив палец к губам, но быстро пришла в себя. Микаса выпустила ее из объятий и поцеловала в соленую, влажную щеку. Кухарка засмеялась, взглянула карими большими ласковыми глазами на девочку и притянув к себе чмокнула в щеки и лоб. — Какой ты хороший, — она с материнской нежностью провела по щечке. — Говори, что хочешь взять? Я испекла хлеб, потушила фасоль, сварила картошку с грибами. И обязательно не забудь о проростках и квашеной капусте. Только теперь Микаса вспомнила о том, зачем пришла и ойкнула, поняв, что Нил ее уже, верно, заждался. — Всего понемногу, — заключила Микаса, — две порции, пожалуйста, я отнесу Нилу. Деметра улыбнулась и тяжело поднялась, опираясь ладонями о бедра. — Сходи пока к старику Хуану, попроси его прийти, насос опять барахлит. Микаса кивнула и вышла с кухни на улицу. Ловко сбежала по ступенькам, придерживая рукой кепку. Остановилась, когда перед ней возникла компания из местной ребятни. Мальчишки от шести до одиннадцати лет, с угрюмо-кислыми лицами, насупившиеся и решительные. Микаса растерялась, но вовремя взяла себя в руки и не отступила, вальяжно засунув большие пальцы на пояс и зыркнув на главаря из тени кепки, вкладывая всю храбрость в этот взгляд. Маргаритка говорила, что даже если трясутся поджилки нужно не подавать виду, никогда. То как поставишь себя с самого начала — решит исход. — Слышь, Воробей, — хмыкнул главный, Микаса знала, что его кличут Розочкой и совсем не в честь цветка или богини. — Ты совсем распушился, как я посмотрю. Чей-то тебя привечают больше остальных? Ходишь тут везде, бродишь, думаешь раз новенький, то тебе все можно, а? Он шагнул вперед. Выщерблинки на его лице стали красными, когда и без того бледное лицо побелело сильнее. Мальчишка был только немногим выше ее хоть и на несколько лет старше. Медные волосы выглядывали из-под сбитой набок кепки. Его вполне можно было бы назвать красивым, если бы болезнь не пожевала лицо. Микаса и прежде замечала это сходство всех подземных жителей: бледность, отпечатки разных болезней и волчий взгляд, особенно у ее ровесников. Но оспины не вызывали у нее ни отвращения, ни страха, потому что некоторые можно даже собрать в созвездия. Намного больше ее пугала слабость некоторых совсем маленьких детей, их неестественно кривые ноги, ломанные руки и потухшие глаза. В Приюте таких детей было совсем немного, в основном те, которые попросились сюда недавно. О них заботились по мере сил, считая чужое несчастье общим, что не скажешь об остальном городе. Она даже видела, как их иногда выводили на поверхность, такие вылазки были особенно опасны, ведь с ребенком на руках далеко не убежишь в случае облавы. Изабель говорила, что солнце может помочь, но в ее взгляде таилась обреченная печаль — так или иначе все ждали, когда эти робкие свечи задует случайный сквозняк. — Я ничего не думаю, — хмыкнула Микаса, делая уверенный шаг вперед и впиваясь взглядом в холодные льдинки прозрачных глаз. — И не собираюсь отчитываться. — Надо бы тебя проучить, много на себя берешь. Что в тебе такого особенного, что все носятся с тобой, как с жареной крысой на палочке? Обычный выродок с поверхности, холеный такой, гладенький, — он с презрительно сощурился, а тонкие губы дрогнули в нескрываемом отвращении. Микасу уколола обида, но вместе с тем и вина. «Я заняла их место, — подумала она, — теперь им уделяют меньше внимания, чем мне, а ведь они больше нуждаются в заботе…» Она дрогнула и отступила, почти машинально, не успев себя остановить. Тогда кто-то из других ребят презрительно бросил непечатное оскорбление, другие поддержали. Главный молчал, не смеялся и не улюлюкал, как остальные. Резко шагнув ближе, он взял ее за ворот кутки, грубо встряхнул. — Ты никогда не станешь здесь своим, поверхностная птичка, — выплюнул он ядовито. — И мы всегда будем приглядывать за тобой, понял? Только попробуй сдать кого-то из наших, Бургунду, Судью или Принца, переметнутся к размалеванным