Осколки перевернутого мира

«И пусть сгорят в огне неугасимом те, кто тревожит покой наших Стен своими мерзкими телодвижениями, нагими телесами и сладостью похотливых речей. Наши Матери, наши Богини, не должны терпеть этот смрад, эту вонь и затхлость, эту душевную гниль! Помните, все мы платим дань скорбью и бедами за то, что они самозабвенно предаются страстям плоти и не замечают нашей печали, которой виной они. И только они! Да упадёт на них меч праведный, да поглотит их бездна, да будем спасены мы от грязи их мерзких деяний. Аминь!» Проповедник Потешного Столба

— И что это за половая тряпка? — хмыкнул Аксель пренебрежительно, скользнув взглядом по тонкой, угловатой фигурке. — Это — шарф! — воскликнула Микаса и топнула ножкой так, что аж пыль взлетела. Аксель опустился на корточки, широко расставив колени. Он походил на старую чёрно-белую лягушку со скверным характером. Задумчиво подпёр одну руку другой и положил подбородок в удобную впадину между большим и указательным пальцами, наклонил голову набок. Кулачки Микасы тряслись от непреодолимого желания врезать ему по лицу. Ну, почему он такой гадкий?! После короткой и задумчивой паузы Аксель кивнул, как бы одобряя собственные мысли, и вынес вердикт: — Тряпка. Микаса взорвалась раздражённым рыком, почти буквально скалясь, словно дикая кошка перед броском на врага. — Стоп, — Аксель невозмутимо выставил руку перёд. Большая ладонь замаячила перед самым лицом девчонки. Микаса опешила и даже потухла, словно облитый водою фитилёк бомбы, смешалась, округлила непонимающие глаза. Он сжал ладонь, оставляя свободным один палец. — Я думал, что ты усвоила вчерашний урок. Первый и самый важный. Помнишь? Она задумалась. Тон его изменился. Стал более мягким, но не менее твёрдым, как бы парадоксально это не звучало. Что-то в нём было необычное, странное, пока Микаса не понимала что именно. — Что нельзя взбираться на узкие высокие брёвна? — решила попытать счастье Микаса. Аксель вскинул брови, мол, серьёзно? Тут её осенило. — Про злость? Да? Он кивнул. — Тебе нужно обуздать злость. Ты хочешь меня убить? Аксель заглянул ей прямо в глаза, и в этот момент в мире не осталось ничего кроме двух больших жёлтых огней. Микаса растерялась. — Возможно, ударить... — буркнула она, отводя смущённый взгляд. Он хмыкнул, ткнул себя пальцем в скулу и сказал: — Бей. — Что?! — вскинулась Микаса. — Бей. Ты же хотела, — повторил он невозмутимо. Ладони вспотели от напряжения. Она сжала кулаки, стиснула зубы. Сейчас, когда возможность была так близко желание пропало совершенно. Может, это и не было её желанием? — Нет, — заявила Микаса и вытерла о штаны взмокшие ладони. — Странно. — Что странно? — огрызнулась Микаса. Уже по привычке, даже без раздражения, больше угрюмо с чистой детской обидой. — Ты же хотела. Люди обычно пользуются возможность исполнить свои желания. — А я — не обычная, — парировала она и, скрестив руки на груди, демонстративно отвернулась. Краешком глаза заметила, что он улыбнулся. — Просто, на самом деле, ты этого не хотела. Девочка, ты должна усвоить, что эмоции — это слишком лёгкий инструмент для управления, манипуляций. Если ты не обуздаешь их, то пропадёшь. Лучше уж убей того, кто тебя злит, но прежде, чем злиться реши, действительно ли ты готова его убить? Если же нет — не злись вовсе. Потому что в этом нет смысла. А раздражение убери. Оно выводит тебя из равновесия, ты совершаешь опрометчивые поступки и можешь погибнуть, если найдётся противник, пусть и слабее тебя, но кто умело воспользуется твоей вспыльчивостью. Поняла? Микаса всё же опустила руки и повернулась к нему, почти робко заглядывая в смуглое лицо. — Поняла, — только теперь до неё дошло, в чём странность его тона — он общается с ней на равных, как со взрослой. Аксель слабо кивнул и подцепил кончиком пальца мягкую ткань шарфа. — А это — сними. Ты легко можешь зацепиться или запутаться в нём. Если он так уж важен для тебя, то повяжи на талию. Он не должен тебе мешать. Это вроде оберега? Микаса поразмыслив кивнула. — Да, наверное. С ним я чувствую себя лучше. А когда не надеваю его, то обязательно случается какая-то пакость, — угрюмо добавила она, вспоминая о своём позорном падении с дорожки препятствий в первую их встречу. Аксель понимающе помычал. Улыбнулся. Как бы невзначай тронул разорванную мочку уха. — У каждого должна быть вещь, приносящая удачу. И лицо его стало странно задумчивым, почти грустным. Он вышел из мыслей, вздохнул и, хрустнув суставами коленей, поднялся. «Странный старик», — подумала Микаса, наблюдая за Акселем. Вообще-то, называть Акселя стариком было весьма поспешно и глупо, он не походил на какого-то дедушку, хотя без сомнений был старше Леви. Но Микаса всё равно упорно продолжала называть его так, даже в мыслях. Просто из вредности, чтоб не зазнавался. Она кое-как обвязала шарфом талию, правда длинные концы свисали чуть ли не до щиколотки. Так было даже неудобнее, чем прежде. Аксель прыснул. Микаса нахмурилась. — Всему тебя учить надо. Эх, молодёжь! — проворчал он со смешинкой в глазах и распустил навязанные узлы. Расправил мягкую ткань, шарф был довольно длинным. После чего обернул вокруг её талии на манер сари, надёжно и аккуратно завязав сбоку. Критически осмотрел и удовлетворенно кивнул. — Знаешь, а это даже хорошо. Несколько слоёв ткани защитят тебя, если кто попытается ранить или неудачно упадёшь. — Да? — удивилась Микаса. Аксель серьёзно кивнул. — Но разве может такая мягкая ткань от чего-то защитить? — Порой может защитить и тонкий листок бумаги. Она осмотрела импровизированный широкий пояс, покрутилась. Ей нравилось. Это было действительно удобнее, чем носить как обычный шарф. — А... но у меня не получится так его завязывать, — поникла Микаса. — Всё получится. Просто дай себе немного времени, девочка. — Ай, — Микаса неловко оступилась, пробегая мимо деревянных ящиков, и упала, вовремя переместив центр