Моя прекрасная принцесса

      Отпускать тяжело. Так подумал Итадори, когда открыл глаза и увидел рядом с собой копну белых волос, по привычке вплел пальцы, пропуская между ними мягкие пряди и начиная по новой. Последнее утро, проведённое вместе, ничем не примечательное, кроме алых следов на его, Юджи, шее и руках, как доказательство, что этой ночью у них что-то да было. Сам Годжо чист, как нетронутое полотно, лишь чуть покрасневшие губы выдают те поцелуи, что дарили друг другу в темноте чужой спальни. Сатору все ещё спит, и у него есть несколько драгоценных минут, чтобы насладиться видом, впитать в себя образ и выжечь его на подкорке. Пальцами мажет по щеке и идёт выше, туда, где белые ресницы отбрасывают тень на светлую, почти прозрачную кожу. Где-то за грудиной отбивает суетливую трель сердце, болезненно сжимаясь каждый раз от мысли об одиночестве, он прикрывает глаза и прислушивается к мирному сопению под боком, думая, что последнее утро должно быть запоминающимся.       Шум воды доносится отчётливо, по глазам привычно режет солнечный свет, — Сатору так и не научился задергивать на ночь шторы — второе пробуждение выходит окончательным, Юджи протирает ладонями лицо, отгоняя сонную дымку и пялится на вторую половину кровати, которая давно уже пустует. Часы показывают восемь утра, через каких-то два часа отлет, а в голове только мысль о том, что к черту эти отлёты и Лондон со своими показами мод, к черту всех и все, ему бы еще пару часов сна, желательно со своей принцессой; годный завтрак в постель и миллион поцелуев под очередную комедию. Ему многого и не надо, у него стандартный набор желаний, под стать обычному человеку, только желания эти идут псу под хвост.       — Доброе утро, — щебечут откуда-то из ванной, а потом из-за угла выглядывает милая мордашка с полотенцем на голове. Они смотрят друг на друга минуту, Сатору начинает краснеть и переминаться с ноги на ногу. — Ты можешь отвернуться ненадолго? — Юджи издаёт тихий смешок, будто и не было несколько часов назад ничего.       — Я уже все видел, принцесса, — и хлопает по одеялу, подзывая к себе. — Сюда иди, — парень плаксиво хнычет, ещё больше рдеет и топает ногой, показывая таким образом свой протест.       — Ну Юджи! Пожалуйста! — полотенце с головы метко летит в его сторону, и он хохочет.       — С чего бы тебе стесняться? Для такой невинности ты делал этой ночью слишком много непристойностей. Забей на все и иди сюда, давай, я жду, — даже руки протягивает, чтобы вовремя поймать его в свои объятия. — Ну же, Сатору, — ожидание затягивается, Итадори думает, что стоит уже встать самому и прижать податливое тело к себе, показывая тем самым, что ему плевать. Годжо высовываться из своего укрытия не собирается, глядит своими выразительными глазищами с долей несерьезной злости.       — Да блин, закрой глаза, — голое плечо показывается осторожно, если опустить взгляд ниже, то можно увидеть молочного цвета бедро, которое так сильно хочется укусить до красной отметины и следа зубов. Сатору сопит от обиды, губы дует, как ребёнок, а потом осторожно выбирается из своего укрытия, прикрывая промежность руками. От тихого смущенного писка Итадори смеётся лишь громче, тянет руки и наконец заключает его в объятия, целует и алые щеки, и губы эти шикарные ловит своими, попутно оглаживая еще мокрую поясницу пальцами. — Ты ужасен, заставил меня выйти. Стыдно, блин!       — А ты прекрасен, как и всегда, принцесса, может, нахер твой Лондон? Запремся тут на пару дней, — шёпотом заманчивым уговаривает, стройные ноги гладит нежно, осторожно, чтобы не спугнуть. — Ты, я, кино и твой этот идиотский сладкий поп корн, как тебе идея? — сам уже пробирается аккуратно к заднице, сжимая несильно, слышит тихий довольный вздох и так же тихо вздыхает.       — Нет, Юджи, я же уже все сказал, полгода, не забывай, — контакт прерывается, Годжо слезает с постели и расслабленно потягивается, солнечные лучи жадно облизывают светлую кожу, согревают, пара солнечных зайчиков теряются где-то в волосах, а сам он без прежнего смущения идёт к своей одежде, накидывает лёгкий шёлковый халат и скрывается на кухне. Юджи падает обратно на подушки, потерянный, не осознающий ещё пока масштабов расстояния и времени. — Ты кофе будешь? — слышит крик и только потом в полной мере понимает, что будут значить для них эти сраные полгода, он забылся, рано расслабился с этими походами в театры и рестораны. Понимание накатывало волнами, а затем как цунами снесло своим потоком — они расстанутся. Разбегутся по углам.       Подрывается он стремительно, так же стремительно преодолевает расстояние и впечатывает омегу в край стола, растерянный Сатору только успевает охнуть и руками схватиться за ручку шкафчика над своей головой. Итадори рычит, кажется, руками обхватывает поперёк живота и утыкается носом в загривок, так и замирает, оценивая уровень потерь.       — Ты чего?       — Не улетай, Сатору, — целует между лопаток и держит так, словно у него весь мир отобрали. — Черт, я... Я же полгода без тебя буду, ты хоть понимаешь?       — Поздно же ты опомнился, Юджи, — гибкое тело изворачивается, его прижимают к груди, где так же суматошно сердце лупит о ребра, ещё немного — и выскочит. В носу гадко свербит, а глаза слезятся, как будто перцовкой залили. — Мы же говорили об этом, ты меня отпустил, забыл? Я бы рад остаться, но и там мне тоже хочется быть, — тонкие руки гладят по голове, пальцами массируют осторожно, любовно.       — Если бы я мог полететь с тобой, но мне там не место, — Итадори губами чертит дорожку до подбородка, кусается, шипит от злости, показывает, что зол и сбит с толку, как кошак льнет к руке, продолжая демонстрировать всем своим видом как огорчен. И кто теперь из них двоих ребенок? — Я не хочу тебя отпускать.       — Знаю, — говорит, а потом целует в губы и всхлипывает. — Полгода быстро пройдут, обещаю, Юджи, ты потерпи, хорошо?       — Нихрена не хорошо, принцесса, тебе самому-то не больно от осознания? — поднимает за талию и сажает прямо на стол, притискивается между разведеных бёдер и целует-целует-целует, дабы отвлечься, не думать, отпустить уже до конца, основательно.       В его мире были друзья, которых он открыто уважал, был дед, сварливый и грубый, но все равно любимый, потом был бывший, Итадори считал, что они будут вместе долго, дарил цветы, заваливал подарками, шептал откровения и ухаживал. То самое долго, хранимое где-то в недрах души, так и не случилось, расстались быстро, тихо, просто. Жалеть не успевал, погруженный в работу и суету, дальше отдал всего себя лишь своему байку — железный друг не бросит, да и просит не много. Сатору ворвался внезапно, выпнул с ноги дверь, разрушил барьеры, теперь вокруг него крутится вся жизнь Юджи. Прикипел он всем своим естеством, крепко и нерушимо, да так, что не отдерёшь теперь, они вплавились друг в друга до кончиков волос. И сейчас Годжо решает отделиться, отрывается по кусочкам, до мяса, очень и очень больно. А ему остаётся только смотреть и обливаться кровью, рыдать алыми слезами и давиться агонией. Только больно ли самому Сатору?       — Очень больно, но я не могу иначе, пойми, там моя жизнь, а здесь с тобой кусочек отдельного рая, — шепчет сбивчиво, плачет красиво и шмыгает носом, утирая мокрые щеки. — Я уже по тебе скучаю, представляешь? Глупо так, но что поделать, я так влюбился в тебя, Юджи, так сильно и так горько, что если бы мы расстались, то я не смог бы оправиться. Ты единственный, — лёгкий поцелуй в губы. — Ты первый, — ещё один в шею. — Ты самый лучший, — последний в лоб. — И я люблю тебя и только тебя, теперь ты веришь? Понимаешь меня и мою боль от расставания? — понимает, кажется, только верится с трудом, ведь никто ещё подобного не говорил и вряд ли скажет кроме Годжо, который жмется ближе, лижет за ухом и скулит побитой псиной.       — Ты летишь туда последний раз, слышишь? Мне плевать, что скажут там в твоей сраной конторе моделей, но тебя больше туда не отпущу, я хочу, чтобы ты был под моим присмотром, рядом со мной, и никак иначе, понял? — он смотрит в глаза и прислушивается к легкой тишине, за окном слышатся едва различимые гудки клаксонов и чьи-то крики, там кипит жизнь, пока здесь, в это мгновение, все замерло в напряжении.       — Не волнуйся, я и сам вряд ли смогу отпустить тебя. Скажу им, объясню ситуацию и прилечу обратно к тебе.       — Вот и договорились, а теперь нужно собираться, через двадцать минут выезжаем, — хлопает пару раз по чужому бедру и отступает назад, пока точно не запер их здесь навсегда.       Чужие чемоданы оперативно загружаются в багажник такси, пока их хозяин на повышенных тонах объясняет кому-то по телефону, что будет к назначенному времени в аэропорту. Проскальзывающий британский акцент в речи даже не замечает, зато замечает Итадори, залипнувший на чувственные губы, взгляд медленно ползёт выше, к так полюбившимся глазам, задерживается на густых белых ресницах и там остаётся. Он смотрит на него и понимает, что совершенно глупо улыбается, влюбленно так, как пятилетка. Сатору его идеал, центр всей его вселенной, определённо тот самый.       — ...Ну так увольте его, раз он бездарно справляется со своими обязанностями! — заканчивает ёмко, громко хлопнув дверью автомобиля. — Кретины. Ну почему именно сегодня? — палец прожимает сброс звонка, телефон летит в сумку, а Годжо в раздражении разворачивается и смотрит на него так, словно сможет получить ответ на свой вопрос. — Боже, я уже жалею, что Сёко взяла отпуск.       — Случилось что-то? — интереса ситуация не вызывает, но спросить для протокола нужно, чтобы хоть немного успокоить рассерженную чем-то омегу. Сатору опускает голову ему на плечо и хватается пальцами за его футболку, сминая в ладонях ткань.       — Визажистка заболела, а заменил её какой-то осел, который испортил модели не только макияж, но и платье, в котором ей нужно выступать на подиуме, — очередные модельные заморочки, понятия о которых он не имеет, но, судя по реакции самого парня, это явно что-то плохое. — Если этот... этот 'Ottuso stronzo' хоть пальцем меня тронет, то полетят головы! — с итальянским Юджи знаком смутно, но общую суть понял, пригладил мягкие волосы, поддерживая, но все ещё в тайне мечтая оставить его подле себя. — Сёко такого бы не допустила.       — А это кто?       — Моя закадычная подруга и менеджер, правда характер у неё так себе, а еще от неё постоянно несёт сигаретами, но я её ценю, — он затаскивает их в такси и начинает рассказывать о том, как они познакомились и сдружились, не обходит стороной историю о том, что именно она чуть не поотрывала ему волосы в первую их встречу, когда он клеился к её парню. Сам же начинает смеяться от этого, и почему-то Итадори выносит, он неосознанно начинает прокручивать в голове будни без смеха и выступивших в уголках глаз слез, которые так хочется стереть. Думает, что яркие будни станут серыми, а минуты будут растягиваться в часы, думает о том, что отпускать до сих пор не хочет, но едет уже, мчится в аэропорт, а быстро бьющееся сердце выбрасывает в кровь вместе с эндорфинами адреналин. А ведь это больно, думает, пока за стеклом проносятся автомобили и витрины — почему-то резко ставшие блеклыми — магазинов. Солнце бросает в лицо последние летние лучи; солнечные зайчики расплываются на коже кляксами, оставляя ожоги; и песня, доносящаяся из колонок, вторит, заедает на слове "Lonely", шипением размазывая по спине липкие, мерзкие мурашки. Ему грустно и чуточку тянет в груди чем-то странным, тычет острым, как нож, словом "Останься". Останься со мной, потому что... что?       