Моя прекрасная принцесса

      Встречаться с Сатору, как жрать кактус — тебе неприятно, эта дрянь колючая, но, сука, вкусная. Это как хождение по краю крыши — знаешь, что внизу пропасти тебя ждут острые шипы, и все равно балансируешь в ожидании сладкого падения. С Сатору до умопомрачения восхитительно, с ним шикарно, а еще чертовски мучительно и горько. С ним все иначе, чем в предыдущих отношениях — там был только быстрый секс до хрипоты и редкие разговоры под покровом ночи, а здесь — робкие улыбки, тонущие в бесконечных поцелуях; тихие признания о сокровенном и море прикосновений, подаренных украдкой, пока никто не видит. С ним совместные походы в кино-рестораны-театры; томные вечера посиделок в тесной квартире Итадори за просмотром очередного сериала; громкий смех от глупых шуток и горящие, полные любви взгляды. А еще в этом же котле ядовитая ревность, споры по пустякам, битая посуда и громкие ссоры, всегда заканчивающиеся слезами и солёными от них поцелуями. Такими же солёными, как слегка подгоревшая яичница на завтрак, приготовленная неловко, но с любовью. С Сатору легко и сложно; страшно и весело; горько и сладко. И больно-больно-больно. С ним не бывает односторонне и постоянно, не бывает скучно и банально. С ним все всегда по-разному, и каждый день, как в игре про саперов — любой шаг может быть фатальным. Он играет на грани фола с взрывчаткой наперевес, зная, что под рукой нет ничего, чтобы ее обезвредить. Но взрыв будет ярким, как салюты, которые они смотрели на осеннем фестивале, и самым шикарным в его короткой жизни.       Юджи покорен им, пленён, загипнотизирован, он любит только его и никого больше — какое-то помешательство. И Годжо об этом знает, молча глядит своими глазищами и улыбается, переплетая пальцы, ведь тоже любит. А еще он любит хамить и язвить в своей манере каждому, кто посмотрит на Итадори дольше, чем нужно. Любит посылать всех к черту, когда не получает свое или просто злится. Любит мурлыкать под нос песни Рианны во время готовки, ставшей уже вполне сносной, к слову, и изящно танцевать, пока, как он думает, его не видят. Сатору — концентрат из беспечности и щемящей нежности, у него поведение ленивого кошака, обожравшегося сметаны, такого комфортного и мягкого, но иногда выпускающего когти, чтобы предупредить — я могу исцарапать тебе лицо.       У них не все бывает гладко, как казалось в первый период их отношений, однако Юджи уже не представляет своей жизни без него, просто не способен увидеть будущее, где нет забавного хохота от комедий в уютной тишине чьей-нибудь квартиры; неспешных поцелуев по утрам; родного запаха ванили; шелковистых белых прядей, в которые он так обожает вплетать пальцы, и постоянных, бесчисленных "я люблю тебя" в ухо, интимно, шёпотом, чтобы никто не услышал. Итадори Юджи вынул свои сердце и душу, возложил на алтарь поклонения своему единственному божеству. И пока то хрупкое внутреннее находится в чужих руках, он продолжает защищать его тем, что осталось — грубой, уродливой оболочкой, но такой любимой для Сатору.       Шикарный год, который они провели вместе, закончился быстро и со скандалом, недопониманием и тонной вопросов по типу: "Что тебя не устроило в Токио?"; "Почему уезжаешь от меня?"; "Разве нам не было хорошо вместе?". Годжо разделил их цельный мир на две части, где по разные стороны стоят они и смотрят друг другу в глаза.       — Я хочу продолжить свою карьеру модели, папа радушно согласился отпустить меня в Лондон к осеннему и зимнему показам мод. Это мой шанс, Юджи, разве ты меня не понимаешь? — не понимает, не может понять. Почему Итадори бросает все, переступает через себя из раза в раз, уступает и прогибается ради их будущего? — Меня не будет всего лишь полгода. Шесть месяцев, Юджи, и я вернусь к тебе, просто дождись меня, пожалуйста! — в глазах столько решимости и надежды, что становится страшно. Нрав Годжо не унять, не погасить тот пыл, что горит внутри, и даже Итадори не сможет его остановить. Он даже защитить его не сможет, если вдруг что-то случится, останется совершенно беспомощным в данной ситуации.       — Полгода, Сатору, это не три дня, слышишь? — он делает шаг в его сторону. — И даже не месяц, — ещё шаг. Сатору идёт навстречу, совершенно не чувствуя угрозы. Доверчиво вглядывается в знакомые черты лица и грустно улыбается. — Это чертовски длинный срок, за который ты.., — а вот это уже явно лишнее. В себе он не сомневается — слишком преданный. Перед ним стоит его судьба, его Истинный, как гласит красная строчка в книге про мифологию. И даже если это бред несусветный, Юджи уверен на сто процентов: Годжо — единственный, кто покорил его сердце.       — Ты во мне сомневаешься? Разве я заслужил от тебя такого отношения? — никаких истерических ноток в голосе, сплошное спокойствие. Его хватают за щеки и заставляют посмотреть на себя. — Я люблю только тебя, я... хочу только тебя, — красивое лицо рдеет от неловкости, но парень продолжает искать что-то в его взгляде, вглядываясь голубыми омутами. А ведь они ещё даже не спали — Годжо не торопился, обрабатывая каждый их день, впитывал по полной любое прикосновение или слово, а Итадори просто не наседал. И сейчас он говорит, что уезжает надолго, возможности видеться в реале не будет, не будет прикосновений, смеха и слез. Будут лишь редкие разговоры по видеосвязи и загруженный график у обоих. Отношения на расстоянии — чушь, если не уверен в своём партнере; это долго не продлится, если не умеешь ждать. Юджи ждать умеет, умеет и Сатору. — Когда я приеду, обещаю, что у нас все будет, слышишь? — шёпотом в губы, лёгким поцелуем в самый уголок, обещающе. Он ласкает мягко, позволяет углубить поцелуй и прижать ближе, чтобы не было этого отвратительного расстояния хотя бы сейчас, когда он смирился, принял и отпустил. — Только ты... только тебе я позволю себя касаться, Юджи, — всхлипывает звучно и закидывает руки на плечи, притягивая к себе. — Пожалуйста, только дождись, и мы... Черт, я так хочу тебя, — ноги подгибаются, и Итадори приходится его держать, хотя самому стало жарко, душно, голова закружилась лишь от концентрированного запаха ванили. — Там и течка не за горами, у нас будет самая шикарная неделя, и мы проведём её лишь вдвоём.       — Если сейчас не прекратишь меня соблазнять, я запру тебя здесь на целый месяц, и ты не вылезешь из кровати, — думать о том, что у них могло бы быть уже давно, но по каким-то причинам не произошло, невыносимо так же сильно, как и отпускать Сатору одного в другую страну, пусть и родную. Ещё недели две назад он считал себя самым счастливым человеком на планете, а сейчас разрывается на куски, ведь ему невыносимо больно. Годжо — кактус, не забывай об этом, думает, пока гладит пальцами поясницу, пока невесомо прикусывает кожу на ключице — метка пока является для них табу, положить на которое хочет огромный болт, но не может — у Сатору съёмки и показы сраных мод.       — Юджи?       — Молчи, принцесса, у меня мозговой штурм с эгоизмом на пару, — и в отместку лупит по заднице, получая в ответ неожиданный возглас. — Звонить будешь мне каждый день и отчитываться по видеосвязи, обычные звонки я принимать не стану, не возьмёшь трубку — прилечу к тебе в этот же день, понял? — Годжо улыбается сыто и абсолютно довольно, принимая правила.       — Хорошо, папочка, — тянет сладко и до приторности на языке томно, мурашками по спине и поцелуями по коже. Он знает как действовать, делает это с изяществом дикой пантеры — красиво и грациозно. А перевоплощается из образа в образ подобно змее, сбрасывающей шкуру. Переход от неловкости к необузданной страсти стремителен и резок, под стать модели. — Я хочу, чтобы ты сам меня подготовил, когда приеду обратно. Буду вставать в позу, какую ты захочешь, — у Итадори перед глазами картинки одна развратнее другой, то тут, то там вспыхивают образы пошлого, манящего своей пока недоступностью. Он тихо порыкивает в чужую шею и обхватывает руками изгибы талии. — Буду вставать на колени между твоих ног, пока ты...       — Замолкни, если хочешь уехать, Сатору, — отпускает он так же резко, как и отступает назад, приводя мысли-пчелы в порядок. Нужна некая дистанция, дабы не опрокинуть его прямо сейчас, уложить на лопатки и втрахивать до тех пор, пока дым не повалит. — Когда вылет?       — Через неделю, — радует то, что он сообщил сейчас, а не за день до, но задачу это не облегчает. — Мы можем за эту неделю многое успеть перед моим отлетом. Давай сходим в театр, давно там не был, хорошо? — многое они не успеют, учитывая дополнительные факультативы Итадори, которые он взял в каникулы, чтобы подтянуть знания. У него график загруженный ещё и из-за работы, они не успеют насладиться друг другом за чертовски короткую неделю.       — Я вырву себе кусок выходных, ничего не планируй, сходим в театр, — Годжо сияет от счастья и летит обниматься, вешаясь на шею.       — Люблю тебя, спасибо! — шепчет пылко в ухо и снова клюет в уголок губ, а Юджи прижимается крепче, выхватывая свой заслуженный поцелуй.