или алым, настучать легавым. Если убежишь — найдем и убьем. Ты никогда не поймешь, что для нас значит Приют, верхний. Тебе здесь не место. Он с силой оттолкнул ее и Микаса попятилась, оступилась, больно рухнув задницей на ступеньку. На глаза выступили слезы, но она подавила желание расплакаться, горькая обида заполнила до краев. Но ведь они правы. Она несет опасность для всех. Ее ищут. Ищут опасные люди, и она чувствовала, что эти люди могут уничтожить все, что ей дорого. А главное — все, что дорого людям, которые даже не имеют к ней отношения. Просто своим присутствием она могла уничтожить этот маленький островок рая, который дал пристанище отверженным, а самое главное — надежу на свет. Розочка хмыкнул и ушел, за ним потянулись все собравшиеся ребята. Оставшись одна, Микаса не сдержалась и по щекам покатились молчаливые слезы. Она наскоро утерлась рукавом рубашки и поднялась. Пошла к старику Хуану, пытаясь стереть следы непрошенных слез. Шаги давались с трудом, нетвердые, ноги дрожали и подгибались, вмиг она почувствовала себя необычно маленькой и беспомощной. Такой, какой была в каждом ночном кошмаре. Старик курил на крыльце дома, но дым из его трубки был легкий, почти прозрачный, он не оседал вонью на одежде. Это был не табак, а что-то приятное, как благовонные палочки из дерева и смолы, которые иногда зажигала мама. Изабель запретила курение табака в квартале, а Фарлан запретил пиво, эль и джин. Ничто не должно подрывать дисциплину — так он говорил. И люди, которые жили здесь, научились находить радость в другом: в игре на свирели, заботе друг о друге, танцах, а не на дне бутылки. Несогласные ушли, их никто не держал, а некоторые потом вернулись, убедившись, что лучшего места им не сыскать. Так ей рассказывали. Рассказывали те, кто сам вернулся. Она осторожно подошла к Хуану, вдыхая приятный, немного щекочущий ноздри дым. — Тетя Деметра сказала, что насос барахлит, — произнесла Микаса робко, сколько не пыталась, придать голосу хоть немного уверенности — не получилось. Он только медленно кивнул и похлопал по застеленной ковриком ступени дома. Микаса села рядом. Сухой старик, неспешный и загадочный всегда дразнил недомолвками и загадками, но сейчас Микаса думала только о плохом и не могла заставить себя привычно улыбнутся ему, с тоской разглядывая собственные пальцы. Кожа его была темнее, чем у остальных, но такая же болезненно бледная, не знавшая солнца, отчего казалась грязно серой, а вот глаза — два антрацита. Черные и знающие. — Все в этом мире странно нелепо, да? — Ага, — Микаса вяло промычала ответ. — И все ненавидят друг друга. На этот раз она промолчала. — Объединяет, разделяет, управляет — принадлежность, общая черта, обстоятельства, счастливый случай, натянутые нити. А что выберешь ты? Микаса даже опешила, вскинул голову и столкнулась с испытывающим, немного веселым и жаждущим ответа взглядом. — Выберу сама за себя решать, — произнесла она, вспоминая, что привел ее сюда и оградил от неминуемой опасности собственный выбор. Все в твоих руках. — Этого не было в списке, — улыбнулся старик и набрал благовонного дыма в рот, щеки его раздулись, как у лягушки. — Это не имеет значения, — не смогла сдержать ответной улыбки. — Правильно. В этой жизни многое, чему придают большую важность — не имеет никакого значения. Микаса молчала, как дым растворяется едва покидая свернутые трубочкой губы. — Человек — может много большее, чем дано вообразить, — он постучал пальцем по седому виску. — Поэтому, зайдя в тупик не стоит отчаиваться, возможно, это поможет отрастить крылья. Микаса удивилась и тут же боль сменилась радостью воспоминаний. Она помнила, как летала. Ведь правда летала! Тогда, когда они переправлялись через стены. Она вспомнила про Леви и в груди расцвели ромашки. Он никогда не винил ее в том, что стала обузой и угрозой. Никогда. Микаса поблагодарила старика и поспешила в кухню. Должно быть, еда уже остыла!