тяжести, вперёд, на руки, как учил её Аксель. Прежде всего он научил её правильно падать, сказал — эта основа. Возможно, он был прав. Узел на косынке совсем ослаб за время тренировки, она слетела и волосы рассыпались по плечам и спине. Микаса крепко выругалась теми выражениями, которые иногда проскакивали у Леви, но, конечно, мысленно. Встала, отряхивая ладони от грязи, мышцы рук била мелкая противная дрожь от резкого напряжения. — М-да, беда, — протянул Аксель, оказавшись рядом. Микаса подняла слетевшую косынку. — Конспирация у вас — дерьмо, — отозвался он, кивая на последнее слово, — так Горацию и передай. — Кому? — уточнила Микаса озадачено. — А, ну да, — хмыкнул Аксель, задумчиво потирая бороду. — Леви передай. Микаса вспыхнула всерьёз задумавшись, как она будет передавать последнее слово. — А почему ты так его зовёшь? — Это... просто прозвище. — Да? А зачем? — Пойдём, перекусим. Долгая история. Они устроились на широкой лавке из толстого дерева глубоко под навесом. Пахло смолой. Микаса резво жевала бутерброд, а Аксель чистил ногти кинжалом. Сам он к еде не притронулся, только изредка поглядывал на Микасу с какой-то непонятной лёгкой улыбкой. — Так значит это вроде тоже... конспирация? — сказала Микаса, когда бутерброд предательски закончился. — Не совсем. Это как бы... особенность? Ну, например, скажешь: «Плут», и все сразу знают о ком речь, — Аксель лёгким движением пододвинул к ней оставшиеся бутерброды. — А о ком речь? — Микаса взяла один и вновь принялась жевать, только уже не так интенсивно, теперь, когда голод отошёл на второй план, можно было просто насладиться вкусом свежего, немного солёного хлеба и мягкого вкусного масла. Аксель усмехнулся. — Обо мне. — А-а, — понимающе кивнула Микаса. — А у Маргаритки какое прозвище? Хотя нет, подожди... А! Точно! Её какой-то мужчина Бургундской назвал. Это и есть оно? Аксель кивнул. — Смышлёная. Микаса расплылась в довольной улыбке. — На самом деле, здесь не принято настоящее имя раскрывать. Как-то так повелось. Хорошо, что Плутом я стал ещё на поверхности. Не хотелось бы получить прозвище типо: Кривая Рожа, — засмеялся Аксель. Микаса хихикнула, чуть не выронив половинку бутерброда. — Значит, человек не сам придумывает себе прозвище? — Конечно, нет. Иначе были бы одни: Великолепные и Несравненные. Скучно. — Подожди, а что значит тогда Гораций и Бургундская? — Да пёс его знает, это Принц выдумал. Чтение вредит фантазии, — глубокомысленно заключил Аксель. — Принц... это Фарлан? Аксель кивнул. Ну хоть в этом прозвище не было никакой тайны, всё просто и понятно. По крайней мере, Микаса так думала. — Но всё же Горацио и Бургундская, это больше для нас, тех, кто из квартала Найденных, грубо говоря, для близких людей. Для большинства же Маргаритка — Восьмёрка. А Леви... ну, — Аксель замолчал, будто взвешивая: говорить или не говорить. Микаса его не торопила, ждала. — Судья или Палач. Судья для тех, кто его уважает, Палач для тех, кто его боится. Микаса отвернулась, опустила задумчивый и внезапно потухший взгляд. — Понятно, — сухо отозвалась она. — Но Леви — это Леви. Никакой он не Палач, и не Судья. Он просто Леви. Для меня он всегда будет Леви. Вот так. Аксель улыбнулся. — А почему Маргаритка — Восьмёрка? — Ну, у неё тоже была бурная молодость. Состояла в банде Короля Червей по малолетству. Там и дослужилась до Восьмёрки. Это по одной версии. По другой, той, что больше из баек пошла... мол, какой-то стрелок с ней тягаться стал в меткости, дуэль устроили, отошли на приличное расстояние друг от друга, выждали положенное и... Бах! — А дальше что? — нетерпеливо затараторила Микаса. Аксель после театральной паузы продолжил: — Застрелила она его, вот что. А когда посчитали, то восемь стрел, аккурат из него вытащили. С тех пор её меткость никто оспаривать не решался. — Ого! — восхитилась Микаса. Через минуту задумчивого поглощения бутербродов Микасу осенило: — Подожди, — она осеклась, даже жевать перестала. — Ты что с поверхности? — Мм? — он отвлёкся от чистки ногтей. — Ну да. — А откуда? — Из Митраса, — пожал плечами Аксель. — Ого, — выдохнула Микаса. — Подожди, но... а почему ты здесь, под землёй? — Захотел. Микаса недоверчиво сузила лисьи глазки. — Все хотят убраться отсюда, это я точно знаю. Значит врёшь ты. — А вот и не вру. Мне здесь хорошо. На поверхность я точно не собираюсь, ни за какие коврижки. Не-а. Микаса поняла, что здесь кроется какая-то весьма интересная тайна, которую она должна во что бы то ни стало узнать. — Ну расскажи, что там такого? Почему ты не хочешь на поверхность? Аксель убрал кинжал в ножны и скрестил могучие руки на груди. — Знаешь ли, девочка, есть вещи похуже вони и сырости. А именно — виселица. — Он задумался. — Ну, ещё дыба и колесо, если я правильно помню приговор. — Так тебя хотят казнить? — округлила глаза Микаса, таращась на него так, будто увидела титана из сказок. Он кивнул. — Изощрённо и, по возможности, несколько раз. — Что же ты такого сделал? Тут он подозрительно замялся. — А вот этого маленькой девочке знать не обязательно. Микаса надула щёки и отвернулась. Но быстро сдалась и повернулась обратно. — Ну скажи... — Нет. — Пожалуйста. — Нет. — Мне так интересно... — Нет, я сказал. — Ну и ладно, — фыркнула Микаса и добила бутерброд так, словно он ей интересен намного больше, чем Аксель и его история. Повисла тишина. Микаса резво болтала ногами и думала, потом решилась. — Слушай... — шепнула она, задумчиво смотря перед собой. — Мм? — А ты бы... Ну, если бы тебе обещали помилование... Или денег... Ты бы... Ну, продал бы меня?.. — Конечно, — не медля ни секунды отчеканил Аксель. Микаса повернулась, заглядывая в его невозмутимое, слегка насмешливое лицо, смерила хмурым взглядом и выпалила: — Ну ты и гадкий старикашка! Аксель уселся поудобнее, закинув руки за голову, искоса взглянул на распалившуюся Микасу. Он улыбнулся — она осеклась, потупилась. Какой