Моя прекрасная принцесса

      — ...Поэтому нам важно закончить к завтрашнему вечеру, — вещает довольный голос Мей Мей, затем раздаётся хлопок в ладоши, и Сатору вздрагивает, поднимая расфокусированный взгляд на женщину. — Сатору, солнце, мы не спим на совещании — мы в нем участвуем, — её мягкая улыбка и добрый прищур лисьих всего лишь маска. Она обходительна с ним и уступчива до тех пор, пока его лицо и популярность приносят ей деньги. Её тяжёлый, поистине терпеливый вздох выдаёт страдание и лёгкую злость — он лажает пятый день на съёмках и успел поскандалить со всеми визажистами, которые над ним работали. Не нравились и причёски, надоевшие своей однотипностью, и макияж, приклеенный клоунской маской на лицо: "радуй народ, улыбайся и молчи, где нужно — большего от тебя не требуется" — читается в её жадном до хрустящих купюр взгляде. Сатору — всего лишь марионетка в руках богатых толстосумов и СМИ, пустая и красивая кукла, у которой нет ни чувств ни эмоций. Почему подобное раньше им так успешно игнорировалось? Почему сейчас хочется послать все и улететь обратно?       Устал?       Надоело?       Ответ находит на заставке собственного телефона, где видит насквозь мокрых, но счастливых его и Юджи, это фото он сделал в каком-то случайном кафе, куда они прибежали, потому что начался сильный ливень. Сатору все жаловался тогда, что замёрз и успел намочить свои новые кроссовки за пару сотен баксов, а Итадори хмурил брови и кусал того в плечо — всего лишь баловство, прикрывающее заботу и беспокойство. В тот же день они бегали, как придурки, под этим самым ливнем и много смеялись, а потом целовались под навесами, вылавливая осуждающие взгляды прохожих. Вечером его кутали в гигантское пуховое одеяло, совали чашку горячего чая в руки с неизменным принтом собак и включали все "самые тупые комедии", на которые пал выбор. Сатору засыпал и просыпался в чужих объятиях под привычное "я тебя люблю", окутанный родным запахом горького шоколада; тонул в заботе, ранее неизвестной; в Токио с Юджи он был собой, без многочисленных масок и ужимок. Годжо был самым счастливым человеком на планете.       Здесь его окружает скверна, здесь атмосфера давит конкуренцией и злобой, здесь люди серьезные и холодные. Он прибыл сюда работать, но не может, потому что физически больно выжимать из себя уверенность, ему хочется спрятаться в тёплых объятиях и запахе горького шоколада, пока на ухо шепчут как любят и обожают его настоящего: местами неуверенного в своей правоте; боящегося монстров из ужастиков; не умеющего нормально готовить; любящего напевать Рианну в душе. Здесь никому нет дела до того Годжо Сатору, ведь им важна лишь красивая модель и улыбающаяся кукла.       Он огорчен тем, что был так долго слеп, намеренно закрывал глаза на происходящее и чуть сам не стал подобным отребьем.       — Что ж, на этом совещание заканчивается. Есть вопросы? — обращается Мей Мей ко всем, но смотрит почему-то на него. — Сатору?       — Нет.       — Думаю, пора сворачиваться, — вечно пунктуальный Нанами бросает безразличный взгляд на свои часы и первым встаёт из-за стола, следом подрывается Хайбара, хватает папки и, улыбнувшись, со всеми прощается; Мива отрожно несёт стаканчики с кофе, едва не облив им сматернувшуюся Утахиме, и только Сатору Мей Мей просит остаться на приватный разговор, мягко усаживая его обратно в кресло. Он успевает заметить стоявшего в дверном проеме Гето, прежде чем она закрывает перед ним дверь и садится напротив, доставая какую-то папку из ящика. Шуршание бумаги и тягучее молчание нервируют, Годжо перебирает пальцами браслет и смотрит под ноги, не зная, что сказать и с чего начать — женщина начинает за него.       — Сатору, — ласково зовёт его и вытаскивает пару фотографий. — Я знаю, что твои родители отправили тебя учиться не просто так, и они лично заверили меня, что твоя карьера никак не прервется, пока ты усердно учишься, — фотографии в её руках — свидетельство его аддикции, его огромной слабости, от которой нет панацеи. В её руках снимки Итадори Юджи, человека, чьё появление отбило все желание тут находиться. Он знает, к чему она клонит. — И я могу понять твоё увлечение этим молодым человеком, — она говорит с ним, как с разбалованным ребёнком, дорвавшимся до свободы от родительского контроля. Она думает о его любви, как об очередной игре в "кошки-мышки", в её глазах он просто глупец и никак иначе. — Но, пойми, твоя репутация на кону, ты не можешь просто бросить все и уйти, а потом вернуться — это так не работает, ведь за тобой следят, тебя любят и обожают. СМИ готовы рвать глотки всем, и в тебя они тоже вцепятся, если оступишься. Власть — это рубашка из огня, Сатору, не забывай об этом, ты знал куда идёшь.       — И что ты предлагаешь? Бросить его? Я не стану этого делать, Мей Мей, — он почти рычит от ярости, сминая в кулаке исписанный лист бумаги, понимает, что сейчас в проигрышном положении именно он, как дикий зверь, загнанный в клетку. В этот момент Годжо показал ей свою слабую сторону, которую раньше никто не видел, Сатору показал ей даже больше, чем стоило, и это плохо.       — Ну что ты... ты можешь встречаться с кем угодно, только помни, что ты — общественное достояние, — хохочет она и закрывает папку, вытаскивая последний козырь из рукава. Ее насмешка не более, чем строгий ошейник с острыми шипами, что впиваются в его горло и душат в стальной хватке истины — он сам решил вернуться, значит, обязан играть по правилам этого общества либо уйти навсегда. — Эти фотографии не попадут в чужие руки — мне пришлось их выкупить, но впредь будь бдительнее. Я закрываю глаза на твои интрижки до тех пор, пока ты приносишь пользу, уж прости, но такова реальность, — все такая же уверенная в себе она встаёт из-за стола и открывает дверь, чтобы уйти, но напоследок оборачивается и добавляет: — Советую тебе взять себя в руки и начать делать то, что должен — работать. Ты же ради этого сюда вернулся, не так ли? — цокот её каблуков забивает последний гвоздь в крышку гроба.       Гето встречает тёплыми объятиями, на короткое мгновение дарит покой и умиротворение, подхватывает его сумку и провожает до автомобиля, совсем не подозревающий о том, что творится в белокурой голове. Сугуру, несомненно, хороший друг и отличный человек, но Сатору так сильно раздражен чужим присутствием, что огрызается и язвит, делая и без того накаленную обстановку ещё хуже.       — Как прошла беседа? Мей Мей опять была строга? — он выруливает с парковки и выезжает на дорогу, все такой же тёплый и мягкий, не реагирующий на чужую злость и агрессивные выпады. Гето выдерживает паузу, не услышав ответа, а потом сворачивает куда-то и останавливает автомобиль. — Я хочу показать тебе одно место, которое нашёл, пока тебя не было. Сходишь со мной?       — Сугуру, я так устал, поехали домой, — умоляет он, в тайне заинтригованный небольшим сюрпризом — его друг любил устраивать подобное, зная, как это влияет на самого Сатору, будь тот уставшим или грустным, и что-то в Годжо тихо просит поддаться, дрожит в предвкушении и воет, ведь его купают во внимании. — Ладно, — сдаётся и ловит искреннюю улыбку. — Показывай свое место.       Ему услужливо открывают дверь, подают руку, пока он вылезает из автомобиля, и ведут в неизвестном направлении вдоль улиц и тихих переулков. Ласковый закат окрашивает дома в алый, наделяет какой-то завораживающей мягкостью, не присущей этому чопорному, надменному городу. Сатору чуть сильнее сжимает чужую ладонь и следует дальше, вглубь лабиринта из камней и стали, и друг с радостью потакает ему, переплетая пальцы. Их встречают яркие огни Чайна-Тауна, бумажные фонари над головой притягивают взгляд — он был здесь не единожды, но почему-то именно сейчас ему кажется, что видит их впервые, потому позволяет себе замедлить шаг и сменить его на мягкую поступь.       — Здесь есть тематическое кафе, где подают неплохие блюда, — Сугуру замирает рядом, прижимаясь горячим даже сквозь рубашку плечом к его и осторожно тянет за собой. — Ты в последнее время отказываешься от походов в рестораны, поэтому я подумал, что тихое кафе будет для тебя отдушиной, — эти чуткость и попытки подстроиться поднимают в Сатору небольшую волну щемящей благодарности и горького сожаления, ведь собственными руками был готов оборвать все связи с ним ради счастья. Он робко тянет губы в улыбке и вздыхает — все-таки Годжо невероятно скучал по их общению.       — Спасибо, мне действительно этого не хватало, — до странного дрожащий шёпот срывается с губ, Гето только усмехается и тащит за собой дальше, пересекая улицу и заворачивая за угол. Там, в тишине проулка, он различает едва слышные отголоски музыки и чужого смеха, звон посуды и редкие разговоры. Сугуру привёл его в то место, где атмосфера покоя витает в воздухе, открыл перед ним дверь и впустил в обитель абсолютного комфорта. Он мог бы назвать здесь все уютным, по-домашнему тёплым, но тело все ещё помнит настоящий уют чужой квартиры, где кружили запахи выпечки по утрам, горячего зелёного чая, который Сатору пил постоянно, и их с Юджи феромоны, пропитавшие каждый уголок.       — Пойдём за самый дальний столик, там будет потише, — Гето осторожно хватается за плечи и подталкивает застопорившегося Годжо, галантно отодвигает стул, садится напротив и подаёт лежащее на столе меню. — Есть особые пожелания? — спрашивает и смеется, когда видит на озадаченном лице вопросы и неуверенность — блюда здесь на любителя, но они неплохие. — Я мог бы попросить приготовить тебе что-то более простое либо посоветовать, исходя из твоих вкусов, — а сам подаётся вперёд и пальцем опускает меню в чужих руках пониже, чтобы рассмотреть знакомый излом нахмурившихся бровей и отблески огней в голубых глазах. Годжо задирает голову и глупо хихикает, понимая, что абсолютно бессилен, потому просит помощи, и Сугуру охотно подсказывает, делится впечатлениями и легко шутит, возвращая его в привычное состояние безмятежности и покладистости.       В такие моменты Сатору мягок, шутит в ответ, из его взгляда пропадает глубокая задумчивость, а движения становятся раскованнее, проще, без той топорности и зажатости, которые наблюдал по приезде. Что-то в груди откликается на этот задор, хочется шутить больше, открыто флиртовать, альфа внутри доволен — порыкивает от восторга, мечется от радости, ведь омега перед ним чувствует себя в безопасности. Черные провалы глаз неустанно анализируют, чертят хаотичные линии от уголков мягких губ до острого подбородка, беспрепятственно опускаются ниже, задерживаясь на изящной непомеченной ничьими укусами шее, мягкой и шелковой — знает, ведь сам касался в юности, обрабатывая рану от поцарапавшей его кошки. Сатору хочется ласкать везде, ждать ответных сигналов, искупать в роскоши и показать все те песни, ему посвященные — Сугуру написал таких уже девять, в каждой скрытый смысл под тонной эпитетов и речевых оборотов. Там то, что не передать простыми словами, в каждой ноте часть души, кусок жизни, проведённой в вязком одиночестве за ожиданием возвращения. Гето переполнен любовью, преисполнен нежностью и острой необходимостью открыться, прошептать в губы то, что услышит только тот, кому адресовано. Гето хочет чего-то, что пока ещё не доступно для понимания из-за каши из мыслей в собственной голове, где каждая разбегается под давлением бушующих гормонов. Гето хочет...       — У меня что-то на лице? — спрашивает неожиданно Сатору и касается щеки, желая стереть, по-видимому, то, на что так пристально смотрит друг. — Всё стёр? — Сугуру выплывает из фантазий медленно, фокусирует внимание на собственных руках, сминающих салфетку, и только потом поднимает глаза на удивленного омегу, что решил взглянуть в зеркало и убедиться в чистоте лично. — Тут действительно вкусно готовят, нужно будет прийти сюда снова. Как думаешь?       — Сколько угодно, — и заслышав знакомую мелодию встаёт из-за стола, чтобы наклониться и подать руку ошалевшему Годжо. — Потанцуем? — не думает над тем, как странно выглядит со стороны — он подхвачен эмоциями, действует на голых инстинктах, ему необходимо сделать хоть что-нибудь из этого, чтобы они не разорвали его в клочья. Потому рука находит чужую из упрямства, тащит за собой, и Сатору в его объятиях возмущённо пищит, хватаясь пальцами за рубашку на плечах.       — Сугуру, я не думаю, что...       — Просто подари мне один танец, прошу, — и тот не находится что ответить, послушно позволяет себя прижать, желая вырваться и сбежать, тело сопротивляется на автомате, напрягаются мышцы, а в голове становится звеняще пусто. — Помнишь, как нас в детстве родители в пару вечно ставили? Ты тогда топтал мне ноги и постоянно возмущался, что не любишь танцевать, — хохочет и делает круг, даже не подозревая, что Сатору танцевать любит. Прижиматься щекой к крепкому плечу, тереться носом о шею, пока горячие ладони гладят талию сквозь ткань чужой футболки, которые он приноровился таскать из шкафа Итадори. Он в красках помнит тот вечер, проведённый в компании тихой музыки и льющегося из открытого окна лунного света, сквозняк мягко ласкал их ступни, пока Сатору смеялся, путаясь в ногах, под чужое беззлобное ворчание. Помнит ветер в волосах, — там же были и узловатые пальцы — помнит все поцелуи и трек, идущий на репите, снова и снова.       