***

Веселый квартал — название насмешка. Веселья здесь было немного, мутная пыль сдержанного смеха влиятельных гостей, оседающая на напряженной тишине. Утром улицы обманчиво пусты: всегда есть те, кто наблюдают. Днем полупусты, лишь однотипные силуэты бесформенных призраков проходятся по вычищенным дорогам, скрываясь за масками. Открытое лицо — редкость, вызов. Маски разные, говорящие о статусе, положении, но тасующие так, что не распознать. У гостей — одни, у работников — другие. А у тех, кого не принято называть иначе как «товар» — постыдные, словно шоры у лошадей, самые узкие щели для глаз на гладкой обезличенной поверхности. Леви шел размеренно, уверенным шагом, он не любил маски, чувствовал как теряется угол обзора, как затрудняется дыхание. Напряжение накатывало неприятными волнами, он не любил это место, гнетущее эхом человеческой бесчеловечности. Веселый квартал — это обитель шепота и теней, где знатные господа могли проворачивать грязные дела не запачкав белых перчаток. Единственный ярко освещенный квартал, белым, ярким светом электричества, а не кристаллов. Хрустальные колокольчики зазвенели, когда он открыл дверь. Прекрасная лавка запрещенной литературы, куда изредка Фарлан отправлял найденные книги, прежде, конечно, выучив те наизусть. Если бы подобные тома нашли в Цитадели, то ничто бы не спасло их квартал от неминуемого разрушения и смерти. Поэтому Фарлан никогда не приносил книги последнего уровня в домой. На полках стояли в кожаных переплетах тома запрещенной литературы, но легкой, на наличие которой все привыкли закрывать глаза: художественной. Стихи, выдуманные истории, написанные людьми до возведения стен. На следующем уровне — медицинские трактаты и механизмы. Еще глубже — философия, на последнем — устройство мира, карты, священные писания. Леви только слышал о картах Мира. Большого, необъятного мира. О том, что они живут на маленьком острове, а вокруг бесконечный океан — бескрайнее озеро, и он плохо представлял себе, что это значит. Фарлан рассказывал, что раньше помимо культа Стен были другие верования. Разные народы, разные культуры и традиции жизненного уклада. Когда Великое Переселение еще не смешало всех в одно, а культисты не заняли главное место в иерархии мысли. Самые ценные книги для Фарлана — религиозные. Для Леви — тоже. Фарлан хотел разобраться в мироздании и причинах происходящего, Леви хотел найти ответ: «кто он?» и «почему он такой?». И ответа не находил. Торговец в маске Гатто обратил на него внимание, вальяжно и немного лениво. — Сколько мышей может съесть кот? — Всех, если рассечь его пополам. Торговец оживился, поднялся, выражая почтительность. — Эччеленца, мое почтение, — он едва склонил голову и на черные впадины глаз маски упал свет, блеснул живой, заинтересованный взгляд. В маске для гостей не было рта, поэтому голос Леви приглушался и искажался, звучал так, что нельзя было определить. Но Гатто вглядывался, который раз с любопытством поддевая маску когтем. Леви вытащил из рукава рубашки найденную у бандита записку. — Что это значит? — он положил ее на стол, перед Гатто, придерживая за край двумя пальцами в белых перчатках. Гатто склонился и замер на пару мгновений. Потом приложил пальцы к подбородок маски, постучал о край. Здесь не задавали вопросов. И это было очень кстати. Гатто хмыкнул. — Это шифр закупки, — произнес он. — Очень дорогой закупки. — Что с ним делать? — Его выдают, когда исполнитель готов выполнить заказ. По выполнению его показывают байло Золотого Дома, называют индивидуальный пароль, и уже он провожает к церемониймейстеру подтвердить, что заказ выполнен верно. — Как получить индивидуальный пароль? Гатто прищурился, Леви мог поспорить, что он заинтригован. Но вопросов не последовало. Он закрыл пальцем два первых знака на записке. — Первое — объявленная ценность, второе — покупатель, — дальше шифр пароля, по которому сверяется байло. Леви беззвучно невесело усмехнулся. «Ну ведь не могло же быть все просто, правда?» Он кивнул, пряча записку. Гатто смотрел на него с нескрываемым любопытством, но молчал. Леви бросил на него говорящий взгляд. Гатто едва заметно вздрогнул, уловив смысл. Рассеченный кот может перестать быть метафорой. Леви покинул лавку под хрустальный перезвон, похожий на едва слышные всхлипы боли. Продвигаясь к выходу, он раздумывал над услышанным. Хоть какая-то зацепка, но как найти пароль? Выругался. Зря не дошло сразу выбить информацию из напавших ублюдков. С другой стороны, тогда он и подумать не мог, чем обернется обычное спасение девчонки от бандитов. Он выдохнул. Внимание привлекла мелькнувшая мимо тень. Человек без маски. Единственный, чья личность являлась маской и кто был вхож везде, исполняя желания Герцогини. Но одной ее благосклонности не достаточно для подобной самоуверенности. «Мартин», — подумал Леви, провожая мужчину задумчиво цепким взглядом. Недавно приходил купить протекцию, теперь пришел покупать девушек для Цветников Герцогини? Немудрено, из-за погрома некоторые девушки долго не займутся привычным ремеслом. Оказавшись за пределами Веселого квартала, Леви с облегчением избавился от маски. Осталось еще несколько дел и можно возвращаться домой. «Домой», — подумал Леви, ощущая странность, которой отзывалось это слово. Приют и раньше был его домом, но с появлением Микаса, он перестал чувствовать одиночество. Если ты никогда не видел звездного неба, то тебя съедает любопытство, но если однажды увидел, то больше не можешь без него жить.