же он странный. — Не шевелись, — проворчал Аксель. — Долго ещё? — Если будешь ёрзать, то очень! — Фу-ф, — тяжело выдохнула Микаса, угрюмо хмурясь. Что он там делает с её волосами? — Всё. Микаса выпрямилась, попробовала ощупью понять масштаб проблемы. Что-то бугристое, похоже на косички. Вот бы зеркало... Но и без подручных средств было яснее ясного, что волосы ей больше не мешают, даже постоянно выбивающаяся из забранных волос прядка не падает на глаза. Удобно. — Теперь и риска меньше, — заключил Аксель, довольно оглядывая проделанную работу. Она ещё раз осторожно прошлась кончиками пальцев по затылку. Кажется, даже мама не плела ей столь замысловатых причёсок. — Ты всё равно противный, — демонстративно серьёзно сказала она, отворачиваясь. Микаса всё ещё прекрасно помнила, что он не рассказал ей, почему его хотят казнить, а также, что он был не прочь продать её при первом же удобном случае! — Мерзкий и противный. Да, точно, вот такой. — Какая жестокая юная леди, я ранен прямо в самое сердце, — он театрально драматично вздохнул и приложил ладонь к груди. — Да-да, страдай. Противный старикан, — кивнула она важно. Аксель обнял её крепко и чмокнул в макушку, рассмеялся. И в его смехе она услышала отголосок отцовского смеха, остолбенела на мгновение, потерялась. Но тут же пришла в себя, возмутилась. — Эй-ей! — взвизгнула Микаса, пытаясь вырваться. — Противный, противный, противный! Он засмеялся ещё сильнее. Спустя тщетную вереницу бессмысленных попыток она проиграла шуточную борьбу и совсем обмякла. Аксель обнимал её за плечи. Микаса щекой упиралась в его грудь. Ей жутко захотелось спать, она так устала за эти дни. Тренировки изматывали. Глаза слипались. А от него исходило тепло. Не такое, как от Леви. Совсем другое. Аксель походил на большого плюшевого лиса с мягкой пушистой пегой шерстью. И тепло его было каким-то необычайно мягким, обволакивающим, словно ничего не случилось и она всё ещё дома, там, где всегда потрескивал уютный огонь в печке, где пахло мятой и полынью, где отец обнимал её перед сном, так нежно и так заботливо, когда они вместе сидели на кресле с единственной книжкой, которую отец написал сам и время от времени зачитывал ей отрывки. И грудь его вздымалась куда больше, и пахло от него гарью. И всё это заставляло её чувствовать себя хорошо. Вдруг ей стало очень спокойно и боль притупилась, ушла. Сон тут же заманил в ловушку. — Я... немного так побуду... ладно?.. — она зевнула, умолкла и тут же засопела. — Спи, девочка. Ты хорошо потрудилась. На площади оказалось людно. Ярмарка проходила под всеобщий шум и толкотню. Рынок гудел разворошённым осиным гнездом. Кто-то пел, невпопад, тренькая на трёхструнном незнакомом Микасе инструменте, кто-то танцевал. Была и та самая девушка, переливчатый звон её браслетом Микаса узнает из тысячи. Но к её величайшему неудовольствию Аксель потянул её совсем в другую сторону: к череде палаток, у которой толпились многочисленные зеваки. Человек в необычно пёстрой шапочке зазывал народ попытать счастье. На дальней стенке палатки был установлен деревянный столик с разноцветной мишенью. Всё просто — платишь и получаешь три ножа, если хотя бы один попадёт в яблочко, то можно выиграть небольшой приз, а если все три, то продавец обещает кругленькую сумму. Аксель купил право броска. Микаса на него обиделась и дулась поодаль, потому что хотела первой попробовать. Но всё же украдкой поглядывала. Он то точно не промажет! После первого же броска у неё отвисла челюсть. После второго глаза полезли на лоб, а после третьего чуть не схватил инфаркт. Он промазал. Все три раза. — Ну что ж, не везёт в игре, повезёт в любви, как говорится! — продавец ободряюще похлопал его по плечу. Аксель ответил ему тем же, мол, совершенно не таит обиды и немного сгорблено заковылял прочь. Они брели против течения толпы и появившаяся на лице Аксель паршивая улыбочка говорила о чём-то таком, что Микасе хотелось бы узнать и желательно вот прям сейчас. — Чему ты радуешь? Продул как дурак! Даже я бы попала! — Да? — он бросил на неё самодовольный взгляд. — Да! Ещё и лыбится. Чему радоваться-то? Над тобой вся толпа смеялась, как можно было промахнуться так, что нож застрял в потолке, отскочив от мишени? Он тяжело вздохнул и снисходительно покачал головой. — Твоя проблема, девочка, в том, что ты не поняла, что попасть рикошетом в потолок намного сложнее, чем в мишень. Микаса непонимающе захлопала глазами. — Дело в том, что мне везёт и в любви, и в игре, — он плутовски улыбнулся и похлопал по кошельку на поясе, наполненному звонкими монетами. — Подожди-ка, — она перевела взгляд на кошелёк. — У тебя же его не было! Он приставил указательный палец к губам и подмигнул ей. — Если тебя считают дураком и неумехой, то не воспринимают всерьёз. А если не воспринимают в серьёз, то не чувствуют угрозы, бдительность уходит и... вуаля! Успех у тебя в кармане, как и звонкий мешочек. Так-то. — Но... — она замялась. — Это же воровство... — А это — Подземный город, — пожал плечами Аксель. — Этот шалопай тоже вор, только более подлый и лживый. Ножи-то с неправильным центром тяжести, их всё время в право клонит, вряд ли обычный человек это заметит. В общем, попасть в цель практически невозможно. Простому человеку. Да, и запомни на будущее: никто не должен знать, что ты выиграла, получила или заработала большую сумму. Особенно это не должно стать общественным достоянием, мол, смотрите вот наш победитель! Тогда ты и дня не проживёшь. Станешь сама мишенью для ножей. И уж какой-то наверняка попадёт в яблочко. Микаса задумалась, облизнула губы, наблюдая за движущейся каменной мозаикой тротуара под ногами. — К тому же, здесь таков порядок вещей — если ты не можешь уследить или защитить свои вещи, то они и не твои. Прав тот, кто забирает, он как закон природы, восстанавливает справедливое равновесие. Впрочем, это правило работает не только здесь, но