Снова и снова.       Этот танец не тот, не с тем, не в том месте и не под ту музыку — отторгающе странные обстоятельства, столкнувшие его в пучину отчаяния и печали. С Сугуру приятно, с ним тепло местами, но это бесконечно далеко до неистового жара в груди, до искренних смеха и улыбок, скрывающих под собой невероятное количество любви. С Сугуру не хочется танцевать часами напролет, нет желания делиться сокровенным, личным, хотя пару лет назад он охотно рассказывал все, что посещало его голову — каждая идея находила место в словах, которыми осыпал с утра пораньше по телефону, днем — за обедом и вечером — в ресторане. Сугуру друг, не любовь всей его жизни. Сейчас они делят на двоих иные впечатления, дружеские, но почему же отталкивает столь сильно? Дело в том, что он альфа? Что в каждом движении и слове мерещится скрытый подтекст? Не будь Гето альфой, все было бы иначе? В чем же дело и почему так непонятно? Сатору думать не хочет совершенно, но мысли уже приходят, от самых банальных до невероятно сложных.       Был ли у них шанс выйти на новый уровень отношений? Пресечь границу шаблонного, пойти навстречу друг другу и открыться так же, как он открылся перед Юджи? Наверное, причина в том, что он изначально не видел в Гето того, кем он мог бы стать сейчас, не сложись обстоятельства иначе. И пусть же все остаётся так же, на том же привычном ему уровне, а остальное он гонит прочь и, расслабляясь в объятиях, устало льнет лбом к плечу. Запах сигарет и кофе терпким шлейфом врывается в лёгкие, горчит на корне языка — от любимого шоколада нет ни ноты, непривычно, глупо почему-то.       — Помню, — говорит. — Ты тоже танцевать не умел, но нас упорно пытались научить, только смысл, если мы оба так и не смогли понять даже азы, — улыбается, вспоминая, как на школьном балу едва не перегрызлись в глупой ссоре, уставшие терпеть друг друга. Чуть до драки не дошло, пока их не разняли и не развели по углам, и на следующий же день Сугуру пришел мириться первым, подарил плитку шоколада и предложил обучаться самостоятельно, а Сатору неохотно согласился. И в течение недели они были не больше чем партнёрами по танцам, изучали друг друга с новых сторон, пытаясь подстроиться под чужие особенности, оба открывались и строили себя заново, показывая тем самым, что доверяют. Именно в тот момент их дружба обрела осязаемую форму в виде двух парных браслетов и немой клятвы быть вместе, держась друг за друга даже в тяжелых ситуациях. Им было десять, когда зародилось нечто большее — броманс, узы которого крепли с годами. — К слову, танцевать ты так и не научился, — смеётся, запрокидывая голову, когда Гето неловко оступается при повороте, но все ещё продолжает крепко держать его, прижимая к груди.       — Иди ты, — огрызается тот скорее из привычки, нежели обижая, и льнет щекой к макушке, где запах ванили путается в волосах, вдыхает осторожно и неохотно отлипает под финальные аккорды их музыкального сопровождения. Почему-то вокруг становится оглушающе тихо, словно все звуки исчезли, оставляя наедине только их, но то было ненадолго.       Хлопки раздаются неожиданно, заставляя их отпрянуть друг от друга и обернуться — люди, сидящие неподалёку от них, наблюдали за этой сценой, считая данное действо актом единения двух влюблённых. Сатору глупо прикрывает лицо руками и ретируется на улицу, чтобы осознать произошедшее, пока Сугуру оплачивает счёт — здесь нет ничего такого, но за рёбрами отчаянно ноет и просит о помощи, воет задушенно в извинениях. Годжо считает себя мерзким предателем, позволившим себя коснуться не тому, пусть и друг это, который пригласил на танец по доброй воле. Ничего не значащий контакт придал окраску измены в этот дивный вечер, и он чувствует, как земля под ногами содрогается. Он поддался чужому очарованию, захотел вспомнить молодость, когда танец с Гето значил простое любопытство, где не было подтекста и скрытого смысла, ведь они были детьми, гонящимися за экспериментами. Они давно выросли и стали мыслить иначе, теперь простое касание может выглядеть не так, ранее сказанные слова кажутся другими, а медленный танец — нечто сокровенное, то, что делят обычно влюблённые друг в друга люди.       