***

Вернувшись из больницы, после быстрого ужина, Изабель повела Микасу в купальню. В руках ее была деревянная миска с кремом от которого исходил резкий, но приятный запах. Микаса узнала лаванду. Расплела волосы. Длинные они слабо щекотали талию, когда она крутилась, пытаясь уловить действия Изабель. У нее самой были короткие пыльно рыжие волосы, похожие на лепестки бархатцев в саду. Все здесь носили короткие прически, разве что Циранка выбивалась из этого списка, и Аксель. Но и он и она, похоже, часто бывали на поверхности, выдавал еще не сошедший загар. А все остальные… Микаса больно закусила губы. «Так несправедливо». Но при этом каждый пытался сохранить ее собственные волосы. Почему? Леви, Маргаритка, Изабель… Микаса почувствовала, как пахучая мазь холодит кожу. По коже пробежали мурашки, хоть в купальне было тепло. — Что это? — поинтересовалась Микаса. — Профилактика, — улыбнулась Изабель. — От вшей. — Точно, — выдохнула Микаса, вспомнив мамины уроки. — Ты знаешь травы, — отметила Изабель. — Немного, — зарделась Микаса. — А вот моя мама знала много. Даже составила большую книжку, а между страницами лежали сухие соцветия. Она показала пальцами толщину. — Хотела бы я тоже знать, — вздохнула Изабель и в ее голосе Микаса уловила печаль. — Но ты же знаешь, — возразила Микаса, переборов желание обращается к ней на «вы». Здесь такое не принято. — Совсем по верхам. Я даже не представляю как выглядит лаванда. Для меня это флаконы с эфирным маслом и надписью, а не цветы. Я лучше разбираюсь в руде, каменных жилах и металлах. В большинстве своем приходится довольствоваться производными шахт, но не всегда они могут помочь. А растения под землей — редкий гость. Микаса задумчиво надулась. — Мы можем обменятся, — улыбнулась она и обернулась к Изабель. Та застыла с испачканными мазью пальцами. — Я расскажу о растениях, а вы — о камнях. Изабель весело хохотнула и ребрами ладоней взяла Микасу за щеки, мягко возвращая на место. — Тогда ты первая.