***

      — Надень эту рубашку, Юджи, она так тебе идет! И даже не отнекивайся, ты пойдёшь в театр в ней, — Сатору вертит его из стороны в сторону, подбирая Итадори наряд на свой придирчивый вкус и внимательно что-то разглядывая в его внешнем виде. Разглаживает невидимые складки на одежде, купленной специально для него — они потратили достаточно, чтобы он выглядел, как говорит Сатору: 'Principe perfetto'. Юджи суть уловил, идеальный принц, значит. Битый час его крутят возле зеркала и отсеивают ненужное — быть идеальным тяжело. — И те черные джинсы не забудь надеть, я хочу видеть тебя в них. Давай, полный вперед! — и выталкивает за дверь комнаты.       — А это обязательно? Мне и так нормально, — он сжимает в руках проклятые джинсы и тихо матерится, понимая, что если помнет их, то Сатору его убьет.       — Юджи, мы идём не абы куда, а в театр — место, где сосредоточено искусство актёрского мастерства, — сквозь дверь это звучит приглушенно и несколько забавно, он фыркает и кидает шмотки на диван, не понимая, почему тот не может переодеться при нем, они ведь уже столько всего сделали. Да, голыми они друг друга еще не видели, но и это поправимо. — Мы не можем заявиться туда в рванье! У каждого мероприятия есть определённый дресс-код, — и почему-то в универ он приходит исправно в другой одежде, а не в форме, отфыркиваясь тем, что одежда это с натяжкой, и вообще оскорбление его изнеженных чувств модели.       Итадори на себя не смотрит, ему плевать как он выглядит, а вот на Годжо посмотреть очень сильно хочется, поэтому без стука врывается в комнату и замирает.       — Эй! Юджи, выйди! — алый румянец контрастирует с бледными руками, которыми тот пытается прикрыть то себя, то лицо. Сатору стоит перед ним полуобнаженный, лямки тонкой розовой ночнушки сваливаются с худых плеч, открывая вид на тонкие ключицы и россыпь едва заметных родинок. Шорты валяются где-то под ногами, — нереально длинными и красивыми ногами — сейчас бедра не прикрывают даже они, и он видит тонкое кружево, облепляющее крепкую задницу. — Ну выйди! Пожалуйста! — у него аж глаза от стыда слезятся, мокрые ресницы мажут по щекам, когда он моргает ими. А у Юджи член привстал — такой откровенной картины он ещё не видел, довольствуясь тем, что мог узреть. Похоже, все полгода он будет яростно наяривать на образ, который видит и не может взять. — Юджи! — он хлопает дверью и опирается о неё лбом, приходя в себя.       — Прости, принцесса, — ладонь лупит по гладкому дереву и за ним слышится тихий писк. — Ты как?       — Я не уйду отсюда больше! Блин, Юджи, я же просил выйти!       — Ты хоть знаешь, как я тебя люблю и хочу? И все равно планируешь оставить меня, свалив в свой Лондон? — тишина. Сатору молчит, молчит и Юджи.       — Потерпи, пожалуйста. Я... для меня это будет впервые, я хочу быть морально готовым, — и вот тут Итадори готов снести дверь, потому что не ожидал, не думал, что будет первым. Годжо производил впечатление раскрепощенного во всех смыслах, кто же знал, что невинность, хранимая для одного и единственного, будет принадлежать ему, Юджи. Он в шоке застывает и вглядывается в пустоту, словно видит чужое лицо и его выражение.       — Сатору, серьёзно? — шепчет неверяще и тихо стучится. Никто не отвечает, зато открывается дверь, и из проёма выглядывает все еще красный Сатору.       — Мне стыдно, блин! Я не стану повторять это дважды, ты меня понял! — верещит он и выходит полностью одетый. Рубашка, крой которой открывал плечи, сидела свободно и была заправлена в светлые брюки-клеш. Прекрасный и возвышенный, он будет выглядеть лучше всех, затмевая своей красотой. Собственник внутри просит оставить Годжо здесь и запереться вместе с ним, чтобы никто не мог узреть эту изящность. А тот, кто отвечает за инстинкты, хочет взять под контроль омегу, прижать к какой-нибудь поверхности и пометить собой как внутри, так и снаружи. — У нас будет секс, но только после того, как я приеду, — им придётся потерпеть ещё полгода прежде, чем он наконец-то возьмёт его нежно, грубо, страстно, торопливо — как угодно и где угодно, главное, что это будет с Сатору. У него в груди полыхает огнём от мысли о том, что они будут делать, дымится нутро. Полгода, всего лишь полгода. — Так что дождись меня.       — Это ты должен меня ждать, — Итадори аккуратно проводит губами по маленькой ладони и целует каждый палец, смотря прямо в любимые глаза. Парень отводит взгляд и едва заметно улыбается, а потом закидывает свободную руку ему на плечо, нависая и трогая подушечками бритый затылок, жмурится счастливо.       — Сколько угодно ждать готов, потому что люблю только тебя, — нега затягивается, тот начинает млеть, когда ладони слегка грубо впечатывают в тело напротив на манер толчка. — Так, по-моему, мы слегка припозднились, — Сатору закатывает на автомате глаза, распахивает губы в немом стоне. Выглядит сногсшибательно. — Хватит дразнить, Юджи!       — Ладно, отваливаю, — довольный результатом он отходит назад и лыбится. — Мы не опоздаем, если поедем на байке. Ну так что?       — Черт с ним, поехали.       В итоге они пропускают начало спектакля, который Итадори выбирал долго и серьезно, Годжо просто соглашался со всем, что ему предлагали, по причине того, что это же спектакль, там не может быть все так плохо. Сатору еще даже не знает, что места были подобраны самые лучшие — в партере, все как полагается. А знать, сколько денег он заплатил, вообще не стоит — просто половина его зарплаты ушла на это, и если не окупится, он просто подожжет к хренам эту богадельню. Когда они заходят в зал, уже играет трагичная музыка, пространство освещает свет софитов. Капельдинер проверяет билеты, услужливо провожает к местам, и узреть реакцию своего парня было, пожалуй, самым лучшим представлением, чем то, что происходит на сцене — глаза Годжо широко распахиваются, он даже оборачивается к нему, спрашивая, действительно ли все это для них.       — Это же Кабуки!       — Я же обещал, что свожу, все для тебя, наслаждайся, принцесса, — ему кидают мимолетный и такой нежный взгляд, ради которого он старался. И не зря — обещание хорошего продолжения вечера ему гарантировано.       Он купил билеты в театр Кабуки, потому что Сатору все грезил туда сходить, было непросто достать билеты именно на пьесу Сесагото, ведь не везде они продаются, но представление определённо стоило своих денег. Молодые альфы в нарядных одеждах и ярким гримом появились на сцене неожиданно, Годжо подался вперёд в попытке охватить все пространство, декорации сменяли друг друга поминутно, создавая впечатление скоротечности времени. Итадори тоже увлёкся спектаклем, проводя параллели между действиями главных героев и их с Сатору отношениями: паре приходится расстаться, но их любовь настолько крепка, что они готовы пойти против всего мира и системы, дабы быть вместе. Страстные танцы, переплетения тел и тягучая музыка вызывали мурашки по коже от реалистичности происходящего. Он вздрагивает, когда его руку накрывает чужая ладонь, слегка сжимая — парню тоже нравится, понимает и переплетает пальцы. Годжо закусывает губу, закидывает ногу на ногу и отчаянно жмурится, услышав томный вздох со сцены.       — Я хочу, чтобы у нас было так же, — шепчет Юджи ему на ухо и улыбается — реакция пришла незамедлительно в виде сжатой ладони и поплывшего взгляда, что кинули украдкой. — Нет, у нас будет в сотни раз лучше, — бросает следом, когда девушка в руках юноши бьётся в мастерском оргазме.       — Прекрати меня испытывать, это слишком, — Сатору откидывается на спинку кресла и расстегивает пару пуговиц на рубашке, оголяя плечи полностью, пока Итадори кладёт руку ему на бедро и с нажимом проходится прямо к паху. — Мы же в театре, Юджи, — а сам ластится, глядит из-под чёлки вниз, где вовсю ласкают ногу, обтянутую тканью.       — Хотел бы переспать в театре? Опасный секс в партере, как тебе идея? — Годжо уже поплыл, не в силах даже руку с себя сбросить, млеет от касаний и сжимает зубы покрепче.       — Ужасно.       — Да ну? Ладно, пора завязывать, — он действительно отстаёт, хотя продолжить начатое очень хочется. Рядом с ним сидит его мечта, его главная звезда, так какой толк смотреть на актёров, если у него свой есть? Лучший, восхитительный. — Ты же не в обиде за это?       — Ну что ты, вовсе нет, просто хочу придушить, а так все хорошо, — пальцами закидывает волосы назад, приводит себя в порядок, а затем хватает за галстук, который сам же ему завязывал, и шепчет в лицо. — Не смей дразнить, иначе начну кусаться, — и клацает зубами. Дальше просто игнорирует все, что ему говорят. Он ожидал все что угодно, но не такой странной реакции. И что это значит? Он всерьёз обиделся или снова притворяется? Нужно ли извиниться или забить? Выбирает по привычке первое.       — Извини, не думал, что ты такой нежный.       — Я не нежный, Юджи, просто если идти, то до конца, а не твой вот этот облом в середине. Заметь, я запомнил этот поступок, — предупреждающе тычет указательным пальцем и отворачивается, досматривая пьесу до конца.       Пара, не пережив давления общества, обнявшись, бросается с моста в реку, траурная музыка добивает зрителей, особо впечатлительные даже разрыдались, как и Сатору, что сидел и утирал слезы платком.       — Это же всего лишь постановка, ты чего? Настолько грустно? — уже на автомате подаёт новый платок и гладит ладонь, дабы успокоить.       — Они заслуживали лучшего! — вопит истерично, забывая старые обиды, прижимается к широкой груди и ноет. — Разве они не могли сбежать куда-нибудь?       — Видимо, нет. Спокойно, все закончилось уже.       — У нас такого не будет! Не будет же? — белые ресницы трепещут от страха, его трясет, аж руки подрагивают. Юджи целует в уголок губ, пытается унять дрожь и нервный срыв. И все-таки Сатору очень ранимый.       — Глупый, с чего бы нам заканчивать нашу жизнь так грустно? У нас будет свой дом где-нибудь на берегу моря, собака и дети. А умрём в один день от старости — идеальная жизнь, — Годжо смеётся неловко и слабо тычет локтем под ребра, уже заметно посвежевший и бодрый.       — Я не люблю собак, а вот кот подойдёт. Белый такой, пушистый, — Юджи думает, что ему хватает одного кошака, но все равно соглашается и поднимается на ноги, протягивая руку. — Спасибо за вечер, мне понравилось.       — Он ещё не закончился, у меня для тебя небольшой сюрприз, — видеть приятное удивление никогда не надоест, и он будет стараться для него снова и снова.       Сатору улетит уже завтра, и видеться у них не будет возможности, так что он сделал их последний вечер в компании друг друга как можно насыщеннее, чтобы даже на расстоянии Годжо думал о нем, чтобы думал, когда засыпал и просыпался, когда говорил с другими, завтракал-обедал-ужинал. Каждое его действие должно сопровождаться их общими воспоминаниями и мыслями только о нем. Потому что сам знает — он будет думать о Сатору ежеминутно, ведь основательно стал зависим от своей омеги.       — Ого, ты меня балуешь, — отшучивается, но прекрасно понимает, что это последний шанс быть вместе перед тем, как покинет Токио и унесется в свой привычный мир, где царит популярность, где каждый шаг должен быть размеренным и точным — он же модель. Губы целуют нежно, пальцы бережно очерчивают шрам, облюбованный им вдоль и поперёк. — Я так тебя люблю, но, кажется, что этого не достаточно, ведь ты столько для меня делаешь.       — Мне достаточно того, что ты рядом, принцесса, пошли уже, — Юджи выводит их на улицу, заводит байк и выруливает на трассу, привычно чувствуя руки на животе, сейчас, не боясь, выжимает двести — Сатору как-то обмолвился, что скорость его заводит. И кто он такой, чтобы отказывать ему? Шум мотора и ветер слегка отрезвляют, стирают перед глазами дымку, оставшуюся ещё с момента в театре.       