Сугуру выходит вовремя, спотыкается взглядом о чужую фигуру и снисходительно улыбается.       — Да забей ты, это ж просто танец, — ерошит мягкие пряди и заглядывает в глаза, пока в груди бушует гнев — у Сатору внутри есть рычаг давления, что не позволяет ему переключиться на другого альфу, и рычаг этот — Юджи, тот, кому лицо хочется разбить в кровавое крошево. Он мешает, чертово бельмо на глазу, от которого хочется избавиться как можно скорее, но рано пока рыпаться, сейчас целью является отвлечение от главной проблемы, ослабление бдительности и осторожное наступление. Рычаг внутри Сатору сломать под силу только ему, потому не давит и дружески ему улыбается. — Ты чего так загрузился?       — Устал, наверное, — тихий вздох глушит сразу же, не давая себе показывать слабость даже другу. — Сегодняшнее совещание меня вымотало, Нанами бесит сильнее обычного, а отсутствие Иёри напрягает. Когда она из Бристоля возвращается? — лёгкое отношение Сугуру к сложившимся обстоятельствам расслабляет — он не видит подтекста там, где видит его Годжо. Накрутил черт-те что в голове, потому что боится оступиться, совершить непоправимое, после которого Юджи отвернется навсегда. Сатору самостоятельно возвел вокруг себя своеобразный ментальный щит, бесконечную пропасть, куда падают все, кто пытается её пересечь. Гето тоже попадает под раздачу, связывая себя с ним узами дружбы. Возможно, со временем страх исчезнет, и он сможет свободно общаться с ним на равных, но, пока Юджи рядом нет, Сатору постоянно бдит, не смыкая глаз.       — Через неделю, сказала. Соскучился?       — Конечно, хочу скорее увидеть её хмурую рожу, — лыбится довольно и расслабляется окончательно.       Звонок раздаётся тогда, когда он садится в авто, хмурится нервно, сжимая в руках телефон, что замечает сам Гето и тоже напрягается.       — Кто там? — спрашивает осторожно, в тайне надеясь, что это не сраный Юджи.       — Отец, — у отца Сатору тенденция звонить выпадала исключительно на особые дни — праздники и завершения показов. Он не утруждал себя задачей интересоваться жизнью сына в любое другое время, занятый под завязку и разъезжающий по вечным командировкам. С чего вдруг такое снисхождение именно сегодня — вопрос с подвохом. Годжо мнет край футболки, вытирая потные ладони, и жмёт "зеленый". — Слушаю.       — Сатору, мы ждём тебя сегодня на ужин, — властный тон прорывается даже сквозь динамики, леденя душу и заставляя немо подчиняться. Он не любил ни разговаривать с ним ни слушать то, о чем тот толкает свои речи, отец был грубым по отношению ко всем, кроме папы, которого берег, как зеницу ока. Рин же был полной его противоположностью — мягкий и уступчивый, деликатный в любом вопросе, касающегося Сатору и своего мужа. Папа был единственной связующей нитью между ними, и Годжо-младший любил его больше всех на свете. — Рин желает тебя видеть, потому сегодня в девять ты приедешь, — не вопрос — сплошная констатация факта, не требующая отлагательств, и ему придётся приехать, иначе все банковские карты будут заблокированы. Вот он, строгий глава семейства Годжо и директор крупнейшей инвестиционной компании в стране — на деле никудышный отец, попытки в адекватное воспитание которого заканчиваются там, где начинается нормальная родительская забота. — Надеюсь, мы друг друга поняли, — звонок обрывается и Сатору позволяет себе дышать, стискивает кулаки до боли и откидывается назад, прикладываясь затылком о подголовник.       — Один ужин, и ты будешь свободным, — Гето говорит мягко, подбирает слова так, чтобы не разозлить рассерженную омегу ещё больше — тема отца поднималась ими лишь пару раз, после чего он осознал, что ступает по минному полю, потому замолкает сразу же, как только видит полный ненависти взгляд. С Каташи Годжо Сугуру познакомился через своих родителей и с первой встречи понял, что имеет дело с человеком, внушающим страх одним своим видом. Но, несмотря на строгость, к самому Гето он относился сносно, приглашая в гости каждый раз, как появлялась возможность. Присутствовал на ужинах он часто и каждый раз чувствовал в воздухе запах напряжения между отцом и сыном, сжимал руку Сатору под столом и почтительно кланялся на любое слово главы. Отец Гето был партнёром по бизнесу, торчащим сутками напролет в своём кабинете и перебирающим скучнейшие бумажки, а мать вела разгульный образ жизни, пока их сын проводил время в семействе Годжо — они стали для него роднее собственной семьи, принявшие в свой круг, на удивление, радушно. И как бы Сатору Каташи ненавидел, у Сугуру тот вызывал уважение. — Я отвезу тебя, — вздыхает и заводит мотор, не рискуя разводить напряжение ещё больше.       В тишине салона неуютно настолько, что хочется открыть дверь и выйти на полной скорости автомобиля — вот как сильно не хочет возвращаться в то место, называемое родным домом только фигурально. Годжо буравит капли дождя на стекле тяжёлым взглядом и громко цыкает, желая приложиться лбом о что-нибудь твердое, Гето рядом даже не отсвечивает, смотрит исключительно вперёд и задумчиво хмыкает.       — Мне забрать тебя после ужина?       — Нет, езжай домой, — отвечает, по привычке скуксившись. — Что-то мне подсказывает, что я останусь на ночь, — и снова замолкает, когда понимает, что тема себя исчерпала. Друг понимающе кивает, сворачивает налево, выруливая на гладкую дорожку чужого поместья. Сквозь кованые ворота Сатору видит знакомые черты треклятого фасада, коринфские колонны величественно возвышаются над каменными ступенями, вынуждают сжаться на сидении подобно мальчишке — в детстве он думал, что одна из них обязательно отколется и обрушится на него, погребая под своими тяжёлыми обломками. Сейчас территория внушает другой страх — страх остаться здесь навсегда, становясь в будущем наследником поместья, выйти за того, кого не любит, и обнаружить себя заложником золотой клетки, где все душит своей фальшью, а Юджи останется далеко позади, как мечта, которой не суждено сбыться. Сатору лучше сдохнет, чем позволит засунуть себя в подобные условия. — Увидимся.       — Сатору, — зовёт Сугуру, как только тот собирается выйти, и хватает за руку, переплетая пальцы. — Обязательно позвони, если решишь уйти, я заберу тебя, — Годжо щурится и падает в чужую грудь лицом, восстановиться пытается, собраться с мыслями и зайти туда, где все кричит о роскоши, но на деле является пустышкой, ведь статус — не равно идеальность во всем, то касается и любви. Родители Сатору, может, и любят друг друга, только отцовская любовь на него не распространяется. — Слышишь?       — Слышу, Гето, — шепчет. — Прекрасно тебя слышу, — хлопает по плечу напоследок, будто навсегда прощается, и выходит на улицу, ветер неприятно хлещет в лицо, но он упрямо стоит возле двери и ждёт, когда серебристый Lexus свернёт за угол, после чего жмёт на звонок и через несколько секунд ему открывает дворецкий Иджичи — славный бета, шуганный немного, но, тем не менее, свои обязанности выполняет отлично.       Он суетливо шагает назад и позволяет войти в зал, освещенный огромной тяжёлой люстрой — Сатору боялся и её, все так же думая, что она свалится ему на голову, и его кровь растечется огромной алой лужей по белому мраморному полу. Откуда столько страшных мыслей было в одном маленьком ребёнке, ответ сейчас не найдёт, как и не находил его тогда, перебегая зал по дуге. Сатору много чего боялся в этом доме: от люстр, опасно свисающих под потолком, до обеда, поданного к столу, считая его отравленным. Возможно, виной тому байки знакомых о завистниках, которые непременно желают смерти всему роду, отравляя еду, или фильмы о жестокой каре спутницы-Смерти, ходящей по пятам за неудачливыми героями, что он тайком смотрел по ночам, пока родители спали. По привычке ноги сами ведут его по нужной траектории — пройти вдоль стены, плечом касаясь гипсового пьедестала в самом углу, где стоит горшок с цветком; свернуть направо; преодолеть пять шагов до панорамного окна, напротив которого расположилась крутая винтовая лестница, ведущая на второй этаж; огладить пальцами деревянные перила и ступить за порог огромной гостиной, наконец считая себя в безопасности. Годжо ловит себя на этом ритуале каждый раз, как появляется здесь — глупо, но необходимо как воздух, ведь, если ритуал будет испорчен, придёт та самая Смерть из фильмов и уронит на него несколько килограмм острейшего стекла, которым усыпана люстра.       — Ужин уже подан к столу, Ваши родители ожидают Вас в столовой, — мямлит Киотака и поправляет очки, желает проводить, но Сатору взмахом руки прогоняет прочь и сам идёт навстречу тяжёлой ауре, что даже с расстояния лупит по дрожащим ногам, заставляя прогнуться и пасть на колени.       Там, за огромным столом в окружении камней, стекла и золота, восседает Каташи Годжо, по правую руку от него находится его муж — Рин. Все такой же нежный даже на вид, пальцы его облепляют золотые кольца, а на запястьях висят дорогущие браслеты с камнями в несколько карат — такая бездарная атрибутика, показатель роскошной жизни, которые его папе совершенно не идут. Но сметь сказать что-то против, значит, оскорбить и унизить, потому Сатору молча проглатывает слова и делает первый несмелый шаг вперёд, моментально присыхая к полу, когда голос отца отражается эхом от стен:       — Сатору, здравствуй, — басит тот и хрипло смеётся чужому ступору. — Присаживайся, — разрешает, понимает он, отодвигает стул напротив и моментально тонет в его мягкой обивке. Атмосфера меняет тон только в момент разговора папы, который от радости позволяет себе улыбнуться сыну и сжать руку мужа в своей.       — Как идут дела с учёбой и работой? Тебе не тяжело, милый? — абрис его лица обрамляет длинная чёлка белых волнистых волос, собранных в пучок, откуда торчит золотая спица с цепочкой на конце, он заправляет пряди за ухо и показывает новые серьги — Каташи не жалеет денег на него, покупает все, чтобы его муж чувствовал себя комфортно, чтобы чувствовал себя нужным и любимым, ведь любовь отца измеряется исключительно в деньгах. Мерзко настолько, что тошнит, не лезет в горло даже кусок сочного стейка в его тарелке. — Расскажи, нам очень интересно послушать, — заинтересован в успехах сына только Рин, прекрасно осознающий свою ложь, но тактично о ней умалчивающий, чтобы не нагнетать. — С кем познакомиться успел? — вопрос с явным подвохом, дальнейшая беседа будет зависеть от того, что скажет сейчас, поэтому молча обдумывает и взвешивает каждое ещё пока не успевшее слететь с губ слово. Скажет о Юджи — будет моментально похоронен здесь навсегда, ведь отец подобного не потерпит.       Сатору делает выбор в пользу полуправды — не надо выдумывать и поддерживать ложь в первозданном виде постоянно:       — Завёл новых друзей, — вяжет слова осторожно и смотрит исключительно на отца. Ложь подкрепленная раскрепощенностью — лучшая тактика, потому Годжо-младший берет в руки нож с вилкой и отрезает кусок стейка, вкладывая тот в рот. Откидывается на спинку и всеми силами делает вид, что ведёт непринужденную беседу, а не сидит на допросе под светом единственной лампы. — Мегуми и Нобара — неплохая пара, — акцент на последнем слове, чтобы даже намёка не было на связь в любовном плане.       Почему он так изгаляется? Каташи Годжо прилагает немало сил на то, чтобы свести его с кем-то особенным, дабы поддерживать внутри компании гармонию, проще говоря — фиктивный брак, позволяющий обеим сторонам сосуществовать вне конфликта — удобно и просто. Только Сатору оно даром не нужно, причина ненависти к отцу в том и заключается — он не хочет принадлежать другому человеку просто из-за пары подписей и печати на бумаге, подтверждающих мирный договор. Он ненавидит эту идею от начала и до конца, презирает в корне саму мысль о подобном.       — Мы неплохо проводим время вместе, — улыбается миролюбиво, запивая едкую горечь соком. Больно осознавать, что так нужно — врать родителям и Юджи, чтобы оставить все как есть, вопрос в том, надолго ли это? — А что насчёт работы, то все на мази: я вернулся в привычную колею и не жалею об этом.       — Чудесно, что все так складывается, мы рады за тебя, — папа хлопает в ладоши и перекидывается с отцом взглядами, совершенно не подозревающий, как сильно душат его собственные слова, как мерзко находиться здесь при таких обстоятельствах, и как непреодолимо тот желает испариться в ту же секунду. Прижаться носом к горячему плечу и рыдать до тех пор, пока не уснёт, а на утро ему подадут завтрак в постель со словами: "доброе утро, принцесса".       