и в любом бедняцком мирке. — Как-то нечестно, — буркнула Микаса. — Жизнь вообще штука нечестная, — просто отозвался Аксель. — Приходится приспосабливаться. Выживает сильнейший. Ну и... хитрейший. Естественный отбор. Понимаешь? — Мне не нравится такая жизнь, — угрюмо ответила Микаса. — Она не золотая монета, чтобы всем нравится. Ха, смотри. А там кого-то бьют! Длинные тени падали на дорогу в конце переулка. Доносились голоса, но различить слова никак не выходило. Из-за угла вылетел парень, на вид не старый, в смысле не старше семнадцати. Звякнули браслеты. Из тьмы подобно кошке на мягких лапах, но с бубенчиком на ошейнике, появилась девушка-танцовщица с площади. Она откинула гриву пышных тёмных волос и опустилась, приподнимая валяющегося парня за воротник. Встряхнула. — А теперь что нужно сказать? А? Я слушаю! — рявкнула она совсем не утончённо и не элегантно, но даже в грубом проявлении её тона слышалось что-то очаровательно мурлыкающее. — П-п... — юноша задыхался от страха, а лоб его блестел от пота. — П-прости меня, я... я... — Козёл, — услужливо подсказала девушка и встряхнула его сильнее, — ну же, продолжай! — К-козёл... — И ты... — с нажимом протянула она. — И я... благодарен, что ты не отрезала мне... — он судорожно сглотнул, не в силах продолжить. — А еще? — она улыбнулась, и её улыбки парень, кажется, испугался ещё больше, чем её ярости. — Что позволила... жить?.. — неуверенно закончил он. Девушка удовлетворенно кивнула. Парень ударился затылком о твёрдый камень тротуара, когда она отпустила его воротник. Танцовщица поднялась, переступила через бедолагу, поправила юбки, монетки по краям запели, и подбоченилась. — Чудненько, — сказала она самой себе и лицо её вновь преобразила прежняя миловидность. Парень лежал, обхватив колени и закрыв глаза, он непрерывно что-то шептал. Молился? Когда она оставила его далеко позади, то поспешил незаметно уползти. Девушка же смахнула волосы со лба и прищурилась, вглядываясь в Акселя и Микасу, кажется, она только сейчас заметила их присутствие. Микаса попятилась, когда девушка направилась к ним. Тигрица. Микаса и подумать не могла, что мягкая и грациозная с виду, она может быть такой неукротимой, словно бушующее пламя. Танцовщица подошла к ним, остановилась напротив, оттопырила бедро, изгибая красивую фигурку. Она была высокой, почти с Акселя. А улыбка её лучилась, как тогда, при первой их с Микасой встрече. — По-моему, он обделался, — констатировал Аксель. — Ты не перегнула, а? У пацана ещё пушок на... короче, сопляк он. Заикой станет. — Плевать мне на это. Зато впредь будет знать, как руки распускать, — хмыкнула девушка. Аксель одобрительно усмехнулся. Из переулка в их сторону потрусила чёрная кошка, прильнула к ногам хозяйки и затарахтела как Сашин папа, когда спал на спине. — А тебя я уже видела, — девушка наклонилась, заглядывая за спину Акселя. «Какая красивая...» — только и смогла подумать Микаса, столкнувшись с чёрными, как омут, глазами. Браслеты зазвенели. — Циранка, — она улыбнулась. Микаса хотела было представиться в ответ, но осеклась, начала взглядом искать помощи у Акселя, однако Циранка сама прервала неловкую паузу. — Я знаю кто ты. Мальчик. Она коснулась приятно прохладными тонкими пальчиками шершавой от мозолей детской ладони. Микасе захотелось плакать. Она никогда не станет такой же красивой... — И никому ничего не скажу, — Циранка подмигнула Микасе и выпрямилась, взглянула на Акселя. Их поединок взглядов показался Микасе странным. — Всё, как всегда, только... приходи сегодня раньше, — мягкое лицо её приобрело лукавые, таинственные черты. — Конечно, — отозвался Аксель, расплываясь в улыбке. Циранка развернулась, ветер от её волос донёс приятный запах сладкого пчелиного воска. Браслеты звенели в такт её шагам. Микаса настойчиво дёргала застывшего Акселя за рукав. — Мм?.. — обратил он на неё внимание. Микаса надулась. — Ты не говорил, что знаком с ней. Аксель скрестил руки на груди, довольно ухмыльнулся: — Она вообще-то моя жена. Вот тут Микаса совсем опешила, даже рот округлила. — Врёшь, — хмыкнула она. — Такая красавица не могла согласиться стать твоей женой, потому что ты — вредный старикашка! И лгун! Она топнула ножкой. — А если я скажу, что у меня три жены, а, малявка? Микаса смешалась, она даже предположить не могла, что такая возможность в принципе существует. — Ещё больший лгун! — топнула она второй раз, как всегда, в знак весомости своих замечаний. — Чем докажешь? — усмехнулся Аксель. Микаса задохнулась от негодования. — Это ты должен доказывать! Покажи, где же твои жёны? — Прямо здесь. Микаса вновь опешила, удивилась и почти машинально принялась вертеться в поисках девушек. Однако, никого кроме них в этом переулке так и не появился. Аксель рассмеялся. Микаса рассержено фыркнула, сверля его хмурым взглядом из-под насупленных бровей. — Вот и верно, что врёшь ты всё! Отголосок его грудного смеха всё ещё летал в тяжёлом, густом воздухе, когда одним ловким движением, да таким, что Микаса и проследить не успела, в его руках оказались две сабли. Блестящие, полированные, переливающимися влажными камешками на гардах. Произведение искусства — не меньше. — А вот и мои жены, — отозвался Аксель с широкой улыбкой. Микаса не могла отвести взгляд от холодного вида переливающейся стали. Должно быть, они безумно острые! — Но это... это не жёны! Они ведь даже не люди...