Позади него доносится вопль, а потом прижимается тонкое тело, обхватывая руками чуть крепче. Объятия многое значат для Годжо, начиная с простого: "я люблю тебя" без слов и заканчивая молчаливым укором, но таким нежным, будто бы он говорит: "ты идиот, но я не могу на тебя долго злиться". Сатору уникальный, местами непонятный, и только рядом с ним он открыт и любвеобилен. Никто другой ещё не видел то, что он может рыдать над простой картиной или грустным концом спектакля; бояться монстров из фильма, а потом ещё долго прижиматься к нему в постели, говоря, что видит их в тёмном провале дверного проёма. Никто не знает, как сильно поцелуи раскрепощают и делают его нежным; никто не слышал его тихих вздохов от переизбытка чувств и всхлипов. Всё это только для него, Итадори, который потеряет возможность узреть все это на долгих полгода. И полететь с ним возможности нет, ведь миры у них разные, каждому свое: Сатору предначертано купаться в лучах славы, в то время как Юджи из тени оберегает, пашет и ещё раз пашет ради их будущего. Это не несправедливость, а вклад в будущее, и оба из кожи вон лезут, обеспечивая друг друга всем необходимым — идеальный симбиоз во плоти.       Знакомое здание маячит на горизонте, байк снижает скорость и идёт на круговую, останавливаясь аккурат перед входом. Юджи вновь подаёт руку и ведет к двери, уже замечая, как горят чужие глаза в свете вывески дорогого ресторана. У него ушло шесть дней, дабы заработать денег и исполнить свою идею, он приходил домой поздно, игнорируя готовый ужин на столе, и заваливался в кровать к Годжо, обнимал и засыпал, утопая в родном запахе, а на утро выслушивал то, как Сатору было скучно одному на парах и дома, пока он работал. Всё ради этого вечера.       — Зачем ресторан? Мы могли бы поесть и дома, такие траты, — нет, не могли бы. Парень привык к роскошной жизни, чего стоит только один взгляд брошенный на витрину популярного бутика, куда они таскаются, чтобы пополнить и без того огромный гардероб. Омега не должна себя ограничивать, а альфа должен быть учтивым — так говорил дед, но дело даже не в этом — Сатору просто хочется баловать, наблюдать довольную улыбку и блеск в глазах. Его хочется купать в роскоши.       — Последний вечер должен быть особенным.       — Так говоришь, будто мы расстаёмся навсегда, — смеётся и тянет за руку. — Мы вновь будем вместе, ещё счастливее и лучше, — ни тени сомнения, лишь голые факты прямо в лицо. Он уверен в том, что их будущее будет проведено рядом друг с другом, и Итадори просто доверяет все, что имеет за душой — если так считает Годжо, то он спокоен.       Они садятся за самый дальний столик, подальше от зевак и наблюдателей, Юджи отработанным движением отодвигает стул для своего парня и только потом садится сам.       — Что бы ты хотел заказать? Не стесняйся, пользуйся всем, что видишь, бери что хочешь, — с меню он ознакомился уже давно, когда шерстил интернет в поисках чего-то нормального, так что и с ценами тоже ознакомлен — ему хватит на них двоих.       — Я так не могу, Юджи, это... это нечестно, я тоже хочу для тебя стараться! — меню открывается и тут же закрывается, голубые глаза прикрываются в немом шоке. — Ты... ты готов тратить столько только на меня? С ума сошел? Я предлагаю разделить счёт, — уже достаёт золотую карту из кошелька, но его мягко берут за руку и останавливают на полпути. — Почему? Мне так стыдно перед тобой. Ты специально заставляешь меня чувствовать себя виноватым?       — Ничего не нужно делить, Сатору, я просто хочу тебя сегодня побаловать, позволь сделать тебе приятно, — у Годжо слезятся глаза и щеки краснеют, он издаёт звучный, громкий всхлип и замолкает, позволяя делать все, что заблагорассудится, вытирает лицо, смотрит с обожанием. Почти благоговением.       — Я буду скучать, мне хочется остаться, но и на показ мод хочется. Скажи мне остаться, и я буду рядом.       — Ты же сам говорил, что это твой шанс, я тебя отпускаю, просто звони мне по видеосвязи почаще, договорились? — Итадори разрывают на куски противоречия, однако стальная решимость ещё при нем, поэтому даёт возможность решить дилемму самому Сатору.       — Я чувствую себя ужасно, покидая тебя, но ты прав — мне это нужно. Буду звонить каждый день, поверь, я тебе ещё надоесть успею, — обстановка становится менее напряжённой, и оба выдыхают с облегчением, когда к ним подходит официант. — Хочу этот салат и бокал белого вина, — тычет в меню пальцем. — А ты что будешь?       — Подбери мне на свой вкус, ты же был в ресторанах, — сам он никогда не ходил в такие заведения, считая пустой тратой денег, а теперь у него есть Годжо, и накормить его чем-то дорогим хочется. Будь у него больше денег, водил бы ежедневно. Ему заказывают стейк из мраморной говядины и гранатовый сок, так как он за рулём. — Завтра поедем в аэропорт вместе, провожу тебя. И, Сатору, будь аккуратнее там, хорошо?       — Конечно, буду начеку каждую минуту, можешь не волноваться, — Годжо тянет руку через стол, намекая, что нужно протянуть свою. Но вместо этого Юджи протягивает бархатную красную коробочку, вкладывая в чужую ладонь. Сюрпризы должны быть неожиданными, верно? Итадори открывает её и вытаскивает оттуда позолоченный браслет тонкого переплетения.       — Позволь застегнуть, — омега откровенно зависает, пухлые губы распахиваются, и с них срывается отчаянный стон. Сатору снова начинает реветь, застигнутый врасплох и ошарашенный подарком. Подаёт дрожащую руку и плаксиво хнычет, когда браслет смыкается на запястье. — Носи его всегда и никогда не снимай. Это мой тебе подарок перед отлетом.       — Юджи, ты невыносим, я же сейчас умру от тахикардии. Ну почему ты такой? Почему делаешь такие вещи, вгоняешь в краску? Ты такой болван, — плачет, разглядывая вязь, а потом встаёт и наклоняется, чтобы поцеловать в губы. Крепко, отчаянно-солено, плевать, что не место и не время, ему необходимо почувствовать это. Нужно как кислород лёгким. Сатору выдыхает и снова тянется к губам, ловит их своими, прикусывает и отпускает. — Сколько раз я должен сказать, что люблю тебя? Мне и миллиона будет мало, — шепчет и покрывается мурашками с головы до пят, его штормит от нежности, и щемит где-то в груди настолько сильно, что дыхание спирает и хочется реветь снова и снова. — Люблю, люблю, люблю, Юджи. Слышишь?       — Слышу, принцесса, я тоже тебя люблю, — пальцы мажут по щеке лёгким прикосновением, затем зарываются в волосы и мягко тянут, Сатору млеет и льнет к руке, как кот.       Вечер плавно переходит в ночь, город за стеклом начинает пестрить яркими красками от люминесцентных ламп и вывесок, улицы под завязку заполнены людьми, спешащими куда-то даже в такой час. Итадори переводит взгляд с окна на счастливого Годжо, который подцепляет браслет и вертит его, рассматривая.       — Знаешь, я тут подумал кое о чем и хочу попробовать, — шепчет почти неслышно и медленно сползает под стол, до Юджи не сразу доходит, но, как только понимает, задыхается, оглядываясь, не видел ли кто, что за разврат происходит там, за слоями дорогой скатерти, прямо в ресторане. — Постарайся вести себя естественно и не оглядывайся — палишься, — хихикает Сатору, выглядывая, раздвигает его ноги, и он уже почти готов молиться, чтобы не выругаться, потому что вид ему достался шикарный: белая шевелюра маячит где-то между бёдер, пока проворные пальцы вырисовывают на плотной джинсе какие-то завитки. — Это моя тебе благодарность за вечер. Фух, делаю подобное впервые, могу кусаться, но постараюсь обойтись без зубов.       — Что ты...       — Молчи и не смотри сюда, блин, — и обводит губами очертания уже напрягшегося члена, что дернулся от всей этой движухи. Он сцепляет зубы как можно крепче и делает самый непринуждённый вид, продолжая трапезу, интерес к которой потерял уже давно. Ощущения от рук на ногах, горячего дыхания возносят его слишком высоко, Юджи проглатывает кусок безвкусного стейка с трудом, рискуя подавиться, потому что на ширинку давят уже ощутимее, а затем расстегивают молнию с таким шумом, что кажется — все это слышат. — Вау, — доносится восторженное из-под стола, и он усмехается слегка, жалея, что не может увидеть лично, как губы будут натягиваться на член медленно, как заслезятся голубые глаза от вторжения. — Это слишком много для меня, я не уверен, что потяну столько.       — Потянешь, Сатору, поверь мне, — Шипит тихо и содрогается, когда чувствует губы на головке. — Блять, принцесса, — вцепиться пальцами в волосы и задать нужный темп хочется неимоверно, но он терпит эту пытку и дальше, по-мазохистски кайфуя от ограничений.       — Хочешь кончить мне в рот? Или на лицо? Представь себе ошеломленные лица других посетителей, если я вылезу из-под стола в таком виде, — дразнит языком уверенно, рукой помогая дрочить, большим пальцем цепляет уздечку, и Юджи плывёт. Сатору умеет краснеть и стесняться, а еще умеет пошло шутить и отсасывать под столом прямо в дорогущем ресторане, где они проводят свой последний вечер и горячую ночь. Сатору — садист в оболочке ангела, развращенный Итадори, и текущий от таких же пошлых шуток из его уст.       — Ты же понимаешь, что после такого я вряд ли смогу тебя отпустить?       — Отпустишь, а когда я приеду, у нас будет шикарный секс на всех поверхностях. Я могу закосплеить горничную или, может, школьницу, как захочешь, когда захочешь, — насаживается до упора, Юджи чувствует, как сжимается горячая глотка вокруг члена, чувствует слюни, стекающие по напряжённым яйцам и капающие на пол. Он бы отдал все, чтобы увидеть сейчас чужое личико, мокрое от слез и покрасневшее от натуги. Сатору идёт дальше и утыкается носом в лобок, снизу раздаётся задушенный всхлип и приглушенный хрип, от которого по телу расползаются мурашки и волосы встают дыбом. Обалдеть.       — Впервые минет делаешь, говоришь? Что-то слабо верится, — голос у него самого сел с концами, из горла выходят какие-то порыкивания, он хватается рукой за скатерть, сжимает пальцы до бела и откидывается на спинку стула. — А быстрее сможешь? Давай, принцесса, я в тебя верю, — член выскальзывает изо рта с пошлым мокрым чпоком, слышится отдышка и кашель, на бедра ложится рука, а затем и весь Годжо.       — Это тяжелее, чем я думал, и, да, это первый мой раз, нравится?       — Понравится ещё больше, если продолжишь в том же духе, — Итадори не сдерживается, касается пальцами чужих губ, стирает с них слюни и зарывается в волосы, как и хотел. — Ну же, — подталкивает осторожно, и парень подчиняется, с тихим стоном подаётся вперёд, игнорируя затекающую спину и лёгкую боль в челюсти, вновь насаживается, позволяет задать темп, башкой послушно мотает. — Молодец, — шепчет в ответ на глубокий горловой, поощряет поглаживанием за ухом и слышит новый стон. — Почти уже, постарайся довести до конца, — он откровенно игнорирует все, что происходит вокруг, когда у него тут происходит самый лучший минет, да пусть хоть выгонят, он не уйдет, пока не кончит. Пальцы на ногах поджимаются, тело напрягается в экстазе, и Юджи кончает без предупреждения. Сперма заливает рот под завязку, Годжо глотает все до последней капли и отстраняется, заправляя член в штаны, вылезает он уже полностью довольный, кривит покрасневшие и опухшие губы в усмешке и показательно облизывается — реально кошак.       — Ну как? — спрашивает сипло, вытирает руками такие же мокрые глаза, а Итадори просто зависает в прострации, приходя в себя после оргазма.       — Восхитительно, почаще бы так, — ему приходится опереться руками о стол, чтобы позорно не рухнуть лицом в тарелку с уже остывшим стейком. — Мы ещё не закончили, дома продолжим, — ухмылка выходит кривоватой, но восторженный взгляд напротив даёт зелёный.       Официант подходит вовремя, отдает счёт, который Юджи оплачивает. Вылетают из ресторана они быстрее, чем нужно, Сатору ноется о том, что ноги болят, как и спина, но все равно счастливый, что смог доставить удовольствие своему альфе.       — Чем займёмся?       — Точно не спать будем, принцесса, — Итадори пинает ногой дверь, подхватывает под бедра омегу и несёт в спальню, где они падают на кровать, Сатору взбирается сверху, гладит руками его пресс под тканью рубашки и щурится от восторга.       — Ты же помнишь, что секса пока не будет? — медленно расстегивает пуговицу за пуговицей и толкается задницей в пах в противовес своим словам. Юджи уже готов плюнуть на табу, потому что его откровенно дразнят, причём так умело, что кажется, будто намеренно издеваются.       — Ну у нас есть по две руки и рот, придумаем что-нибудь, — и шлепает руками по ягодицам, слушая громкий стон. Сатору откидывает голову назад и закатывает глаза.       — М-м-м, жду с нетерпением. Только не забывай, нам утром в аэропорт, — как только, его целуют в шею, он уже забывает, о чем говорил только что. К черту пока аэропорты, у них тут намечается что-то восхитительное. Вся ночь впереди.