Следующий кусок стейка застревает в глотке, потому что феромоны, застигшие врасплох, ударяют безумной дозой ярости, на лице отца оскал дикого зверя, в руках — нож, который он втыкает в стол и подрывается с места.       — Ложь! — орёт он, роняя тарелки, Рин вздрагивает и встаёт следом, величайшим чудом удержавший того рядом с собой. — Решил крутить шашни за нашей спиной с каким-то отбросом? — Сатору дрожит, как осиновый лист, когда видит злосчастные фотографии, которые Мей Мей держала в руках каких-то несколько часов назад — чёртова предательница подстроилась под отца. И почему он сразу не допетрил, что за сумму покрупнее та готова отдать себя с потрохами? Продалась ему за пару стопок шелестящих купюр, а теперь сидит и пересчитывает их у себя в квартире.       — Каташи, прошу, успокойся, — папа держит его за руку, почти воет от боли, когда её сжимают. У Сатору каша в голове и страх быть уничтоженным гневом этого ужасного человека, он оседает на стул и удачно фокусирует внимание на тарелке, что летит в его сторону, уворачивается спонтанно, на инстинктах. — Сатору, я не понимаю, объясни, в чем дело? — визжит истерически, продолжая стоически терпеть агонию горящего запястья.       — Связался с мальчишкой, который ободрать нас решил! О чем, черт возьми, ты думаешь? — гнев не стихает даже под опекой Рина, кипит в венах раскаленным золотом, лицо его кривится и краснеет от ярости, а Сатору видит истинную личину, страшную, как сам Ад, как те твари из ужастика, который смотрел с Юджи на сеансе. Настоящий монстр перед ним — надевший шкуру Каташи Годжо, и он в разы хуже. Смерть из фильмов пугливо прячется в провале открытого окна, учтиво отступает.       — Я... Но я не хочу всю жизнь жить, как птица в клетке! — рычит и сам, подаваясь навстречу ужасу, глядит страху в глаза и кричит до боли в горле. — Я ненавижу тебя и твои идеи! Ненавижу мысли о том, что буду в браке с человеком, которого, возможно, тоже возненавижу, как и возненавижу собственного ребёнка! Не так ли, чертов папаша? — алая пелена перед глазами застилает обзор, непонятное марево рябит и вызывает жжение и зуд, он смаргивает злые слезы и лупит ладонью по столу. — Ты всегда указывал мне, что делать и как лучше жить! Но что ты вообще понимаешь, когда не видишь дальше собственного носа, ублюдок? — пощечина прилетает не от него, а от папы, вздрогнувшего от осознания сотворенного.       — Не смей так говорить, слышишь? — всегда тихий и спокойный, сейчас впервые отчитывает его за слова, сказанные в порыве гнева. — Не смей. Мы все стараемся ради твоего блага, и ты это знаешь, — он сам себе не верит, кажется, находит все это по-настоящему глупым, но бесконечная любовь к мужу заставляет выгораживать до конца. — Я желаю тебе счастья, так что даже не вздумай ещё раз выражаться так, — ужасно несправедливо, любовь, принявшая уродливую форму зависимости, сделала из него глупца, повернутого на чужой идеологии. Каташи — всего лишь раковая опухоль на здоровых клетках семейных ценностей, которые теряют свою силу день за днем; ошибка природы, решившая изгляться над всеми, кто попадётся под руку. Такому уродству нет места в его жизни, думает горько и язвительно улыбается.       — Тогда, — обвинительно тычет в него пальцем. — Ты ничем не отличаешься от него самого, мне просто мерзко присутствовать рядом с вами, — он вылетает из столовой, прытью несётся наверх, где находится его комната, и запирает дверь, слушая громкий вопль отца и рыдания папы. Сползает спиной по стене и устало приваливается головой о тумбочку, пару раз приложившись для профилактики.       Вернуться сюда было ужаснейшей ошибкой, за которую он расплачивается ценой своей судьбы. Прав был Юджи, когда говорил, что все это неправильно, и позвонить бы, долго умолять простить и попросить о помощи — он бы прилетел в тот же день, он уверен, горы бы свернул, чтобы забрать и успокоить, укутать в объятия и закрыть от всего мира. Сатору хочет к Юджи невероятно сильно, чтобы быть в порядке только с ним, но позвонить ему сейчас — разбередить раны и заставить выть от беспокойства, поэтому решает уснуть, чтобы на утро свалить домой к Гето и вывалить на него свою боль, которую тот непременно заберёт.       Звонок, поступивший от Юджи, уже не видит, засыпает мгновенно и крепко, а сообщение, прилетевшее следом, гласит:       10:11 Prince:       "Нам надо поговорить"