Это просто... просто сабли! — вспыхнула Микаса. — Как ты можешь так говорить? — вот теперь Аксель был поражён в самое сердце. — Их зовут Иштар и Фрейя. Микаса как заворожённая наблюдала за игрой бликов на острие. — Так, если ты называешь их просто саблями, то я не буду отдавать тебе одну из них за победу в споре. Это будет просто кощунство! Почти... богохульство! Микаса удивлённо захлопала глазами, потом возмущённо сжала губы. — Ладно. Они действительно... не простые, — скрепя сердце признала Микаса. Было в саблях что-то такое, чего она ещё никогда не чувствовала. Что-то тайное, мистическое, завораживающее... Наверное, так на неё действовал вид диковинного орнамента на лезвии клинков. Она никогда не видела подобных букв, но отчего-то ей чудилось, что эти закорючки и правда обозначали какие-то слова. Аксель довольно ухмыльнулся. — Вот и славно! Тогда разрешаю даже подержать. Какую хочешь: Иштар или Фрейю? — Иштар... или Фрейю... нет, Иштар. Ого, тяжёлая! — Ещё бы! Тебе придётся славно потрудиться, чтобы женится на одной из них! Ха-ха! Шли долго. Дорога змеилась по каменному лесу из рукотворных построек. Микаса успела привыкнуть к спёртом гнилому воздуху и уже не обращала на него абсолютно никакого внимания. Башня пробила три часа пополудни. Звон колокола каждый раз наполнял пространство жужжащей вибрацией, затапливал пещеру будто бы водой, заставлял осматриваться, искать глазами источник звука, но всегда оставался вне досягаемости взгляда. Остановились у покошенной двери, слетевшей с верхних петель. Сквозь треугольную широкую щель сочился мягкий тёплый свет. Аксель остановился, рассматривая сорванные петли, нахмурился, покачал головой и вздохнул. Дверь жалобно скрипнула и поддалась. Микаса шагнула следом за Акселем. Как только вошла, уцепилась вниманием за сидевшего в углу мужчину. Двуногий калека-стол ходил в такт его мелким и быстрым, почти судорожным, движениям руки. Кажется, он абсолютно их не замечал, полностью уйдя в мысли и спрятав внимание в пергамент, под треск чернильного пера. Аксель без смущения пересёк маленькую комнатку. Оставил сумки у входа. Теперь то Микасе стало ясно зачем они скупили так много всего. А она то думала, что Аксель просто поддался соблазну лёгких денег и просто решил скупить весь рынок, раз была возможность. Она робко шагнула вглубь. Пол — глинобитный, сероватый и комковатый. Стенной камень местами крошился, а некоторые кирпичи, казалось, и вовсе можно было вытащить из стены, не встретив сопротивления — настолько прохудились соединяющие их стыки. Плесень ела раму маленького мутного окошка, даже Микаса бы в него не пролезла. — Привет, — сказал Аксель, опуская на тонкое плечо парня широкую, сильную ладонь. Микаса поняла, что он далеко не мужчина, а молодой парень только, когда увидела лицо. Со спины он больше походил на исхудавшего старика. Он вздрогнул, словно дух, паривший где-то высоко со всего маху свалился в оставшееся на земле тело. Распрямился, повернулся, и тут же его бледное, болезненно-сероватое лицо озарила улыбка. — Я почти закончил работу на тему несправедливости классовой системы распределения общих вещественных благ. Но всё равно, попотеть ещё придётся, — вопреки сказанному он прямо светился неподдельным счастьем вдохновлённого человека. — Когда закончишь — дай знать! — дружелюбно подмигнул ему Аксель. Микаса удивилась, Аксель изменился. Обычно он не преминул бы бросить что-то насмешливое, но сейчас будто стал мягче. — Как поживаешь, Карл? Давненько ты к нам не заглядывал. Мы успели соскучиться. — Да времени совсем не было, — он закрыл рукопись и отодвинул её на край стола, погасил дотлевающий фитиль каганца двумя пальцами и продолжил. — Я должен ещё так много сделать... Помнишь тот погром? Почему люди просто не могут стать добрее. Почему обязательно нужен козёл отпущения, который «ответил бы» за несчастья? Ведь только объединившись мы сможем решить проблемы. Перекладывание вины на других ничем никому не поможет! Неужели так трудно это понять? Только если мы будем действовать сообща, то что-то сможет изменить к лучшему... — Власти не нужно, чтобы люди начали объединиться. Ты же сам знаешь: разделяй и властвуй. Масла в огонь подливает тот проповедник у Потешного Столба. Это он распалил и натравил толпу на Красный Квартал. — Да, я так и думал. Но он лишь лёгкое дуновение ветерка, которое разжигает уже занявшийся огонь. — вздохнул Карл. — И всё же я не прочь переломить ему хребет, — от этих слов у Микасы мурашки побежали по коже. Карл взглянул на Акселя с грустью и тоской. — Так нельзя. Этим ты всё равно ничего не добьёшься. На место дракона приходит новый дракон. Так было всегда. Менять нужно саму систему в целом. Нашу систему власти нужно менять. Если бы власть была у народа, то... О, я даже придумал систему народных комитетов, которые можно было бы учредить и... А, прости! Может чай? Привет! А кто это с тобой? — Да так, обучаю вот... опять, — проворчал Аксель. Микаса смерила его недовольным взглядом. Вредный старикан. — О, как хорошо, — улыбнулся Карл. — Так-с, нужно чайник поставить, пока опять не забыл. Когда Карл поднялся и зашагал, то Микаса похолодела. Он хромал. Очень сильно. Его ноги были какие-то... неправильные, странно вогнутые, тонкие. Ей стало его жалко. Карл казался каким-то беззащитным, маленьким и прозрачным, будто тот же лист пергамента, что может сдуть неловкий порыв сквозняка. Но это ощущение вступала в резкий диссонанс с другим: исходящая от него энергия была настолько сильна, что даже ощутима. Это и называется сила воли? — Мы тебе с малявкой тут кое-чего принесли, — Аксель начал доставать продукты их сумок. — Эй, — фыркнула Микаса и отпихнула Акселя в сторону, — дай дорогу молодым, вредный старикашка! Карл засмеялся. Его смех был странно живым, здоровым, бодрым. Совсем не таким, как его искалеченное тело Он напоил их слабым чаем. Но не это главное. Карл поразил её словами, которые, впрочем, в большинстве своём Микаса не знала. Но они лились так ярко, так свободно. Она бы сказала, что он прирождённый оратор, если бы наверняка понимала, что это означает. В любом случае, ей было хорошо. Она упёрлась подбородком в сцепленные ладони, что положила на стол, болтала ногами и смотрела на Карла, изредка косясь на одобряюще кивающего и мычащего Акселя. Странные люди в странном месте. И всё это ужасно странно. Но Микаса улыбнулась. Да, определённо, ей нравились всякие странности.