***

Леви вернулся к вечеру, завершив день обходом по кварталу. К счастью, в Приюте было спокойно. Хоть что-то хорошее. В зале Цитадели мерцал одинокий огонек светящегося кристалла за мутным стеклом лампы. Фарлан сидел над книгой, перелистывая страницы быстрее, чем составлял один шаг. Выглядел он лучше, чем раньше, на губах играла тень улыбки. — Подходи, чего застыл? — произнес он, не уводя внимания от интересного чтива. Леви усмехнулся и сел на диван, расположившись напротив. Закинув руки на мягкую спинку, запрокинул голову, расслабился и выдохнул, прикрыв глаза. — Узнал? — Немного, — скривился Леви, не открывая глаз. — Танцуй, — хохотнул Фарлан. — Чего? — Леви так резко дернул головой, что защемило шею. — Я знаю пароль. — Но там… — Две первые цифры отпадают? Знаю. — Черт возьми, — прошептал Леви, — как? Фарлан расплылся в довольной улыбке, глаза его заискрились самодовольным лукавством. — А вот так. Танцевать будешь? — выжидающе повел бровями Фарлан. — Да иди ты, — буркнул Леви ворчливо, — говори лучше, что узнал? Фарлан разочарованно вздохнул, сложил руки в замок. — Перебрал все возможные варианты и неожиданно понял, что все это напоминает указания, где искать. Меня осенило, ведь Веселый квартал стоит на запрещенных книгах. Запретные знания. Их символ — гранат. Помнишь легенду? Леви кивнул. — Байло же наверняка не могут помнить все пароли, — задумчиво сказал Леви. — Гатто сказал, что по шифру они сверяются. — Так вот, цифры — номера страницы, строчки. Буквы — начала нужных слов. Все просто, если знать, что искать. Пароль: «Быть честным — по нашим временам значит быть единственным из десяти тысяч». — Как самокритично, — мрачно усмехнулся Леви. — Когда? — спросил Фарлан. — На днях. У меня есть план средней паршивости. Надеюсь, они еще не смекнули, что исполнители мертвы.

***

Когда он вошел в свою комнату, то замер, почувствовав инородный запах. Лаванда. Вспомнил о помывке. Нужно бы заглянуть в купальню, да и прибраться не помешает, в этой череде сплошных нервотрепок он совершенно забыл о своем маниакальном чистоплюйстве. И даже не испытывал по этому поводу паршиво зудящего беспокойства. Микаса слишком быстро его меняла. Он едва заметно улыбнулся, увидев ее. Микаса забралась в его постель с деревянным планшетом, в руке ее танцевал карандаш. — Мою крепость бессовестно захватила воинственная принцесса? Леви сел на край кровати. Микаса едва сумела удержать карандаш в руках от неожиданности. Витала в очень далеких облаках. Она убрала планшет на тумбу и бросилась ему на шею, прижимаясь щекой к щеке с радостным визгом. Только теперь он заметил несколько исписанных листов. У Микасы был аккуратный подчерк, она старалась писать как можно мельче. Леви пригладил ее волосы, собранные в рыхлую косу, и отстранился. — Ты чего здесь делаешь? Уже поздний час. — Я, — она замялась, кутаясь в одеяло, — мне стало ужасно страшненько. В моей комнате так тихо и темно… А тебя здесь не оказалось, вот я и ждала. Вовсе превратившись в кокон — словно это могло помещать ему без церемоний отнесли ее на положенное место — она опустил голову ему на плечо. И тут же вскинулась. — Между прочим, я не тратила времени зря! Смотри сколько исписала, — довольная собой, Микаса показала ему три листа, два исписанных полностью и третий на четверть. Он даже узнавал буквы и читал слова. До сих пор не привык. А она так ловко справлялась с такой кропотливой работой, что его невольно брала гордость. Тогда, он сказал ей, что ему это знание не было нужно, но по правде говоря, у Леви просто никогда не оставалось времени. Он всегда ставил общественные приоритеты выше личных. А в их банде он был оружием и щитом, а им грамота ни к чему. Он бы хотел знать больше, хотел бы вытравить из себя все, связанное с грязью подземного города, хотел бы стать другим. Паршивый червяк внутри только радовался, ловя каждую мысль и выкручивая ее, насмехаясь: Стыдно? Хочешь убежать от собственного происхождения? От самого себя? И единственное, что он себе позволил — шейный платок. Странно пижонская деталь, ставшая его отличительной чертой. Даже те, кто не видел его лица, знали, что Судья носит шейный платок. Леви прочитал первое предложение. Микаса похвалила его. Он не смог сдержаться и тихо засмеялся. — Это для Изабель. Она попросила меня записать все, что я узнала от мамы. Говорит, это может помочь. Она дала мне бумагу и карандаш, — с неподдельной гордостью заявила Микаса, и что уж таить, он разделял ее чувства. — Умница, — произнес он ласково и обнял Микасу за плечи, все еще рассматривая исписанные листы. Чудесные узоры, складывались в рисунок ценных смыслов. Когда-нибудь и он научится грамоте. Возможно, он не просто оружие? Неожиданно детское личико стало необычайно серьёзным. Микаса хмурилась так, что между бровей появились складки. — Леви, я всё обдумала, — сказала она тоном военачальника, который решил послать армию в наступление. — Да? — с искренним любопытством спросил Леви, оторвавшись от текста. Она заглянула ему в глаза хмуро и решительно. — Мы должны пожениться. Когда я вырасту, конечно, — прибавила она, поймав его озадаченный взгляд. — Ты же женишься на мне, правда? Раньше Леви думал, что в тупик его может привести только неправильная карта, однако Микасе это удалось с необычайно пугающей легкостью. И что ему отвечать? — Когда вырастишь, тогда и подумаем, — ответил Леви погодя. Да уж, Микаса — это самое странное что случалось за всю его жизнь.