Что, Юджи?       — ...Представляешь? — смех стихает, но улыбка все ещё здесь, тёплая, как март, мягкая, невыносимо красивая. Живая, самая лучшая.       — Что? — тупо переспрашивает, пока перед глазами маячит непонятное марево, размывающее картинку, помехи какие-то, думает и смаргивает, а на щеки льётся горячее, будто раскаленная лава. Вспотел, что ли?       — Юджи? Ты чего? — и трогают так нежно, что ком в глотке разрастается до непомерных масштабов. — Посмотри на меня, ну же, Юджи, — шёпот лупит по нервам разрядами тока, его, кажется штормит. Он прикрывает глаза, осознавая все, что произошло — расклеился он просто, как сука последняя, разревелся девчонкой, потому что отпускать тяжело и почему-то страшно. — Я люблю тебя, ты же знаешь это?       — Принцесса.       — Что ж такое-то? Я ведь вернусь, обещал же, — прижимает его к себе, как ребёнка, руками гладит спину и шепчет все, будто он еще не в себе.       — Принцесса.       — Ну я ж сейчас сам разрыдаюсь, а мне нельзя с глазами красными туда заявляться, у меня съёмки будут, — Сатору не слышит, потому что сам уже на грани, и первые капли слез Итадори чувствует кожей, подрываясь, как по команде. — Ну вот, ты меня довёл.       — Сатору, — зовёт. — Послушай, — тянет время, мажет пальцами по мокрым щекам и смотрит так серьёзно, словно происходит что-то ужасное. — Давай купим общую квартиру, просторную такую, с окнами в пол, заведём кота белого, все как ты хотел, помнишь? — Годжо машет головой и заливает слезами его пальцы. — Будем жить вместе, — утыкается своим лбом в его, чувствуя жар чужого тела, впитывая запах. — Ты только возвращайся поскорей, хорошо?       — Хорошо, — шмыгает. — Как только все закончится, обещаю, я прилечу.       Шум самолётов и снующих людей приводит в себя, в воздухе витают запахи выпечки и чьих-то духов, мир живёт, в своём темпе отсчитываются секунды. На доске объявлений строчки сменяют друг друга, пока он в напряжении смотрит на ярко-красный циферблат в самом углу и мысленно считает.       09:13       "Токио-Сендай"       Не то. Осталось тридцать семь минут.       — Юджи, у меня на чемодане ручка сломалась, представляешь? Все сегодня через жопу, блин, — гул голосов по нарастающей давит на уши, безбожно быстро текут секунды. — И как мне его теперь с собой тащить? Придётся новый в Лондоне купить.       09:15       "Токио-Киото"       Он слышит детский весёлый смех позади, рядом кто-то слишком громко уронил телефон, сбоку чихнули. А время все неумолимо течёт, приближая их к точке... невозврата? Да ну, глупости. Вот же Сатору, рядом стоит, болтает без умолку о побрякушках всяких, ковыряя пальцами свой кулон на шее. Браслет, что ему подарил, сверкает на солнце, напоминая — Годжо ценит его подарок.       — Тебе что привезти из Лондона? Только давай без безвкусицы типа футболок там или магнитов, я такой бред тебе дарить не собираюсь, — Юджи оборачивается и вылавливает болезненный взгляд голубых, подходит на автомате и обнимает за талию, прижимает, "Я рядом" — говорит.       09:23       "Токио-Москва"       — Привези то, что посчитаешь нужным, принцесса, — шепчет. — Даже стремную футболку я буду носить, если тебе она понравится.       — Может, тоже браслет? Или цепочку? Что хочешь?       — Тебя хочу, — откровения лезут из всех щелей, он просто не в силах оторваться от него, будто приклеили чем-то. Чужой смех щекочет ухо и нервы.       — Получишь, обещаю.       За панорамными окнами взлетают и садятся самолёты. Люди бегут встречать родных или любимых, вешаются на шею и радостно жмутся ближе. Люди со слезами на глазах провожают кого-то в путь, цепляясь пальцами за одежду и хлопая по плечам. Люди улетают и прилетают одни, их не провожают и не встречают. Мир вокруг них кипит, сменяются минуты, время течёт сквозь пальцы как песок.       09:30       "Токио-Лондон (LCY)"       Как гром раздаётся объявление, они замирают в объятиях друг друга, пока кто-то спешит на самолёт. Отпускать не хочется. Уходить не хочется.       — А вот и мой рейс, через десять минут вылет, мне пора идти, — а сам хватается за него, утыкаясь носом в плечо. — Я буду скучать, буду звонить, буду рыдать. А ты?       — Я... а я уже скучаю, — поцелуем ставит не точку, нет — запятую. Сцеловывает горячие слезы. — Уже рыдаю, — сминает бока под тонкой майкой — Сатору опять забыл, что погода в Лондоне другая. — Звонить буду, когда прилетишь туда, — Годжо отстраняется, хватается за цепочку и снимает с себя, вкладывая в его руки и сжимая те в кулак.       — Береги её, ладно? Она очень дорогая, — смеётся горько и напоследок прижимается губами к суматошно пульсирующему виску. Тонкие пальцы зарываются в волосы на затылке и тут же исчезают. — Люблю тебя, до встречи.       "Заканчивается посадка на рейс Токио-Лондон" — вторит голос, а Юджи стоит и смотрит на то, как скрывается чужая фигура в потоке прохожих.       — До встречи, — шёпот срывается с губ и улетает куда-то, теряется среди шума голосов и объявлений.       Мир продолжает кипеть. Самые разные запахи смешиваются в отвратительную какофонию, гул шагов и чьего-то радостного смеха раздражает. Секунды сменяют друг друга, только смысла в этом теперь ноль, считать их больше не нужно. Люди встречаются и расходятся — это нормально, но почему же так больно? Почему в носу свербит от непролитых слез? Почему на языке вертится столько слов, которые он не успел сказать? Почему в голове так охренительно пусто? И почему в груди тянет невыносимее обычного?       Сатору бы отшутился. "Заболел, наверное" — ответил, привычно улыбнувшись. Заболел? Любовью, разве что. Давно уже, незыблемо, навеки. А теперь стоит как вкопанный и сжимает в руках то, что осталось — кулон больно впивается в ладонь резными краями, оставляет отпечаток.       На телефон приходит сообщение с глупыми смайликами, которые так обожает вставлять Сатору всегда и везде.       09:41 Daddy's_Princess:       "Мы еще не взлетели, а я уже хочу обратно к тебе. Это лечится? :/"       Итадори хмыкает себе под нос, печатает и стирает, а потом отправляет так, как есть:       09:41 Prince:       "Лечится. Тебе всего лишь нужно меня обнять, принцесса. Когда прилетишь обратно, я заобнимаю тебя до смерти"       09:42 Daddy's_Princess:       "Без поцелуев не умру, ты подаришь их мне при встрече, а потом обнимай сколько хочешь ;)"       09:42 Prince:       "Сколько угодно"       Больше ничего не пишет, понимая, что он отключил телефон. Цепочку он весит на шею, разглядывая в лучах такого необычайно яркого солнца резные края кулона. Обычный, на первый взгляд, но надпись на нем принадлежит лишь ему: "Я люблю тебя", а на обратной стороне: "Юджи".       Шум, голоса, запахи, время: все теряет свой смысл, ведь в это мгновение его сердце делает резкий кульбит, а слезы — чёртовы слезы — оседают на щеках как-то слишком быстро.       Целуя кулон, он шепчет лишь три слова в ответ, будто тот, кто подарил ему это, услышит.       Неужели полгода такие долгие?