***

— Всё ясно. Только скажите, граф, вы точно ничего не забыли упомянуть? — сказал Фарлан, задумчиво сжав подбородок пальцами, пробежал взглядом по расстеленной на столе штрихованной карте и глухо хмыкнул в нос. — Точнее не бывает, — выдохнул граф. — Вы так и не ответили, ваша милость, как же так? Вам понадобилась помощь именно помойных крыс! — саркастично отозвался Адзо. Граф взглянул в его сторону, остановился на озлобленном лице, на глазах, которые смотрели исподлобья и тут же отвернулся. Он не изменился в ворожении, но в морщинках его залегла едва заметная угрюмая задумчивость. — Извините его, — тут же отозвался Фарлан, — несмотря на ядовитый нрав, Адзо не подведёт. — Хорошо, если так. Но я, всё же, отвечу. Я вам доверяю больше, чем полиции и своему собственному окружению. Этот конфликт зрел очень давно, пора пожинать плоды, — граф тяжело вздохнул и вытер лоб манжетом сюртука. — Но зачем бы им наподдать средь бела дня? Это просто идиотская затея, — сказала Маргаритка. — Какой дурак решиться на такую безрассудную затею? — Это настолько же опрометчиво, насколько и действенно. Они хотят создать видимость того, что меня убила разъярённая чернь, вырвавшаяся из Подземного города, — он замолчал, опустил взгляд. — Простите... — Да нет, всё, в общем-то, так и есть, — пожала плечами Маргаритка. — Не беспокойте, граф, это практически комплимент. Граф продолжил: — Это будет удобной причиной ужесточить меры борьбы с беглецами и загнать в ещё большие тиски и без того не продыхающий народ. Как народ под землёй, так и за стеной Мария. И скорее всего, они сделают всё, чтобы спровоцировать гражданскую войну. А проще говоря, создадут предлог для уничтожения большинства населения под землёй. Уже давно на собраниях затрагивалась тема перенаселения Подземного города, но это чушь. Просто они боятся, что здесь станет слишком много людей, способных восстать против произвола. Поэтому грядущая чистка — вопрос времени. — Одним ударом двух зайцев? Неплохо! — усмехнулся Фарлан. — Значит вы для них как заноза в заднице? — спросила Маргаритка. — Именно так. Конечно, в открытую меня так не величают, но понятно, что я слишком смущаю лордов своими идеями, что люди — это люди. — И правда, ужасное кощунство, — подавил усмешку Фарлан. — Да уж. Некоторые члены совета уже начали задумываться и даже высказываться в пользу моих идей, а значит настала пора заткнуть мне рот. Маргаритка опустила палец на карту, в точку предполагаемой засады. — Это хорошее место. Как-то по молодости я ободрала там купца, как липку. Тогда мне повезло, — она улыбнулась. — Пошла туда одна. Наивная была, дура. Но ничего, справилась. Думаю, повезёт и сейчас. Граф расцепил сомкнутые в замок руки. — Но почему вы решили, что засаду устроят именно там? — Изначально я должен был ехать здесь, — он провёл пальцем по карте, отмеряя путь. — Но поделился кое с кем о смене планов. По секрету. Самый действенный способ добиться того, чтобы это было известно каждому. — Тогда лишь двое тайну соблюдают, когда один из них её не знает, — задумчиво процитировал Фарлан одну из запретных книг.

***

Солнце в зените. Тени исчезли. Копыта отбивали искры по вымощенной белым аккуратным камнем дороге. Скоро покажется короткий, но густой лес, там и будет поджидать засада. — Возможно это всё же была плохая идея? — обратился к графу Фарлан с привычной и неуместно беззаботной улыбкой, сегодня он вообще был каким-то светящимся. Не сравнить с тем, когда встретил их накануне. Леви улыбнулся едва приподняв уголки губ, на миг забыв о грядущей опасности. Что опасность в их жизни, если не сама жизнь? Поэтому нужно спешить, не терять драгоценных минут любви и дружбы. «Казалось бы, им уже под тридцать, а ведут себя как дети», — мысленно усмехнулся Леви. Фарлан поговорил с Изабель в ту ночь. Рассказал Леви на следующий день, как они гуляли по городу. Не самое живописное место, но для них много значили и эти унылые виды серых облупившихся, как гнилые скорлупки, домов. Ведь они хранили драгоценные воспоминания, теплоту и сладкий привкус чего-то далёкого, но безмерно дорогого. — Какая из?.. — уточнил граф. — Самому быть наживкой, — ответил Фарлан. — Возможно, но теперь уже поздно о чём-либо жалеть. Да, поздно жалеть. Улыбка Леви стала заметнее и немного нежнее. Тогда, в разговоре с Фарланом он и сам понял каким был идиотом. Теперь ему тоже было ради кого возвращаться. Странно, но Микаса стала для него большим, чем просто спасённый ребёнок, чем неожиданно найденная девочка. Она была ему какой-то странно родной и он не мог сравнить этой привязанности ни с какой, ранее знакомой ему. Связь между ними была какой-то особенной, незримой, но крепла день ото дня. На сердце перестали скрести кошки, а ночь очистилась от призраков прошлого. И он надеялся, что Микаса хоть немного счастлива. Смешно, но ради неё он даже старался стать мягче, даже начал улыбаться. Он вздохнул как-то особенно свободно, и воздух показался ему особенно свежим, а ветер особенно ласковым. Стремительная реальность вырвала его из потока мыслей. Карету тряхнуло так, что колёса заскрипели. — Всё по плану. — Только вопрос: по чьему? — хмуро отозвался Леви, сидевший на козлах рядом с погоняющим четвёрку Адзо. Облава не заставила ждать. Впереди появились, словно из ниоткуда, кавалерия не меньше чем из десятка всадников. В чёрных одеждах, на чёрных конях, и лиц не разглядеть из-за бьющего яркого света в широкие спины. Приближались стремительно, размашистым галопом — не на это был расчёт! Четвёрка лошадей встала на дыбы, озверела от вида несущихся демонов, нечеловеческих криков и едкого запаха. Всадники перекрыли путь растянувшись по и без того узкой дороге, продолжали мчаться во весь опор. Расстояние стремительно сокращалось, Адзо пытался унять разбушевавшихся лошадей, но они словно обезумели, метались в упряжи, бились одна о другую, в конце концов потянули карету к деревьям. Леви схватил рогатину, заранее закреплённую на крышке кареты, и бросил в замахнувшегося палашом всадника. Попал точно в грудь. Тот выпал из седла, буйная лошадь пронесла его ещё пару метров, размозжив голову о вымощенную белым кирпичом дорогу. — Не такой приём мы ждали, — мрачно усмехнулся Адзо, отцепляя взбесившихся лошадей. — Они тоже, — Леви спрыгнул с козел, поднял палаш. Всадники кружили вокруг кареты, рубили, молотили с разбега по крыше и дверце. Граф и Фарлан сидели с другой стороны, карета закрывала их от вражеских атак, а деревья мешали всадникам проехать. Маргаритка подстрелила уже трёх коней, один перевернулся и задавил собой всадника. Фарлан перезарядил ружьё, выглянул из-за кареты, подстрелил достаточно приблизившегося всадника, тот покачнулся, но не упал. — В лошадей стреляй! — крикнула ему Маргаритка. Адзо тут же применил её совет на практике, раздалось дикое протяжно ржание. Теперь, казалось, всадники отступали, но нет, один из них взял разгон и пошёл на разворот, поперёк седла удерживая вынутую из товарища рогатину. — Вот же..! Что за чёрт?! — ругался Фарлан, выпуская залп картечи за залпом. Леви развернулся на голос, там происходило что-то серьёзное, давно он не слышал такого смятения в голосе друга. — Осторожней! — крикнул Адзо, но слова потонули в общем шуме борьбы. Адзо успел оттолкнуть Леви, странно засмотревшегося на что-то, и потерявшего бдительность на долю секунды. Леви тут же встал и рубанул по ногам промчавшейся мимо лошади, Адзо же распластался на земле, рубашку окрасило кровью. Но он тут же поднялся, выругался, оглянулся. — Дёру дали! — крикнул он. Копьё всё ещё дрожало, воткнутое в землю по самое железное основание. Леви развернулся, действительно оставшиеся четверо всадников отдалялись. И только потом стало ясно — тел на поле боя не осталось вовсе.