***

В таверне при постоялом дворе горел свет. Сегодня гостей было меньше обычного. Тишина. Флекс Сметана любил шум и веселье — это означало, что гостям приходится по душе его пиво и стряпня. Сейчас же сатурн, самый прибыльный день в неделе. Но не сегодня. Шум дождя барабанил по крышам. Уже несколько дней не прекращались ливни, хорошо что урожай уже убрали с полей. День ото дня трудней держали ноги, наливалась свинцом голова. Солнышка бы, да куда тут. Он вздохнул, по пятому разу протирая стеклянный стакан до степени полной, безусловной чистоты. Задумчивый и печальный от мучавшей мигрени. Дверь открылась, он поднял взгляд ожидая увидеть добрых гостей, но только нахмурился, отстранился от стойки, бросил мимолетный взгляд на ружье. — Эля, — произнес Сивый, присаживаясь у стойки. И все-таки голос у него был необычно мягкий для такого стервеца, мальчишеский. Почти певчий. Феликс хмыкнул, ожидая подвоха. Сивый положил перед ним медяк, новенький, с четким профилем Марии. — Чего смотришь? — фыркнул Сивый, вскинувшись. — Нальешь? — Налью, — пожал плечами Феликс. Свет масляных ламп осветил лицо Сивого, синяки уже начали сходить. — А чего без дружков своих? — спросил Феликс, наливая эль в деревянную кружку. — Видеть никого не хочу, — фыркнул в ответ, беззлобно, скорее даже серо. — Не до них сейчас. Феликс только плечами пожал. Сивый пил в тишине, не поднимая задумчивого взгляда. А вот трактирщик не спускал с него настороженных глаз. Оранжевый свет грязнил седые волосы, падающие на плечи. Раньше он и не замечал, что Сивый совсем юнец — лет двадцать пять. Седина и рванный шрам на щеке старили его, придавая странные, инородно отпугивающие черты. Никто не задерживал на нем взгляд, обычно внимание привлекало блестящее перо в руке. Дверь вновь открылась. Феликс перевел изучающий взгляд с Сивого на пришельца. И пришелец вызвал оторопь. Странный взгляд, форма военной полиции, широкополая шляпа с которой на пол стекала вода. Он подошел ближе и начал расспрашивать о девчонке. Необычной внешности. Такую ни с кем не спутаешь. «Это уж точно», — подумал Феликс. Ему совсем не хотелось рассказывать полицейскому о малышке Микасе. Он медлил, ссылаясь на головную боль и раздумывая, как лучше поступить. Решил просто отпираться. Тогда полицейский обратился к Сивому. — Не видел, — ответил тот просто, опорожнив стакан глотком. — А что, проблемы? — Никаких, — отозвался полицейский, широко и жутко улыбнувшись. — Доброго вечерочка. Когда эхо закрывающейся двери разбилось о шум дождя, Феликс спросил: — Почему соврал? — Я бандит, а не крыса, — презрительно скривился Сивый. — Да и девчонке, я как-никак жизнь задолжал. Палач бы меня грохнул, не побрезговал. Прям здесь, на этом полу. А так живой, как видишь, даже глотать могу. Он причмокнул, заглядывая в пустую кружку. Феликс наполнил ее снова. Сивый коротко взглянул на трактирщика и потянулся за монетой. — За счет заведения. — Хах, идет. Тень скользнула и скрылась за стойкой, так, что Феликс не успел разглядеть шельмеца. — Эй, а кто здесь такой жирный? — промурлыкал Сивый, нагибаясь за стойку. Черно-белый грузный кошак засучил когтистыми лапками, забираясь на колени. — Как зовут? — спросил он, гладя пушистика между ушей. — Титан, — усмехнулся Феликс и добавил Сивому еще эля.