***

Шли под холодным светом искусственных фонарей. Микаса уже освоилась: тёплый свет — день, холодный — ночь. Хотя были и кварталы с другим цветом фонарей, но она такие видела только издалека. Когда спросила — Аксель подтвердил. Есть красные и зелёные: красные — Приют Чудес, которым заведует Герцогиня. Там живут воришки, циркачи, артисты, нищие и убогие, а так же девушки, которым некуда возвращаться, так сказал Аксель. Зелёный квартал — вотчина Подземного Короля, которого ещё называют Королём Червей, или Червивым. Этот квартал пристанище работорговцев, наёмных убийц, разбойников, грабителей и подпольных боёв. Говорят, что если тебя ищет военная полиция, то можно попросить убежища у Короля. Мол, он никогда не откажет. Впрочем, это могут быть всего лишь слухи. Микаса шла бодро, но задумчиво, смотрела под ноги, не задавала вопросов большую часть пути, Аксель даже шлёпнул её по спине. — Ай, ты чего это? — хмыкнула на него Микаса. — Ничего, зёрнышки высматриваешь что-ли? — Ничего не высматриваю, просто думаю. — О чём? Она прикусила губу в размышлениях как бы получше сформулировать мысль, но озвучить её так и не успела — они уже стояли у знакомых ворот в квартал Потерянных. Странно, но название квартала зависело от времени: если вечером и ночью, то — Потерянных, если утром и днём, то — Найденных. Аксель назвал пароль, их впустили. Микасе по пути даже приветственно помахали, она ответила улыбкой. Какой-то оборванный мальчишка с большой сумкой через плечо отдал Акселю странный конверт, от которого удивительно пахло: цветами и сладостью. — Ладно, малыш, увидимся, — подмигнул он кошачьим глазом и улыбнулся. — Эй! — возмутилась Микаса. — Что? — обернулся Аксель. Она потупилась, помолчала. — Нет, ничего... Иди... увидимся. Микаса взошла по каменным ступенькам. Дверь мягко поддалась, у самого порога её встретили чужие голоса: — Ты мне не веришь? — Верю, просто... сложно представляю, ты сам уверен? — Уверен! Ай... Уверен, конечно! Я его грудь до отказа свинцом набил и что? И ничего! Он всё на меня шёл, пока ему башку не снесли. Странно всё это. — Может шок? Такое бывает... — Нет, Иза, такого точно не бывает! — Ладно, — выдохнула Изабель, — а тело? Тело осталось? — Я не знаю, Иза, не знаю... Должно было остаться, но... я в этом не уверен. Мне показалось, что тела исчезли. Словно все, кто умер — буквально испарились. Я знаю — это звучит... — он осёкся, не закончил. Всё смолкло. Микаса тихо прошла по коридору, заглянула в гостиную: Изабель обнимала Фарлана за шею так нежно, что дух перехватило. — Будь осторожнее, ладно? — шепнула она. Фарлан улыбнулся, но улыбка это больше походила на судорогу. — А где Леви? — решилась Микаса. Изабель отстранилась от Фарлана, взглянула на Микасу. Лицо её было мягким, уставшим, но счастливым, не таким бесцветным, как в их первую встречу, а румяным, живым. Словно увядший цветок вновь расцвёл, когда время повернулось вспять. — Должен быть у себя. Микаса кивнула и развернулась, чтобы исчезнуть, но когда завернула за угол — услышала то, что заставило её остановиться. — Я всё ещё твоя жена, не забывай об этом, и всегда ею останусь. Я верю тебе и всегда буду верить. Я люблю тебя, Фарлан. Я люблю тебя... Пробралась в комнату тихо, незаметно прошмыгнула сквозь приоткрытую дверь. Леви сидел на кровати, смотрел в пол и о чём-то думал, да так увлечённо, что кажется вовсе её не заметил. Микаса на цыпочках начала красться к кровати. Рубашка на Леви была новая, из тёмного плотного льна с закатанными рукавами, на предплечье красовались свежие бинты, а ладони покраснели от лопнувших мозолей. Она был уже совсем близко, чтобы выпрыгнуть и напугать его детским «бу!», однако Леви предубедил её действия и сгрёб в охапку. — Привет, принцесса, — сказал он куда-то ей в макушку. — Эй, я не принцесса, я разбойница, — запротестовала Микаса активно, но явно на публику, вырываясь. — Как скажешь, — Леви отпусти Микасу, она расстроилась, что игра кончилась, но запрыгнула на кровать. — Ой, что с тобой такое? — удивилась Микаса, взглянув ему в лицо. — Ты поранился? Она принялась щупать его щёки, Леви поморщился, отстранил её руки и улыбнулся. — Всё хорошо, просто трудный день. Могло быть хуже. А у тебя как тренировки? Аксель не обижал? — Обижал! — надулась Микаса, — Ещё как! Под конец тренировки он заставил меня белить стенку! Всю! Одной! Если он продолжит и дальше давать мне такие глупые задания, то я никогда не пройду это испытание... А! Так это он специально делает, вредный старикашка! Ему жалко саблю, точно-точно! Так вот какой план он придумал, ну я ему завтра задам трёпку! Микаса совсем раскраснелась в порыве праведного гнева. Леви улыбнулся, примирительно погладил её по голове, и сказал: — Только давай так, чтобы он после твоей трёпки выжил, хорошо? А то он нам ещё пригодится. Микаса как бы нехотя кивнула, потом заулыбалась. — Леви, а я правда смогу? Смогу стать сильной? Как ты? — Сможешь, я верю в тебя. Микаса обняла его, прижалась щекой к груди и закрыла глаза. Леви гладил её по спине. Он безумно устал, но когда Микаса была рядом, ему становилось легче. Намного легче. Раздался стук, не дождавшись разрешения, вошла Маргаритка. — Я думаю тебе нужно ещё раз промыть раны, Изабель принесла Hiera и Theriak, противоядия из инфирмария, и высказала интересную мысль, что клинки тех странных ребят могли быть отравлены. — Лучше скажи, как там Адзо? — Хрен угрюмый в полном порядке, копьё прошло по касательной. Рана глубокая, но безвредная. Я его заштопала. Завтра, как новенький будет, — усмехнулась Маргаритка и поставила кружку на тумбочку. — Ты же знаешь, что меня нельзя отравить. — Пей, сказала, и не спорь, — хмыкнула Маргаритка и вышла. — А почему ты о нём спрашивал? — Микаса припомнила кто такой Адзо: тип, который ей сразу не понравился. — Он спас мне жизнь, — отозвался Леви. Микаса удивилась, и задумалась. Возможно, не стоит делать поспешных выводов о людях...

Кошки-мышки

Пруд подмигивал ей яркими бликами. Солнце щекотало лоснящуюся под порывистым осеннем ветром траву. Густые кроны деревьев не пропускали свет. Здесь была лишь тень, а в тени безопасно. Нижний этаж далеко, и она этому рада. Здесь нечего бояться. Здесь можно играть с Авелем. — Как ты думаешь, кого змеи утащат на этот раз? Он ничего не отвечает, лишь поворачивает усатую морду на голос хозяйки. — Наверное, она будет красавицей. Не то, что я. Авель смотрит на неё неотрывно, ярко-жёлтым немигающим взглядом, дёргает ухом и отворачивается на шелест в кустах. — Авель, ты не прав, я глупа и некрасива. Лучше уж так, чем на нижний этаж... Она уводит взгляд от него и подпирает щёки ладонями, смотрит, как продолжает подмигивать ей пруд. Как хорошо быть водой. Можно целыми днями плескаться и нежится под солнышком, а если повезёт, то стать подземным источником и петь там, внизу. Под землёй нет змей, потому что нет огня и солнца нет, день никогда не наступает, а значит и не проходит. Разве что тебя выловят и нальют в стакан или кувшин. А если потом выпьют, то это очень неприятно. Интересно, что чувствует вода, когда её пьют? — Вот вы где, юная госпожа, — сказала Джулия, запыхавшись. Она прищурилась. Джулия не должна переступать порог её крепости! Если служанка сделает шаг, то её замок рухнет, её спасительная обитель превратиться в прах, или сама она умрёт, потому что крепость не прощает подобного поведения. Спокойствие пришло так же неожиданно, как и тревога. Тень деревьев танцевала в миллиметре от туфельки. Джулия не посмеет ступить туда, где ей не место. Змеи, что собрались в тугой клубок у её ног не позволят ей перейти черту, потому что иначе они умрут. Да, её крепость убьёт их сразу и они больше не смогут шипеть и угрожать ей. А если какая подумает уползти, то Авель подденет её лапой, словно незадачливую мышку и отправит в зубастую пасть. У него очень тоненькие и остры коготки. — Ваш папенька просит вас явиться к нему как можно скорее, юная госпожа. Поспешите. Она невольно вздрогнула при упоминании отца. Джулия всегда произносила это слово со странным приторным благоговением, словно отец был чем-то высшим, даже выше, чем Стены, чем Богини. Это отталкивало. Она всегда боялась Джулию, хоть знала её с рождения, но чувствовала — не знала вовсе. Может быть, это одна из папиных змеек, что обернулась женщиной? Именно поэтому под ней, в тени её подола, всегда клубятся змеи? Она поднялась, отряхнула платье от рано опавших листьев и примятых травинок. Взглянула в лицо Джулии. Да, она и есть змейка из тени, а, быть может, королева змей? Их предводительница? Черты тонкие, острые, кажется, носом можно проткнуть пергамент; глаза: внимательные, чёрные, едкие; губы красивые, нежные; волосы всегда собраны в тугой пучок на затылке. Высокая, стройная, мягкая, бледная, но с живым румянцем, покатыми плечами и высоким лбом. Единственный недостаток изысканного портрета — густые следы оспы на худом, точёном лице. Если бы не они, то её можно было бы считать настоящей красавицей — ни в какое сравнение не идёт с матерью — до безобразия худой женщиной с большим носом, острыми локтями, соломенными жёсткими волосами и капризной складной рта. Нет, несмотря на все достоинства — она безобразна. Щербатость — клеймо бедняков. Так говорила мать. Нет, она не может быть змеёй отца. Она слишком дурна. Эта россыпь проклятых пятен... — Юная госпожа, поспешите, — напомнила Джулия строго, но дружелюбно, с милой, тёплой улыбкой. Она вздрогнула, отвела взгляд от ядовитой улыбки, и побежала через сад, прямиком к двери для слуг — так быстрее. Нужно ведь спешить, иначе... она не хочет на нижний этаж! Остановилась, перевела сбившееся дыхание, метнулась к едва прикрытой кухне, выбежала в коридор, оступилась, запуталась в ногах и упала на мраморный пол, больно ударившись подбородком. — Осторожнее, маленькая, — раздалось у самого уха. Потом кто-то подхватил её сильной рукой, поставил на ноги. Она в смятении от боли и непонимания захлопала глазами, в горле стоял ком, а плакать не было сил. Он улыбнулся ей: мягко, лучисто. И было совершенно ничего, что лицо его раскалывал напополам безобразный шрам, и что правое ухо приросло к голове. Это совсем ничего... Она спохватилась и сделала книксен. Он был высоким, хотя для неё — ещё такой малышки, все вокруг казались великанами. Она его узнала — тот самый новенький полицейский у них в особняке. Отец часто привечал генералов и офицеров, но этот казался другим. Он был похож на Авеля, на кота. Интересно, за какой мышкой он охотится? Ей стало интересно, ей нравились кошки. Особенно, если были в человеческом обличии. Она внимательно глядела на него, наблюдала, пока не потеряла из виду. Он ушёл, размеренным строевым шагом. А она помчалась дальше, потирая подбородок и сдерживая слёзы боли, которые отчего-то с новой силой рвались наружу. Дверь в кабинет отца была приоткрыта. Как в тот раз. Наверное, Кот не прикрыл её хорошо. Вообще, дверь никогда не была плотно закрыта — отец не любил, когда двери заперты. Боялся, что кто-нибудь запрёт его змей? — Надеюсь, на этот раз хорошие новости? — голос отца. — Да, ваша милость, — Мартин. — Говори, не томи. — Девчонку нашли. Поступил донос от доверенного человека. Привезти её сюда вопрос времени, господин. — Прекрасно, прекрасно! Просто замечательно. Послышалось эхо шагов, и она юркнула за ближайший угол, ждала, пока дьявольский топот наконец исчезнет. В голове больно шумело. Но даже зная, что конец близок, она не боялась. Она уродина, уродина, уродина! И змеи не заберут её, змеям нужна красота, чистота. Змеи губят прекрасное — не её! Мартин ушёл, больше под его ногами не стонали мраморные плиты. Настал её черёд. Отец смотрел в витражное окно. Она вошла, остановилась. Он повернулся. — Ах, Мария, что случилось, ты плакала? — он подошёл к ней, она хотела попятиться, но сдержалась. Только теперь она почувствовала, как мокрое лицо её холодит блуждающий сквозняк. — Я... упала, — выдавила она, опасливо заглянув в глаза отца. — Ты же моя крошка, — сказал он с любящей улыбкой, тяжело опустился на колено и вытер её личико надушенным платком. — Где болит? — Тут, — она указала на подбородок и слёзы градом покатились по раскрасневшимся щекам. Отец обнял её, успокаивающе погладил по спине, притронулся ко лбу. — Да ведь ты горишь! Боже, куда смотрит твоя никудышная мать?! Врача! Врача!